<%@Language=VBScript%> Миссионерские отделения Казанской духовной академии – востоковедческие центры дореволюционной России

Миссионерские отделения Казанской духовной академии – востоковедческие центры дореволюционной России

М.З. Хабибуллин

Казань занимает особое место в истории отечественного востоковедения. Уже в первой половине XIX в. Казань становится одним из центров организации изучения восточных языков и мусульманского Востока в России. Один из основоположников казанского университетского востоковедения, О.М. Ковалевский, в «Кратком обозрении хода и успехов преподавания азиатских языков при Казанском университете» отмечал, что Казань «в последнее десятилетие… после столицы, приобрела известность как рассадник азиатской учености» (1).

Ученые Казанского университета были пионерами в изучении ислама в России. При философском факультете этого вуза с 1828 по 1855 гг. существовал единственный в стране восточный разряд. Он имел кафедры арабского и персидского, турецкого и татарского, монгольского языков, китайскую, санскритскую и армянскую кафедры (2). К 1835 г. Казань «в лице университета сделалась тем, к чему она была естественно предназначена своим географическим и экономическим положением – центром ориентализма» (3). На это также указывала Е.В. Колесова: «Именно в Казани изучение инородческих языков в практических миссионерских целях сменилось более серьезными научными исследованиями в области языкознания, религиоведения, истории, этнографии азиатских народов России и оформилось в миссионерское востоковедение» (4).

В 1840 г. журнал «Отечественные записки» констатировал: «Всем известно, что восточное отделение философского факультета в Казани есть не только первое между русскими учебными заведениями…, но даже занимает одно из почетных мест в кругу подобных заведений и ученых азиатских обществ всей Европы. Взгляните на страницы парижского и лондонского «Азиатских журналов» – там увидите, как думают в Европе о казанских ориенталистах, богатых своими знаниями, но издающих свои дельные сочинения без шума, без неистовых возгласов, которыми иные-прочие хотят поддержать свои сочинения по части Востока» (5). Именно в первой половине XIX в. формируется высшая востоковедческая школа в Казанском университете. Главной особенностью стало складывание и развитие системы отечественного востоковедческого образования и науки о Востоке в Казани и в целом важного востоковедческого центра в России.

Начало формирования казанского университетского востоковедения XIX в. связано с университетским уставом от 5 ноября 1804 г., который предусматривал на словесном отделении введение должности профессора восточных языков и лектора татарского языка, и с указом Александра I от 10 июля 1807 г., по которому доктор философии и профессор Ростокского университета Х.М. Френ (Х.Д. Френ) (1782-1851 гг.) был назначен ординарным профессором восточной словесности в Казанском университете (1804-1817 гг.) (6).

В 1835-1837 гг., согласно положениям «Общего устава императорских Российских университетов», основные курсы восточных языков – арабский, турецко-татарский, персидский и монгольский – были объединены в разряд восточной словесности философского факультета Казанского университета (7).

В первой половине – середине XIX в. разряд восточной словесности Казанского университета становится учебным и научным центром изучения истории и культуры народов мусульманского Востока. Этот период связан с истоками и развитием научных дисциплин – тюркологии, иранистики, арабистики, исламоведения. Страны зарубежного мусульманского мира – Османская империя, Персия, Арабский Восток и регионы традиционного распространения ислама в Российской империи (Поволжье и Приуралье, Кавказ и Средняя Азия, Крым) стали объектом исследования в трудах и статьях казанских университетских востоковедов – Х.Д. Френа, И. Хальфина, Ф.И. Эрдмана, А.К. Казем-Бека, С.И. Назарьянц, И.Н. Березина, З.Ф. Диттеля, И.Ф. Готвальда и др. Преподавание и изучение мусульманских языков было неотделимо от научно-исследовательского изучения жизни, истории и культуры народов мусульманского и христианского Востока. Трудами названных ученых были сформированы определенные научные традиции, которые развивались в российских востоковедных центрах России во второй половине XIX в. «Научные путешествия, – отмечает Р.М. Валеев, – направляемые из университетских центров России (Казань, Санкт-Петербург и др.) в первой половине – середине XIX в. обозначили перелом в обществе и развитии российского востоковедения. История отечественного востоковедения второй половины XIX – начала XX вв. пройдет под знаком этой передовой научной традиции – непосредственного восприятия и изучения Востока» (8).

Здесь сформировалась казанская школа ориенталистики. Известные ориенталисты А.К. Казем-Бек, И.Н. Березин, И.Н. Холмогоров, А.П. Смирнов и другие в своих работах рассматривали различные аспекты функционирования ислама, его место в жизни общества, различные идейно-богословские течения в мусульманской религии. Они впервые познакомили общественность России с основными положениями мусульманского вероучения, с религиозной ситуацией на мусульманском Востоке (9). Деятельность казанских ученых первой половины XIX в. получила высокую оценку в трудах Р.М. Валеева, Я. Алиева, М. Абдуллаева, А.К. Рзаева, Н.А. Мазитовой, М.А. Усманова и других (10).

