Славяно-книжное влияние на русское диалектное словообразование

Татьяна Николаевна ПОПОВА

Изучение церковнославянских элементов в русском языке всегда считалось одной из важнейших задач исследования его истории. В частности, как указывала О.Г. Порохова, «следует изучить использование различного рода церковнославянизмов в русских народных говорах, выявить отличие из взаимодействия с соответствующими русскими элементами от литературного языка» [7; с. 3].

В центре внимания именного исторического словообразования остается проблема взаимодействия генетически разнородных словообразовательных элементов, их взаимоотношение и функциональные особенности, ибо «словообразование как источник постоянного пополнения языка новыми лексическими единицами, как система, механизм которой обладает огромными возможностями лексической объективации реального содержания, является и одной из основ построения стилистических категорий в текстах разных стилей» [4; с.330]. Комплексное исследование русского литературного языка в диахроническом аспекте диктует необходимость обращения к диалектному материалу, в частности, при рассмотрении проблематики взаимодействия церковнославянских и исконно русских языковых элементов, поскольку говоры представляют собой ценнейший пласт, служащий связующим звеном между историей и современностью. Р.И. Аванесов писал: «Ценность показаний современных говоров для истории языка связана со специфическими особенностями развития говоров по сравнению с литературным языком. Литературный язык, скованный традицией письма, вообще изменялся медленнее, чем живые говоры. С другой стороны, в литературном языке как правило избегаются узко местные, диалектные формы» [1; с.15]. Исследование материалов русских народных говоров позволяет систематизировать историко-лингвистические сведения, обобщить разрозненные факты, а иногда пролить свет на противоречивые, как представляется, явления языка. Среди подобного рода неожиданных явлений можно отметить использование славяно-книжных суффиксальных словообразовательных моделей на -ство, -ствие, -тель, -ость, -изна, -ние, (-ение), традиционно трактуемых, вслед за С.П. Обнорским, как церковнославянские (славяно-книжные), в языке русских говоров. Употребление церковнославянизмов в говорах представляет особый интерес, поскольку в истории языка диалекты представляли собой область русской речи, наименее подверженную непосредственному воздействию церковнославянского языка. Наличие названных суффиксальных формантов в диалектном словопроизводстве подтверждает правомерность существования сложного языкового процесса, при котором «взаимодействовали такие резко противоположные языковые сферы, как церковно-книжный письменный язык и устный диалектный язык, поэтому историю имен с суффиксами -тель, -ние, -ость, -ство, -ствие нужно представлять во всей сложности взаимодействия славянских и русских языковых стихий, не преуменьшая роли и значения каждой из них как в формировании этих имен, так и их активизации, распространении, функционировании» [4; с.350]. Изучение церковнославянских элементов в диалектах больше, чем в любой другой сфере языка, показывает характер их взаимодействия с русским языком, т.к. ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что основа диалектов русская. К тому же «на фоне системы мало нормированной формы языка со специфически русскими приметами достаточно отчетливо выявляется количество и конкретные черты использования церковнославянских элементов в русском языке» [7; с.5]. Благодаря консервации в диалектах многого из языка древних эпох возникает возможность также определить особенности влияния церковнославянского языка на устные формы русского языка прошедшего времени, относящиеся не только к сфере территориальных диалектов [ibid.].

Общеизвестен факт, что влияние церковнославянской языковой стихии на русский язык в древнерусский и старорусский период было довольно интенсивным, имело место оно и в эпоху становления русского национального языка в силу действия как внутриязыковых, так и экстралингвистических факторов. Б.А. Ларин писал: «На протяжении XVIII в. атеизм широко распространяется и среди дворянства, и среди посадского, торгово-ремесленного люда, и среди крестьянства. Так заканчивается влияние церковнославянского языка на общенародный язык. А до Петровской эпохи такое воздействие было довольно сильным и оставило следы как в литературном, так и в разговорном языке, а также в диалектах. Однако с уверенностью можно сказать, что следов этого влияния было бы гораздо больше, если бы XVIII в. не положил конец распространению церковнославянских традиций» [3; с.275]. Тем неожиданнее представляется факт наличия устойчивых словообразовательных моделей с названными книжно-славянскими формантами в языке русских говоров конца XIX – начала и середины XX в.

Сам факт наличия словообразовательных моделей, а не спорадического употребления, позволяет говорить о важной теоретической проблеме – взаимодействии и соотношении литературного и собственно диалектного материала в системе русского исторического словообразования. Сопоставление субстантивных систем литературного и диалектного русского языка позволяет проиллюстрировать ход этого процесса и воссоздать тем самым целостную картину функционирования славяно-книжных словообразовательных формантов в едином национальном языке.

