<%@Language=VBScript%> Еще раз «о пользе книг церковных» в истории русского языка

Еще раз «о пользе книг церковных» в истории русского языка

Г.А. Николаев

В 1757 году в типографии Московского университета было опубликовано рассуждение М.В. Ломоносова, известное под названием «Предисловие о пользе книг церьковных в российском языке». Это рассуждение известно тем, что в нем ученый изложил знаменитую теорию «трех штилей», известную, пожалуй, каждому, кто знаком с научным творчеством М.В. Ломоносова или внимательно изучал историю русской литературы. В этом трактате автор чисто языковые градации соотносит с градациями литературных стилей и жанров, и это характеризует его как зрелого ученого-филолога.

М.В. Ломоносов не создавал теории «трех штилей» в славянском литературном языке. Она была известна еще в XVII веке [Ларин 1975: 307]. Заслуга ученого заключается именно в дистрибуции языковых средств по стилистическим и жанровым пластам русского литературного языка. Он связал три, казалось бы, разнородных проблемы – сочетание народных и церковнославянских элементов в составе русского литературного языка – разграничение литературных стилей – классификацию литературных жанров – и «преодолел кажущуюся их разнородность, верно уловив их тесную взаимную зависимость» [Ломоносов 1952, VII: Примечания, 894].

Почему М.В. Ломоносов назвал свое рассуждение «о пользе книг церковных в российском языке»? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно представить языковую ситуацию XVIII века, в частности – ситуацию Ломоносовского времени.

Вникая в историю русского языка XVIII века, можно выделить в ней три отличающихся один от другого периода: Петровская эпоха, Ломоносовский период и Карамзинский период. Ни в один из предшествующих веков своей истории русский язык не развивался так стремительно, как в XVIII веке. Достаточно сравнить язык проповедей Феофана Прокоповича начала века и язык произведений русского сентиментализма конца века (например, «Бедной Лизы» Н.М. Карамзина), чтобы убедиться в этом.

Русский народ вступил в XVIII век, имея письменную культуру преимущественно на церковнославянском языке. Конечно, этот язык в то время отличался от книжного языка предшествующих эпох. Спецификой церковнославянского языка является то, что он имел тенденцию, разную в разные периоды своей истории, к русификации. Как язык русской книжной культуры он не имел основ саморазвития, а развивался в связи с развитием русского языка и, можно сказать, по его законам [Николаев 2001: 59]. Собственно говоря, церковнославянский язык уже по своей сущности есть русифицированный старославянский язык (или старославянский язык русской редакции). И, конечно, литературный язык XVIII века представлял более сложное соединение книжно-славянских и национально-русских языковых элементов, чем в предшествующие времена.

Эти особенности русского литературного языка начала века наглядно проявляются в сочинениях светского характера, например, в «Книге о скудости и богатстве» И.Т. Посошкова: «Прошение ж мое величеству твоему предлагаю токмо едино, еже б желание мое в дело произвелось, иного же ничесого не требую, токмо да не явится мое имя ненавистливым и завистливым людям, паче же ябедникам и обидникам и любителем неправду, понеже не похлебуя им писах» (цитируется по книге [Ларин 1975: 277]). Перед нами действительно язык с преимущественно церковнославянской языковой структурой.

Доставшиеся веку письменные традиции в определенной мере упорядочивают соотношение славянских и русских языковых элементов в разных жанрово-стилистических текстах. Если взять, к примеру, письма и бумаги Петра I или реляции первой русской газеты «Ведомости», то в них славянских языковых элементов будет меньше, хотя и здесь они присутствуют: «Объявляемъ вамъ, како всемогущий сего числа оружию нашему счастливую побhду противъ неприятеля короля шведскаго даровати послhдующимъ образомъ всемилостиво благоволилъ» (Ведомости 1708; цитируется по книге [Ларин 1975: 285]).

В языке петровской эпохи действительно существовали определенные письменные жанры с определенными языковыми средствами, представляющими разную степень соединения русских и церковнославянских элементов. И это было наследие предшествующих веков, продолжающее развиваться в заданном направлении с учетом требований нового времени.