В первой половине XIX в. востоковедческие кафедры и отделения стремительно возникали в Казани, Москве, Санкт-Петербурге, Одессе и других городах. По мнению таких авторитетных исследователей, как В.В. Бартольд и А.Н. Кононов, в 40-х гг. XIX в. преподавание восточных языков переживало «тяжелый кризис, связанный в первую очередь с неясностью целей и направлений, по которым должно было развиваться университетское востоковедение» (11). Это положение усугублялось еще и тем, что представители различных правительственных ведомств, заинтересованных в подготовке образованных востоковедов (например, министерств народного просвещения, иностранных дел, финансов), не могли зачастую договориться между собою о целях и задачах и, следовательно, о программе обучения. К этому следует добавить, что государственная казна не стремилась увеличивать ассигнования на просвещение (12). Не удивительно, что в таких условиях в 1851 г. возникает проект, который предполагал «объединить в Петербурге кафедры восточных языков Петербургского и Казанского университетов, Восточного института при Ришельевском лицее и Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел (МИД) в специальное учебное заведение – Азиатский институт» (13). Но этот проект не был реализован, главным образом, из-за притязаний со стороны МИД. Министерство не желало (и весьма обоснованно) каких-либо «слияний», так как это бы привело к упразднению солидного и авторитетного учебного отделения восточных языков, которое располагало опробованной и приспособленной к нуждам ведомства программой обучения (14).

В результате в 1854 г. было принято следующее решение: «Для успешнейшего изучения восточных языков, вместо обучения оным в разных заведениях Министерства народного просвещения, сосредоточить преподавание их в С.-Петербурге, где соединяется больше средств для развития этой обширной отрасли знания и больше учебных пособий, чем в других местах империи» (15). С этого времени прекращается преподавание восточных языков в Казанском университете (16). Пункт 4 указа предписывал: «Преподавание восточных языков в Казанском университете, Ришельевском лицее с состоящей при нем гимназией и в первой Казанской гимназии прекратить, оставив в последней, но по уважению местных обстоятельств края, преподавание татарского языка; суммы же, отпускаемые в помянутые заведения на преподавание восточных языков, обратить на штатное содержание факультета, которому предоставить и учебные пособия по восточным языкам, принадлежащие Казанскому университету и гимназии и Ришельевскому лицею с состоящей при нем гимназией, за исключением в Казанской гимназии того, что представлено для преподавания татарского языка» (17).

В результате реформы востоковедческого образования Казанский университет утратил занимаемые ранее позиции. Тем не менее продолжавшееся в Казани изучение ряда востоковедческих дисциплин  в Казанской духовной академии заслуживает особого внимания (18). Этот период в истории казанского востоковедения, практически не получивший освещения в научной литературе, внес значительный вклад в изучение ислама и Востока, даже несмотря на его миссионерский характер.

Во второй половине XIX – начале XX вв. исламоведение становится одной из ведущих отраслей отечественного востоковедения. Особая роль в изучении ислама принадлежит преподавателям Казанской духовной академии. Казанская духовная академия являлась крупным научным, исламоведческим, образовательным и миссионерским центром дореволюционной России. Ее влияние распространялось не только на Среднее Поволжье, но и на всю восточную часть Российской империи. Именно здесь процесс изучения ислама, буддизма, религиозных верований и языков нерусских народов России приобрел особенности, свойственные «казанской школе», были выработаны присущие ей методы и приемы исследования, реализовывались на практике новые идеи и формировалась целая плеяда выдающихся ученых, таких как Н.И. Ильминский, Г.С. Саблуков, Е.А. Малов, Н.П. Остроумов, М.А. Машанов, М.Г. Иванов, П.К. Жузе, Я.Д. Коблов, Н.Ф. Катанов и др. Все эти известные, а некоторые даже выдающиеся личности, были связаны с деятельностью единственных в России миссионерских отделений, существовавших в Казанской духовной академии с 1854 по 1920 гг., т.е. до момента полной ликвидации этого учебного центра. Как отмечал М.А. Батунский, студенты и преподаватели противомусульманского отделения Казанской духовной академии «…являлись первыми в России профессиональными миссионерами-исламоведами» (19).

Преподаватели миссионерских отделений Казанской духовной академии уделяли большое внимание практике заграничных командировок на мусульманский Восток с целью знакомства с мусульманскими учениями, Кораном, источниками и литературой об исламе, арабским языком и положением здесь европейского населения. Первым такую командировку совершил Н.И. Ильминский. Надо сказать, что это была первая подобная научная поездка, совершенная учеными из российского православного учебного учреждения. Ильминский должен был стать подготовленным специалистом для новых миссионерских отделений, созданных в академии в 1854 г. Именно руководствуясь этими целями, в 1851 г. ректор Казанской духовной академии Григорий обращается в Св. Синод с просьбой отправить Н.И. Ильминского на мусульманский Восток с научной целью. Св. Синод, признав командировку полезной для академии, назначает Ильминскому содержание по 1300 рублей серебром в год. 23 июля 1851 г. Император Николай I, утверждая распоряжение Св. Синода о командировке, соизволил увеличить это содержание  до 2000 рублей, сверх подъемных и прогонных денег. Последних от Петербурга до Одессы и от Одессы до Каира назначено было 200 рублей, подъемных 600. Н.И. Ильминского должны были встречать, помогать с жильем и решением других проблем русский посол в Турции и русские представители на Востоке. В конце августа Ильминский был срочным образом отправлен в командировку прямо из Петербурга. Однако по дороге он заехал ненадолго в Казань и на родину в Пензу. В последних числах сентября он отправился из Одессы в Константинополь.