Интересны имена с суффиксом -ствие. Этот формант как словообразовательное средство однозначно связывается большинством исследователей со старославянским языком. Об этом свидетельствует тот факт, что в истории русского языка он используется только в самых славянизированных книжных жанрах (минеях, апостолах, поучениях, проповедях, реже – в евангелиях и житиях). В свете этого появление суффиксальных образований на -ствие является, пожалуй, самым неожиданным в кругу книжных словообразовательных моделей, выявленных в диалектном словопроизводстве. По данным «Словаря русских народных говоров», образования с суффиксом -ствие очень немногочисленны по сравнению с другими книжными словообразовательными моделями в диалектном языке (около 5% форм), но, тем не менее, довольно любопытны: образования на –ствие имели не только жанровое, но и территориальное ограничение – они употребительны в чешском, болгарском и русском языках, причем свойственны только великорусскому наречию и не распространились на западе или юге Руси. Диалекты подтверждают и развивают данную тенденцию: зафиксированные в «Словаре русских народных говоров» субстантивы на -ствие принадлежат северно-русским или среднерусским говорам (Новгородской, Вологодско-Вятской, Владимиро-Поволжской группам и др.) и относятся по времени своего появления к началу XX века, когда в результате социальных изменений подражание книжной речи, влияние «учености» на носителей диалектов было значительным. Следует учитывать и тот факт, что хронологические рамки данных заимствований – вторая половина XIX – начало XX века – совпадают со временем активной деятельности русской Церкви на селе. Это можно считать одной из основных причин появления имен на -ствие в говорах. Часть из них встречается или встречалась раньше в литературном языке (бедствие, беспокойствие, средствие, удовольствие), часть имеет чисто диалектное происхождение (лекарствие, бесследствие, неверствие и др.). Последнее свидетельствует о том, что суффикс -ствие фактически был освоен носителями диалектов.

Среди имен на -тель примечательны композиты, образованные по явно славянизированным моделям, но уже адаптированным в диалектах, ср.: богомаратель – ‘хулиган’ (Влад., 1902), крестопопиратель – ‘по суеверным представлениям, человек, несущий крест или икону во время пасхального посещения прихожан причтом’ (Петерб. 1865, Олон., Арх., Яросл.), доможитель – ‘домохозяин, владелец дома, живущий в нем своим хозяйством’ (Перм., 1923).

Исследуя славяно-книжные суффиксы в диалектном словообразовании, нельзя не затронуть конфиксальные структуры с подобными элементами (в основном это препозиционные части конфикса): без…ье: безбабье - ‘отсутствие или недостаток женщин’ (Урал., Смол., 1919-1924); безвременье/ безвремянье - ‘несчастье, беда’ (безвременный – несчастливый Перм., 1923) (Перм., 1913; Твер., Тамб. 1855); без…ость, без…ство: безугомонство/безугомонье – ‘беспокойство’, бездурость/бездурье – ‘блажь, дурь’ и др. Самый многочисленный материал предоставляет модель с начальным пред-/перед-…: предамбарий, предамбарник, предамбар, предамбарок – ‘пристройка к амбару перед входом’ (Амур. 1983, Краснояр. 1966); предбайник, предбанка, предбанок, предбанчик, предбанная – ‘предбанник’ (Пск. 1902, Том. 1964, Иркут. 1968) и т.п. Интересны прежде всего имена с начальным элементом меж-/между-…, где конфиксальные образования представлены с тремя вариантами начального элемента: славяно-книжным между-…,исконно русским меж- (межу-, меже-…), восточнославянским межи-…(ср., например, укр. межи-…). Слова с начальным славянским между-…очень немногочисленны (8 единиц), представляют собой имена отвлеченные, образованные при помощи модели между…ье, явно заимствованной из книжного языка, ср.: междувитье – ‘еда в промежуток между обедом и ужином’ (Волог.) (¬выт – ‘количество пищи, съедаемое кем-либо за один раз’), междулесье – ‘мелкий лесок, соединяющий два больших массива леса, опушка’ (Пск., Твер. 1855); ‘чистое, безлесное пространство среди лесного массива, прогалина’ (Арх. 1852); междумесячье – ‘1) время между последней четвертью и нарождением нового месяца’(Арх.1901); 2) ‘пространство между двумя домами’ (Слов. Акад.1930). Встречаются и модели со вторым элементом -ица, ср.: между…ица: междуперстица//междуперстница – ‘болезнь между пальцами от сильного загрязнения’ (Волог. 1883-89); междуполосица – ‘чересполосица’ (Ленингр. 1956). Между…ка: междупряжка – ‘отдых, перерыв в работе’ (Калинин. 1938). Между…ок: междуумок – ‘гермафродит’ (Вят. 1882).

В результате проведенного исследования представляется возможным выявить ряд причин и путей проникновения книжных деривационных моделей в процесс диалектного словопроизводства.