А эти требования были направлены на более решительную мобилизацию всех живых национальных сил русского литературного языка, «чтобы повысить, с одной стороны, его сопротивляемость чужеродным вторжениям и чтобы, с другой стороны, сделав научную и литературную речь общепонятной, обеспечить внедрение науки и литературы в национальный быт» [Ломоносов 1952, VII: Примечания, 894]. Петр I, назначая справщиком, а позднее и директором московской типографии Федора Поликарпова, указал вместо «высоких слов славенских» употребить «посольского приказу слова» [Винокур 1959: 114].

Многие события в языковой политике этого времени были направлены на освобождение литературного языка от церковнославянских лексических и грамматических элементов. И это было проявлением естественной потребности развития русского литературного языка. Известно, что русский литературный язык, как ни один другой славянский язык, испытал огромное влияние старославянского (церковнославянского) языка. Это было связано со многими лингвистическими и экстралингвистическими причинами, в том числе и с перемещением центра и оплота православия в Россию, где языком православия был церковнославянский язык.

Развитие русского общества, его социальных институтов, экономики, науки не могло обеспечиваться церковнославянским языком. Необходима была языковая реформа. К счастью, эта реформа шла естественным, а не административно-декларативным путем. В ходе этой реформы, в процессе становления норм русского национального литературного языка, проходившего в борьбе разных тенденций и направлений, испытанию на значимость, коммуникативную, функциональную ценность подвергались разные языковые формы: русские народные, просторечные, славянские, заимствованные и др. Это было время «словесного эксперимента» [Сорокин 1965: 36].

Церковнославянский язык уходил в сферу церкви, уступая в светской жизни место русскому живому народному языку. Это в какой-то степени и на какое-то время лишило церковнославянский язык его связи с русским живым языком, на который он опирался в своем развитии. Я не могу сказать, что эта связь была нарушена: она стала менее непосредственной. Однако она существовала и существует в наши дни, когда церковнославянский язык продолжает изменяться с ориентацией на изменения русского языка.

М.В. Ломоносов в своем рассуждении блестяще согласовал исторические основы русского литературного языка с требованиями времени. Он установил взаимную зависимость «между элементами и группами элементов разных родов» и правила их чередования «в пределах господствовавших тогда литературных жанров» [Ломоносов 1952: Примечания, 896]. Отстаивая свои идеи, он обратил внимание на ту большую роль, которую сыграл церковнославянский язык («язык книг церковных») в истории русского языка.

М.В. Ломоносов видит в церковнославянском языке посредника между русской и греческой (византийской) письменными культурами: «Ясно сие видеть можно вникнувшим в книги церковные на славенском языке, коль много мы от переводу ветхого и нового завета, поучений отеческих, духовных песней Дамаскиновых и других творцов канонов видим в славенском языке греческого изобилия и оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славенского сродно» [Ломоносов 1952, VII: 587].

Именно соотношение славянских и русских языковых форм лежит, по мнению М.В. Ломоносова, в основе тернарной стилистической системы русского языка: «Как материи, которые словом человеческим изображаются, различествуют по мере разной своей важности, так и российский язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет разные степени: высокий, посредственный и низкий» [Ломоносов 1952, VII: 588].

Как язык, оказавший значительное влияние на русский язык в его письменно-литературной форме, церковнославянский язык, по мысли М.В. Ломоносова, выполняет своего рода «стержневую» функцию для богатого диалектами русского языка: «Народ российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах» [Ломоносов 1952, VII: 590].

И в историческом плане церковнославянский язык, претерпевший за семьсот лет (от Владимира) не столь существенные изменения, оказал влияние на стойкость основного словарного состава русского языка, чем позволил современникам Ломоносова понимать язык памятников XI века без особой подготовки. Эта справедливая мысль ученого служит подтверждением правильности проведения церковной службы в православной церкви на церковнославянском языке. Это тем более важно, так как объединяет православную церковь всех славянских народов, понимающих друг друга, так как они употребляют во время службы церковные книги на славянском языке, «который весьма много с нашим наречием сходнее, нежели польский, невзирая на безразрывную нашу с Польшею пограничность» [там же: 590.]

М.В. Ломоносов был, собственно, первым ученым, оценившим вклад церковнославянского языка в развитие русского литературного языка. Действительно, на всем протяжении языковой истории, по крайней мере, до XVIII века, старославянский язык, в его церковнославянском варианте, оказывал решающее влияние на стилистическую и лексическую системы русского литературного языка. И это определило богатство стилистической системы русского языка по сравнению с другими славянскими языками. В последних отсутствует оппозиция  «исконное – славянское», как в русском языке, которая в нем стала оппозицией  «высокое – нейтральное».