Григорий, хорошо разбираясь во многих проблемах будущих миссионерских отделений, составил подробную инструкцию для занятий Ильминского за границей: «1) На все путешествие назначается два с половиной года. 2) Из этого времени один год с проездом провести в Каире, полгода в Сирии (в Дамаске), 8 месяцев в Константинополе и 4 месяца употребить на посещение любопытных мест в Малой Азии и на обратный путь. 3) В означенное время путешествующий обязывается: а) основательно изучить арабский язык; б) изучить историю Магомета, его веры и сект этой веры; в) веру магометанскую изучить по ее источникам, вникнув притом в ее слабые стороны и указав удобнейшие способы выйти из нее в христианство; г) приготовить при таком изучении материалы для составления удовлетворительной антикораники, могущей быть учебником, и представить ее в непродолжительное время по возвращении; д) сперва в Египте, потом в Константинополе заняться основательным изучением турецкого языка; е) досужные часы употреблять на изучение персидского языка, а также ж) еврейского, так как для опровержения магометанства часто нужно изучение талмуда; з) заняться изучением правил тариката, т.е. суфийских сект, усмотреть в их изучении черты, сходные с христианским нравоучением, и извлечь отсюда полезные для христианской миссии выводы; и) узнавать о лучших сочинениях, писанных на востоке против магометанства, и приобретать их в двух экземплярах для академии; i) вникнуть в действия западных миссионеров на востоке и представить об них по возвращении статью в правление академии; к) обратить внимание на положение православных между магометанами и на причины их малого влияния на последних, кроме их политического быта. 4) В продолжение такого рода занятий не оставлять без внимания и пользы других наук: составить особый сборник наиболее полезных наблюдений и открытий по части литературы и древностей и представить потом начальству. 5) Посещать в Сирии и Египте древние храмы, обратить внимание на древние в них манускрипты, утвари и, если найдется время, составить им описание. 6) Через каждые два месяца извещать правление о своих занятиях, а по полугодиям представлять обстоятельные отчеты; в духовно-учебное управление через каждые четыре месяца доставлять сведения, где находится, и о всех событиях в путешествии, более или менее интересных в религиозном или ученом отношении» (20).

Требования, изложенные в этой программе, были сложны и трудны для выполнения. Предписанный объем работы был огромен. Но начальство высоко ценило талант и трудолюбие Ильминского, поэтому и поручило именно ему решить эти задачи. Для любого другого ученого они были бы неразрешимы за столь короткое время, но не для Ильминского. На это же указывал в своем выступлении на академическом акте 1851 г. секретарь конференции профессор Гусев: «Принимая во внимание отличные дарования г. Ильминского, превосходную подготовку его к предназначенному ему пути, его ненасытимую любознательность, его энергическую, доходящую до самоотвержения твердость в преследовании предположенных благородных целей, его примерную простоту и любезность в общежитии и сильную наблюдательность, легко и верно схватывающую свойства предмета, академия наша питает отрадную уверенность, что он с особенною честью выполнит возложенное на него поручение» (21).

В 1851 г. Н.И. Ильминский отправляется на мусульманский Восток – в Константинополь, Дамаск и Каир, «для собрания подробнейших и основательнейших сведений о магометанском учении и для усовершенствования себя в языках Арабском, Турецком и Персидском, как способствующих ближайшему познанию магометанского учения» (22).

«По приезде в Каир в ноябре 1851 г., – писал Крачковский, – Ильминский мог поселиться и заниматься у учителя известного нам Валлина Али-аль-Барани; он пользовался советами профессора университета Ал-Азхар Ибрахима ад-Дасуки (1811–1883), друга шейха Тантави и Лэна. Настолько он серьезно подходил к своей задаче, видно по тому, что для предварительного ознакомления с Кораном он дважды прочел его целиком, а затем приступил к специальному изучению, руководствуясь комментарием ал-Байдави (XIII) и глоссариями на него Шейх-заде (XVI)… Ильминский не ограничился пребыванием в центре мусульманской образованности в Каире, а через Синай совершил путешествие в Палестину и Сирию, всюду входя в общение с местными учеными и расширяя свои арабистические познания, главным образом в сфере важной для него религиозно-богословской литературы» (23). О пользе данной командировки писала Колесова: «Поездка на Восток обогатила Н.И. Ильминского новыми впечатлениями и знаниями, способствовала его формированию как ученого-арабиста и тюрколога» (24). Результаты восточных изысканий Ильминского на Востоке освещены им в 12 отчетах.

В своих донесениях Н.И. Ильминский писал о прибытии 14 ноября 1851 г. в Каир и о занятиях арабским языком под руководством ученого шейха Али Баррани (ноябрь, 1851 г.): «Я с самого же начала нашел здесь для себя хорошего учителя арабского языка шейха Али Баррани, у которого в доме и поселился и с которым занимался ежедневно по целым вечерам часов до 12 ночи, исключительно беседуя по-арабски, утром же занимался чтением арабских книг»; об успешном изучении арабской словесности, мусульманского богословия, толкования Корана, чтении Бухари о преданиях Мухаммада, занятиях персидским языком (ноябрь, 1852 г. и январь, 1853 г.): «сделал для себя совершенно доступными все науки мусульманские…, но не мог изучить их с специальною подробностью»; об отправлении «в Иерусалим через Синай, Акабу и Петру» (февраль, 1853 г.); о прибытии в Бейрут, «посетив на пути места замечательные своими библейскими и историческими воспоминаниями» (июнь, 1853 г.) и др. (25).

Кроме изучения арабского языка, Ильминский занимался освоением еврейского и персидского языков, изучал повседневную жизнь Каира, школы, высшее каирское училище, деятельность его профессоров, методы преподавания, уделил большое внимание изучению каирских мечетей и святынь, разных сект, общества дервишей, религиозных обычаев и праздников мусульман. Свои наблюдения он описал в отчетах, представляющих собой художественный очерк верований и жизни мусульман вообще и каирского населения в частности. В Каире же он приобрел для академической библиотеки большую коллекцию книг на арабском, турецком и персидском языках по разным отраслям мусульманского образования и литературы. Из Каира Ильминский отправился вверх по Нилу, посещая наиболее интересные места Египта. Он побывал в Сиуте, на развалинах Фив, закончил свою экскурсию у Вали Хальфы в нижней Нубии. С Каиром он оставил свои занятия исламом и в 20-х числах февраля 1853 г. отправился через Синайскую пустыню и Палестину в Сирию, где несколько месяцев жил в Ливанских горах. В Сирии, не оставляя занятий арабским языком (местного наречия), он интересовался положением здесь православной церкви и на ее борьбу с западной пропагандой. Несмотря на то, что Сирия была тогда далеко небезопасна для путешественника, вследствие начинавшейся войны России с Турцией и волнений друзов, Ильминский все-таки успел объехать ее несколько замечательных местностей от Бейрута до Триполи, был на развалинах Бельбека, ездил в Дамаск и внимательно присматривался ко всему, что относилось к борьбе православия с исламом и католичеством, изучал арабские переводы богослужебных книг, посещал монастыри и школы, разузнавал о средствах православного населения в указанной борьбе.

Результаты наблюдений в Египте и в Сирии были изложены Ильминским в общем отчете и сообщены владыкой Григорием Св. Синоду. Ильминский видел в лице западных миссионеров серьезную опасность для православной церкви в Сирии. Он предлагал России помочь Сирии образованными людьми для поддержания православия и сочувствующих ему сирийцев-арабов. Для этого, по его мнению, необходимо было при Казанской духовной академии основать две постоянные студенческие вакансии для воспитанников Дамасского училища, и, кроме того, для большего сближения с Сирией и вообще с мусульманским востоком направлять в миссии в Иерусалиме и Константинополе студентов и псаломщиков, окончивших именно Казанскую духовную академию и Казанскую духовную семинарию, хорошо владеющих восточными языками. Они должны были помочь местным христианам узнать поближе Россию и доставлять подробные сведения о жизни, религиозных верованиях Сирии в Россию.

21 августа 1853 г. Ильминский отправился на пароходе из Бейрута в Смирну, а потом в Афины, где и остановился в ожидании благоприятных известий из Константинополя, чтобы направиться туда. Но в начале октября Порта объявила России войну, и ученый должен был закончить свое путешествие раньше времени, отправившись из Турции в Триест, потом через Вену и Варшаву в Петербург, куда и прибыл к 1 февралю 1854 г. Здесь он остановился на время для занятий с петербургскими ориенталистами и в публичной библиотеке и для написания отчета о путешествии. 14 июля 1854 г. Ильминский приезжает в Казань.

По словам И.Ю. Крачковского, отчет о занятиях Ильминского во время его поездки на Восток «представляет интереснейший документ, ценный и для характеристики состояния арабской образованности того времени не меньше, чем... отчет Гиргаса в 60-х годах» (26). Заметим, что преподаватель факультета восточных языков Петербургского университета В. Гиргас был командирован на Восток 17 февраля 1861 г. (27). За время своего путешествия, продолжавшегося с 1861 по 1864 гг., он посетил Сирию, Палестину, Египет (28). «В отчете Гиргаса, – писал И.Ю. Крачковский, – мы находим описание «системы мусульманского образования» и характеристику разговорного языка арабского Востока» (29). Сопоставляя эти две значительные фигуры, И.Ю. Крачковский очень высоко отзывается об Н.И. Ильминском: «Когда он вернулся в Казань в феврале 1854 г., в России не было другого арабиста, который обладал бы такой подготовкой в данной области и в такой мере был знаком с живым арабским Востоком» (30). С Востока им была привезена ценная коллекция арабских сочинений из двадцати пяти наименований (31).