Имеются в виду противопоставления типа  «полногласное – неполногласное» (город – град, берег – брег, золото - злато), противопоставление рефлексов сочетаний с *i и «йотом» (ночь – нощь, видь - виждь) и др. Эти оппозиции становятся прекрасным изобразительным средством под пером великих поэтов. И этих оппозиций нет ни в одном славянском языке, кроме русского. Ср. у А.С. Пушкина во вступлении к «Медному всаднику» описание «берега пустынных волн», где «будет город заложен» и «юного града, полнощных стран красы и дива» через сто лет после его основания. В первом случае, в описании дикой природы, поэт использует русские нейтрально-стилистические лексические единицы (город, берег, избы и др.), во втором, возвеличивая новый город, – явные церковнославянизмы (юный, град, полнощных, стран, блат, вознесся и др.).

За прошедшие со времен выхода трактата М.В. Ломоносова 250 лет мысль ученого «о пользе книг церковных» (т.е. церковнославянского языка) неоднократно подтверждалась и приобрела новые свидетельствующие об этом аргументы.

Восточнославянские народы, и прежде всего русский народ, получили в наследство богатейшее письменное достояние, значительную часть которого составляют церковные книги (евангелия, апостолы, псалтыри, минеи, триоди, октоихи, агиографические тексты, прологи и т.п.). Было время, когда значение этих книг для истории русского языка активно отрицалось. Конечно, это было связано с господствовавшей тогда атеистической идеологией, с отрицанием, как говорил В.В. Маяковский, «всего древнего, всего церковного, всего славянского» («Я – сам»). Но даже в те времена, когда ученые были заняты поисками народных истоков русского литературного языка, они понимали роль церковнославянского языка в формировании и развитии языка русской письменности. Просто в это время в их трудах акцентировалось то, что не акцентировалось прежде, а именно – народная стихия как один из источников русского литературного языка. Церковнославянские памятники в это время практически не изучались, поскольку считалось, что они малоинформативны как источники истории русского языка.

Если последовать этому мнению, то историю русского и других восточнославянских языков (белорусского, украинского) следует изучать чуть ли не с конца XII века, когда в Успенском сборнике, представляющем четью Минею на май месяц, появились первые русские оригинальные произведения – «Сказание о Борисе и Глебе» и «Житие Феодосия Печерского», автором которых был летописец преподобный Нестор. Другие оригинальные русские тексты, в том числе «Русская Правда», «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника», «Повесть временных лет» и прочие дошли до нас в поздних списках. От XI-XII вв. сохранилось только несколько деловых актов, в том числе новгородских берестяных грамот (открытых уже во второй половине ХХ века), а также отдельных надписей и приписок к церковным книгам.

Казанские историки языка были, пожалуй, первыми, кто серьезно стал заниматься изучением церковнославянских памятников русского извода в новое время. В.М. Марков в 1964 году на материале древнейшей русской книги XI века, «Путятиной Минеи», открыл причину падения редуцированных гласных в русском языке и тем самым практически доказал важность источников такого типа для истории русского языка. Ему же принадлежит и теоретическое обоснование роли и значения церковнославянских памятников для историко-лингвистической науки, которое он сделал в предисловии к большой статье «Из наблюдений над языком Пантелеймонова евангелия (XII век)».

В.М. Марков справедливо говорит здесь о своего рода двуаспектности этих памятников для исторической русистики: с одной стороны, они обращены в старославянское прошлое, с другой, – в восточнославянское будущее, так как «нет, пожалуй, ни одного языкового явления, отраженного в этих текстах, которое так или иначе не было бы связано с реальной историей русского языка» [Марков 2001: 31]. По его мнению, церковнославянский язык не был «чужим» для древнего русича (в отличие от средневековой латыни для славян католического вероисповедания) и проявлял себя как реализацию тех возможностей, которые были заложены в самом русском языке. Известные расхождения в церковнославянских и древнерусских языковых формах, «необычность» некоторых слов и значений осознавались русскими людьми как возможные стилистические варианты, используемые при решении определенных писательских задач [Николаев 2001: 257].