По своему назначению и определению противомусульманское отделение стало научным центром изучения истории и этнографии нерусских народов России, истории и учения ислама. Именно здесь сконцентрировались выдающиеся преподаватели и знатоки мусульманской религии. Высоко оценивает деятельность этого отделения И. Алексеев, называя его еще и новацией, культурно-политическим проектом: «Создание противомусульманского миссионерского отделения, готовившего высококвалифицированных специалистов, обладавших комплексным знанием социокультурных реалий, языков и религиозных верований мусульманских народов империи, было определенной новацией в религиозно-просветительской практике православной церкви и далеко не всегда вызывало сочувствие самих церковников. Можно сказать, что это был в большей степени культурно-политический, нежели церковный проект, инициированный светскими лицами, такими как Н.И. Ильминский. Он был ориентирован на практическую реализацию положения о господствующем характере православия методами целенаправленной культурной политики» (32).

После возвращения из этой научной командировки в 1854 г. Н.И. Ильминский был назначен преподавателем в миссионерское противомусульманское отделение академии. Он вел занятия по истории Мухаммеда, «мухаммеданской вере», педагогике, татарскому и арабскому языкам. Таким образом, Ильминский стоял у истоков открытия миссионерских отделений и изучения арабского языка и ислама в Казанской духовной академии. Именно его исследования стали толчком в деле развития крупного востоковедческого и исламоведческого центра в Казанской духовной академии.

Другим преподавателем миссионерского противомусульманского отделения, известнейшим представителем казанского исламоведения второй половины XIX в. был Г.С. Саблуков. Его перевели в Казанскую духовную академию из Саратовской духовной семинарии в 1849 г. Выпускник Московской духовной академии, он владел тремя восточными языками (еврейским, арабским и татарским). По мнению И.Ю. Крачковского, знакомство и общение с академиками Х.Д. Френом и П.С. Савельевым заменило Г.С. Саблукову «не достававшую ему специальную научную школу» (33).

После ухода из миссионерского противомусульманского отделения Казанской духовной академии Н.И. Ильминского, Г.С. Саблукова и Е.А. Малова преподавателем миссионерских предметов становится Н.П. Остроумов (1870–1877 гг.), а после его отъезда в Туркестанский край – М.А. Машанов (1878–1911 гг., в 1911 г. уволен, но оставлен в академии как сверхштатный профессор до 1921 г.) (34). Практические занятия по разговорному татарскому языку вел у студентов священник, законоучитель Казанской Центральной крещено-татарской школы, ученик Н.И. Ильминского, переводчик Св. Писания и вероучительных книг на кряшенский язык, старо-крещеный татарин В.Т. Тимофеев.

В 1884 г. вследствие принятия нового устава духовных академий были произведены большие перемены в академической жизни, в учебных программах и в составе самих академических наук в Казанской духовной академии. Ощутимые изменения произошли в статусе прежних миссионерских отделений и в системе преподавания миссионерских предметов. Указ 1884 г. восстановил миссионерские отделения, упраздненные уставом 1869 г., и Казанская духовная академия вновь получила уникальное отличие от других подобных учреждений. Миссионерские отделения получили возможность улучшить кадровые вопросы, усовершенствовать систему образования, усилить издательскую деятельность и др.

Веяниями устава 1884 г. в большей степени удалось воспользоваться бывшему миссионерскому противомусульманскому отделению. Татарский отдел укрепился хорошими специалистами, которые смогли в кратчайшие сроки восстановить прежнее миссионерское противомусульманское отделение. Вновь была возвращена практика научных заграничных командировок, увеличено число студентов, открыты двухгодичные миссионерские курсы при академии, расширено научное сотрудничество преподавателей Казанской духовной академии с преподавателями других учебных заведений и др.

Новый устав открыл возможности для более серьезного изучения арабского языка, дисциплин об исламе, повышения уровня подготовки самих преподавателей. В 1885 г. этим воспользовался М.А. Машанов, который и обращается в Совет Казанской духовной академии с предложением о необходимости для преподавателя противомусульманских предметов заграничной поездки на мусульманский Восток: «Почти с самого открытия Казанской духовной академии при ней существует миссионерское противомусульманское отделение для преподавания предметов, имеющих полемическое против мухаммеданства значение, вследствие ощутительной потребности в лицах, знающих языки арабский и татарский и учение ислама с его обличением, ввиду многих миллионов мухаммедан, подданных Российской империи. Миссионерское противомусульманское отделение существовало с некоторыми видоизменениями своего состава до настоящего учебного года. Новый академический Устав поставил это отделение на более широких началах, сделав при нем группу, соответствующую двум другим группам, и поставил в нем двух преподавателей и одного практиканта, ввиду того, что Казанская академия, как замечается в объяснительной к Уставу записке, учреждена отчасти с миссионерскими целями, как академия более близкая к местностям, населенным инородцами. Миссионерское отделение, как специальное противомухаммеданское полемическое учреждение, составляет единственное отделение не только в России, но и вообще в христианских странах». Указав на серьезную необходимость миссионерского противомусульманского отделения, Машанов не забыл остановиться на проблемах отделения, на недостатке внимания со стороны правления академии, на нехватке специальных кадров и литературы: «При таком своем исключительном положении преподавателям миссионерского отделения приходится самим не только первично, так сказать, вырабатывать методы полемики с исламом, но и создавать самую науку полемики с этой ложной религией, потому что, за исключением двух-трех сочинений, почти средневековых, иностранная литература не представляет ничего в этом роде; русской же литературы, за исключением «Миссионерского противомусульманского сборника», издаваемого при Казанской академии комиссией, состоящей из преподавателей миссионерских предметов, – за исключением этого сборника, безусловно, ничего нет». Подчеркнув трудность изучения мусульманских богословских систем и арабского языка, Машанов указал на необходимость их изучения под руководством самих арабов: «Между тем мухаммеданская богословская литература имеет… [систему] чрезвычайно оригинальную, не имеющую почти ничего общего с системами христианского богословия, вследствие этого требующую огромных трудов от изучающего без непосредственного руководства со стороны мухаммеданских ученых. Изучить эти системы мусульманского богословия – труд колоссальный, знакомство же с этими системами при участии  самих мусульманских ученых богословов весьма облегчило бы труды изучающего и дало бы возможность изучить эту науку во всех ее характерных чертах и особенностях» (35). М.А.Машанов считает, что «Мухаммеданская богословская наука на языках тюркских не получила почти никакого движения, – все сочинения по этой части на турецко-татарском языке составляют или буквальный перевод с арабского языка, или перевод с небольшими изменениями богословских сочинений арабских ученых. Таким образом, для полного изучения ислама с целью полемики безусловно необходимо как самое основательное знание арабского языка, так и богословской мухаммеданской литературы на этом именно языке» (36). Но «ни того, ни другого нельзя достигнуть в сколько-нибудь соответствующей мере в России вообще и в Казани в частности. Для изучения арабского языка, без преувеличения говоря, самого трудного из всех языков, не достает в Казани способов за полным отсутствием не только образованных арабов, но и арабов вообще». Еще менее «возможно здесь изучение мухаммеданской богословской литературы на этом языке, так как даже доныне большинство капитальных сочинений по этой части ходит в рукописях в разных богословских школах на Востоке, притом и существующие немногие печатные издания по этому предмету почти вовсе недоступны или неизвестны у нас» (37). Мало того, и «известные сочинения по этому предмету при своей крайне оригинальной систематизации и характерных доводах представляют нередко камень преткновения даже для отличных знатоков арабского языка, незнакомых с богословской арабской мухаммеданской литературой. Все это весьма естественно приводит к признанию крайней необходимости изучения как арабского языка во всем его объеме, так и изучения мухаммеданской богословской литературы на арабском языке у природных арабов, – знатоков этого предмета» (38). В 1885 г. Машанов уезжает на мусульманский Восток (Египет, Саудовская Аравия, Сирия).

После возвращения в 1887 г. он продолжает свою работу в Казанской духовной академии. Из командировки Машанов вернулся одним из лучших специалистов в области арабского языка и мусульманской догматики не только в Казанской духовной академии, но и в Казани. Всей своей деятельностью он стремился повысить популярность миссионерского противомусульманского отделения.

В 1885 г. ездил в Палестину с учеными целями профессор Н.Ф. Красносельцев (39) А в 1888 г. там побывал экстраординарный профессор по кафедре Св. Писания Ветхого Завета П.А. Юнгеров с целью изучения святых мест.

В 1897 г. на лето в Египет для работы над русско-арабским словарем и исследованием ислама был направлен П.К. Жузе.

В Палестину и Константинополь в научную командировку выезжали преподаватели духовной академии, которые непосредственно не работали в миссионерском отделении. Эти связи осуществлялись через Православное Палестинское общество (образовано в 1882 г.) и Русский археологический институт в Константинополе (образован в 1895 г.) (40). Профессор кафедры еврейского языка и библейской археологии академии С. Терновский в связи с просьбой о научной командировке в Палестину с августа 1893 г по август 1894 г. писал «…я почитаю весьма полезным для преподавания библейской археологии внимательно ознакомиться со страной, где жили древние евреи, и археологическими памятниками этой страны…» (41).

В 1900 г. в Западную Европу был командирован преподаватель миссионерского отделения Илья Ястребов (впоследствии – архиепископ Иннокентий) «для осмотра этнографических музеев и для ознакомления с католическими миссионерскими учебными заведениями» (42).

В 1909-1910 гг. лектор французского языка и практикант арабского языка «кафедры арабского языка и обличения мухаммеданства» академии П.К. Жузе был направлен с научной целью на Арабский Восток». (43). Во время командировки Жузе удалось поработать в библиотеках Иерусалима, Дамаска, Каира, Хайфы, Назарета. Так, в иерусалимской патриаршей библиотеке Жузе проработал 32 сборника рукописей на арабском, арабо-греческом и арабо-сирийском языках. В иерусалимской библиотеке ученый изучал греческие рукописи, редкие синодики Иерусалимской церкви, по которым он смог воссоздать список иерусалимских патриархов до 1099 г. (44).