Большое значение для исторической русистики имеет тот факт, что богослужебные, богословские и другие религиозные сочинения представлены разновременными переводами, начиная с XI века. Сопоставительное изучение этих разновременных текстов позволяет увидеть эволюцию книжного языка в связи с эволюцией языка русского, ментализацию («обрусение») этих текстов, важную для рассмотрения истории русского языка в когнитивном аспекте, в плане отражения языковой картины мира и т.д.

Особенно большое значение имеют церковно-книжные памятники для изучения истории русского словообразования. Историю целого ряда словообразовательных типов, связанных с книжной традицией в русском литературном языке, невозможно изучать без учета показаний преимущественно таких памятников. Это история имен существительных с суффиксами -тель, -ние, -тие, -ость,-ьство, -ьствие, глагольных типов с приставками воз-, из-, пре-, пред- и некоторых других. В русский язык они пришли в составе книжных текстов и в них первоначально в основном и использовались.

Однако сами церковные тексты не были одинаковы в жанрово-стилистическом отношении. Церковная книжность на Руси дает нам образцы языковой градуальности текстов применительно к указанным словообразовательным типам. В полном объеме эти модели продуктивны в текстах высокого церковно-поэтического содержания, таких, как церковная гимнография (служебные минеи, триоди, октоихи и др.), высокая христианская проповедь и т.п. Их меньше в повествовательных жанрах (жития святых, патерики, прологи и т.п.). Особенно это касается, можно сказать, слов с сугубо книжными формантами -тель и -ьствие. В Древней Руси через славяно-русские тексты русских церковных писателей (Илариона Киевского, Кирилла Туровского, Серапиона Владимирского, Епифания Премудрого и др.) славяно-книжные словообразовательные типы попадали в древнерусский литературный язык, в летописные тексты, в художественную литературу.

Другим путем распространения этих словообразовательных моделей в русском литературном языке были тексты церковно-делового содержания (кормчие книги, мерила праведные, типиконы, синодики и т.п.), в которых наиболее тесно переплетались славяно-книжные и исконно восточнославянские языковые элементы. В этих текстах они утрачивали свои коннотативные приращения и выступали чаще в качестве номинативных средств реалий повседневной (светской или церковной) жизни. В этой функции они встречаются и в других юридических документах и даже в новгородских берестяных грамотах, правда, в очень ограниченном количестве и в конкретизированных (часто диалектных) значениях.

Современная система причастий в русском языке сформировалась при активном участии церковнославянского языка. Особенно это касается действительных причастий настоящего времени, выступающих в церковнославянской форме (суффиксы -ущ-, -ащ- и их графические варианты -ющ-, -ящ-). Исконно-русские причастия стали прилагательными и, в отличие от причастий, являющихся фактически принадлежностью литературного языка, широко употребляются в разговорном языке (ср.: горящий – горячий, могущий – могучий и др.).

Так во взаимодействии двух стихий – славяно-книжной и народно-разговорной – формировался и развивался русский литературный язык.

В заключение нужно сказать, что разговор «о пользе книг церковных» нужно понимать как разговор о роли языка этих книг, церковнославянского языка, в истории русского языка. И разговор этот далеко не закончен: он должен быть и будет продолжен в новых историко-лингвистических исследованиях.

Литература

Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. – М., 1959. – 492 с.

Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка (Х – середина XVIII в.). – М.: Высшая школа, 1975. – 328 с.

Ломоносов М.В. Предисловие о пользе книг церковных в российском языке // Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. VII. Труды по филологии. – М.-Л.: Изд. АН СССР, 1952. – С. 585-592.

Марков В.М. Из наблюдений над языком Пантелеймонова евангелия (XII век) // Марков В.М. Избранные работы по русскому языку. – Казань: Изд. ДАС, 2001. – С. 31-56.

Николаев Г.А. Проблемы теории и истории русского языка в работах В.М. Маркова (Вместо комментариев) // Марков В.М. Избранные работы по русскому языку. – Казань: Изд. ДАС, 2001. – С. 254-273.

Николаев Г.А. Язык церковно-деловых памятников древнерусского извода // Христианизация, дехристианизация и рехристианизация в теории и практике русского языка. Под ред. Ежи Калишана. – Познань, 2001. – С. 57-64.

Примечания к «Предисловию о пользе книг церковных в российском языке» М.В. Ломоносова // Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. VII. М.;Л., 1952. – С. 892-900.

Сорокин Ю.С. О «Словаре русского языкаXVIII века» // Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. – М.; Л.: «Наука», 1965. – С. 5-42.