В 1912-1914 гг. в научной командировке в Монголии находился исполняющий должность доцента академии иеромонах Амфилохий (Скворцов) (45). Поездка преподавателя монгольского отдела миссионерского отделения духовной академии иеромонаха Амфилохия была связана с введением новым Уставом духовных академий (29 июля 1911 г.) преподавания тибетского языка. Изучение и преподавание тибетского языка было запланировано ввести в Казанской духовной академии. Казанский ученый основным местом пребывания избрал г. Ургу, «как центр Монгольской учености» (46).

Отчеты иеромонаха Амфилохия о научных занятиях в Монголии с 15 августа 1912 г. по 15 августа 1913 г. и за 1913-1914 учебный год содержат оригинальный материал об изучении с помощью монгольских лам тибетского языка и истории ламаизма, о переводах «с тибетского языка учебников, излагающих догматическую систему ламаизма». Он изложил собственные результаты, добытые из изучения «тибетских и монгольских сочинений касательно теоретических основ ламайского учения». Подводя итоги научной командировки, иеромонах Амфилохий писал: «… двухгодичная командировка в Монголию для меня была очень благотворна. Она, расширив мои познания по монгольскому языку и дав мне возможность ознакомиться с тибетским языком, открыла мне двери для изучения ламаизма, или северного буддизма, по их первоисточникам, таким образом, поставила меня на прочную почву изучения его» (47).

Таким образом, открытые в 1854 г. единственные в дореволюционной России миссионерские отделения являлись своеобразными центрами изучения этнографии, истории, религиозных верований и языков нерусских народов Поволжья, Приуралья и Сибири. Они достойно продолжили востоковедческое дело в Казани после прекращения изучения восточных дисциплин в Казанском университете. Однако в изучении ислама и мусульманского Востока они в большей степени придерживались миссионерских штампов. Но, несмотря на это, учеными миссионерских отделений Казанской духовной академии был накоплен огромный пласт источников и знаний по востоковедению и исламоведению. И мы в полной мере можем назвать миссионерские отделения Казанской духовной академии востоковедческими центрами дореволюционной России. Миссионерские отделения стали производителями научно подкованных кадров для образования и просвещения татар, марийцев, чувашей, башкир, калмыков и других народов. Преподаватели миссионерских отделений развернули активную политику по разработке методических пособий, грамматик, учебников для изучения нерусскими народами русского языка. Они стали инициаторами профессионального изучения христианства, ислама, буддизма и других религиозных концепций, приверженцами которых являлись народы России. Исследования, проведенные преподавателями и выпускниками миссионерских отделений, стали известны по всей России, нередко получали высокую оценку современников и являлись неоценимым вкладом в отечественную науку. А сами отделения оказывались в центре внимания со стороны ведущих востоковедческих учреждений России.

Исследование выполнено в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ.

Примечания

1.НА РТ. Ф. 92. Оп. 1. Д. 5327. Л. 34.

2. Мазитова Н.А. Изучение ислама в Казани в XIX в.// Ислам в истории народов Востока. – М., 1981. – С. 189.

3. Корбут М.К. Казанский государственный университет им. В.И.Ульянова-Ленина за 125 лет. 1804/5 – 1929/30. – Казань, 1930. – С. 113.

4. Колесова Е.В. Востоковедение в синодальных... – С. 44.

5. Отечественные записки. – 1840. –Т. 9. – Отд. «Смесь». – С. 16.

6. Валеев Р.М. Каз. Востоковедение. 1998 – С. 137.

7. Шофман А.С., Шамов Г.Ф. Восточный разряд Казанского университета (краткий очерк) // Очерки по истории русского востоковедения. Сб. 2. – М., 1956. – С. 423.

8. Валеев Р.М. Казанское востоковедение. – Казань, 1998. – С. 177.

9. Кононов А.Н. Некоторые вопросы изучения истории отечественного востоковедения. – М., 1960. – С. 3; его же. История изучения тюркских языков в России: дооктябрьский период. – Л., 1982. – С. 7.

10. Валеев Р.М. Указ. соч.; Алиев Я. Профессор А.К. Казем-Бек. – Баку, 1940. – С. 56; Абдуллаев М.А. Казем-Бек – ученый и мыслитель. – Махачкала, 1963. – 165 с; Рзаев А.К. Мирза Казем-Бек. (1802–1870). – Баку, 1965. – 142 с; его же. Мухаммед Али Мирза Казем-Бек. – М., 1989. – 199 с; Мазитова Н.А. Казанский период научно-педагогической деятельности проф. А.К. Казем-Бека // Вопросы историографии всеобщей истории. – Вып. 4. – 1970. – С. 97–122; ее же. Кафедра турецко-татарского языка Казанского университета (первая половина XIX в.) // Вопросы историографии всеобщей истории. – Вып. 1. – 1964. – С. 11-42; Усманов М.А. Казанское востоковедение и становление восточной археографии. XIX – XX вв. // Казанское востоковедение: традиции; современность, перспективы. – Казань, 1997. – С. 4–6.

11. Кононов А.Н. Восточный факультет Ленинградского университета. – Л., 1960. – Вып. 13. – С. 9.

12. История отечественного востоковедения… – С. 6.

13. Кононов А.Н. Восточный факультет… – С. 10.

14. История отечественного востоковедения… – С. 6.

15. Материалы для истории факультета восточных языков С.-Петербургского ун-та. – Т. I. – С. 143.

16. Формирование гуманистических традиций отечественного востоковедения до 1917 года. – М., 1984. – С.5.

17. Материалы для истории факультета восточных языков С.-Петербургского ун-та. – Т. I. – С. 144.

18. История отечественного востоковедения... – С. 35.

19. Batunsky, Mark Russian missionary  literature оn Islam // Zeitschrift fuer Religions und Geistesgeschichte. 1987. – № 38. – S. 261.

20. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 898. Лл. 11-11 об.

21. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 898. Лл. 12 об.-13.

22. Знаменский П.В. История Казанской духовной академии за первый дореформенный период его существования. 1842–1870. – Казань, 1892. – Вып. II. – C. 357 –358.

23. Крачковский И.Ю. Очерки по истории русской арабистики. – Т. 5. – М., 1958. – С. 125.

24. Колесова Е.В. Востоковедение… – С. 88.

25. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 994. Лл. 13-59.

26. Крачковский И.Ю. Очерки по истории русской арабистики. – Т. 5. – М., 1958. – С. 126.

27. Его же. Гиргас и его роль в создании русской арабистики. – Т. 5, – М. –Л., 1958. – С. 97.

28. Данциг Б.М. Русские путешественники на Ближнем Востоке. – М., 1965. – С. 209–210; Бартольд В.В. Обзор деятельности факультета. – СПб. – Т. 4. – С. 125–126.

29. Крачковский И.Ю. В. Гиргас. К сорокалетию со дня его смерти. – Л., 1928. – Т. 3. – Вып. 1. – С. 67.

30. Его же. Очерки... – С. 125.

31. НА РТ. Ф. 968. Оп. 1. Д. 1. Лл. 1–1об.

32. Алексеев И. К проблеме культурного диалога: ислам и казанское миссионерское исламоведение // Ислам в советском и постсоветском пространстве: история и методологические аспекты исследования: Материалы Всероссийской конференции «Ислам в советском и постсоветском пространстве: формы выживания и бытования». Казань, май 2003 г. / Под ред. Р.М.Мухаметшина. – Казань, 2004. – С. 68.

33. Крачковский И.Ю. Чернышевский и ориенталист Г.С. Саблуков // Избр. соч.: В 6-ти т. – М. –Л., 1958. – Т. 1. – С. 218; Более подробно см. работы Валеева Р.М.

34. Терновский С.П. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. – Казань, 1892. – С. 21, 30.

35. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 7891. Лл. 1–1 об.

36. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 7891. Лл. 1 об. –2.

37. Там же. – Л. 2.

38. Там же. – Лл. 2–2об.

39. Одним из результатов этой поездки была статья в «Православном Собеседнике» «Богослужение Иерусалимской церкви в конце IV века». Православный Собеседник. – 1888. – Вып. III. – С. 350–384.

40. НА РТ Ф. 10. Оп. 1. Д. 8912. «О командировке экстраординарного профессора С. Терновского в Палестину на годичный срок. 10.02. – 10.07.1893 г.» Там же. Ф. 10. Оп. 1. Д. 10251. «О командировании кандидатов и магистров в Русско-Археологический институт в Константинополь для научных занятий. 11.05 – 29.09.1902 г.; Там же. Ф. 10. Оп. 1. Д. 10711. «О командировке профессора В.А. Нарбекова на археологический съезд и и.д. доцента А. Преображенского в Константинополь для ученых занятий при Русском Археологическом институте в течение 1906/07 уч. года. 30.01.1907 г.».

41. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 8912. Л. 1.

42. Протоколы заседания Совета Казанской духовной академии за 1900 г. – С. 26–27, 89–90.

43. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 10917. «О командировании лектора французского языка и сверхштатного практиканта арабского языка П. Жузе на Восток для ученых целей. 9.06.1909 г.».

44. Протоколы заседаний Совета Казанской духовной академии за 1911 г. – Казань, 1912. – С. С. 513-521.

45. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 11095. «О командировании и.д. доцента Академии иеромонаха Амфилохия (Скворцова) в Монголию для изучения тибетского языка. 12 января 1912 – 8 февраля 1914 гг.»; Там же. Ф. 10. Оп. 1. Д. 11512. «О продлении командировки доцента Академии иеромонаха Амфилохия для изучения тибетского языка за 1912 г.»; Там же. Ф. 10. Оп. 1. Д. 11512. «Отчет доцента Академии о научной командировке в Монголию за 1913–1914 учебный год».

46. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 11095. Л. 11.

47. НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 11512. Л. 17 об.