Несомненно, распространение книжных формантов могло происходить под влиянием древних и старинных книг, известных носителям разных, особенно северно-великорусских говоров; «влияние книг и литературы вообще на язык образованного народа» (И.А. Бодуэн де Куртенэ). Как указывает О.Г. Порохова, «наличие церковнославянских элементов в диалектах подтверждает широту охвата церковнославянским влиянием разных сфер русского языка, не только письменных, но и устных, а также показывает отсутствие резкой границы в разделении его функциональных сфер на те, которые подвергались влиянию церковнославянского языка, и те, в которых такое влияние отсутствовало» [7; с.5]. Важную роль в распространении церковнославянского влияния сыграло широкое чтение не только церковной, но и светской литературы, которая, в зависимости от жанра письменности, содержала определенное количество церковнославянизмов. Кроме того, проникновению церковно-книжных элементов в диалектный язык способствовало не только влияние церковных текстов, но и церковнославянской культуры на развитие всей русской культуры вообще вплоть до XVIII в. Оно выражалось, в частности, в употреблении в разговорной (и диалектной) речи оборотов славянского языка, что считалось признаком грамотности, учености. Интересно замечание собирателя диалектного материала рукописной картотеки Словарного отдела ИЛИ: «Существительные на -ие, свойственные особенно книжным стилям литературного языка, в говорах имеют место лишь в специфически определенных стилях диалектной речи, а именно их можно услышать в рассказах крестьян о своих болезнях, о посещении врачей и т.п.: способье, страсенье, иссушенье, чуствие (Волго-Камье, 1961, Смол. 1890, Арх. 1961)». Это имело большое значение для проникновения церковнославянских форм в диалекты.

Непосредственному контакту диалектной речи с лексикой церковнославянской письменности оказывал содействие характер школьного образования на Руси и позднее в России. Вплоть до 20-х годов XX века основное население, особенно сельское, обучалось грамоте по церковнославянским книгам, причем текст их заучивался наизусть. Интерес к чтению церковнославянских книг нередко сохранялся у воспитанников церковноприходских школ на протяжении всей их жизни, что отразилось и непосредственно в номинациях, ср.: старославянство – ‘церковнославянская грамота’: Мастерица учила нас старославянству (Урал, 1976).

Еще один путь проникновения в диалекты церковнославянизмов связан непосредственно с религиозной обрядностью. Богослужения в деревнях способствовали не только запоминанию канонических сакральных текстов, но и служили причиной употребления в обиходной речи большого количества религиозных терминов (ср.: божество - «иконы, образа»; воскресенье - ‘праздник’, сретенье / стретенье / стритеньё – ‘церковный праздник’); святость – 1) Pl. ‘святыни’ (иконы, хоругви и т.п.): Мы пойдем-то со всей святостью. Мы без святости пойдем – пути-дороги не найдем (Терск. 1868, Дон.); 2) ‘монастырь’: Пробились в их (монахов) святость. У них дом, строение и сад. (Урал, 1935); тезоименитство (с пометой «церковн.») – ‘именины, день ангела, день памяти того святого, чье имя ты носишь’ (Сиб. 1968). Распространению благоприятствовало и распространение в деревнях ремесел, обслуживающих церковный быт, благодаря которым названия церковных реалий становились для крестьян профессиональными.

Увеличение количества образований к середине ХХ в. обусловлено распространением на селе средств массовой информации, более тесным языковым контактированием литературной и диалектной речи в связи с урбанизацией, ростом престижа высшего образования, повышением общекультурного уровня и т.п. «Со стремительным развитием капитализма и в результате изменений после Октября 1917 г. в России создались новые условия для эволюции национального языка, и этот историко-культурный процесс поставил говоры в подчиненное, зависимое от литературного языка положение, – писал В.В. Колесов. – В современных условиях говоры сохраняются как остаток предшествующего этапа развития языка, языка народности» [8; с.8]. Вполне вероятно, что некоторые имена с анализируемыми формантами отражают этот предшествующий этап. Кроме того, развитие общественно-политической жизни, перестройка системы культурных отношений способствует расширению круга употребления абстрактной лексики в диалектном языке, она начинает входить в активный словарный запас. По мере развития мышления развивается и язык, возникает потребность в выражении абстрактных понятий. Как следствие, становятся продуктивными в диалектной словообразовательной системе модели с суффиксами абстрактности -ость, -ство. Изначально суффикс -ость был свойствен только книжным стилям, и проникновение его в диалектное словопроизводство связано, вероятно, с нарушением стилистической замкнутости отвлеченных имен, начавшимся еще в XVIII в. Имена на -ость, зафиксированные в «Словаре русских народных говоров», относятся ко второй половине XIX – сер. ХХ в.в., ср.: ерестливость – ‘горячность, раздражительность’ (Сиб., Сл. Ак. 1897), владость – ‘1) сила, 2) власть’ (Калин. 1946), дикость – ‘глупость, дурачество, безумие’: Дикости много, поди, набаяла (Арх, 1858); недоглядность – ‘недостаточный присмотр’ (Яросл., 1907), незобливость – ‘беззаботность’ (Твер., Пск., 1858), болность - ‘ощущение боли’. Вероятно, продуктивность этого словообразовательного типа в говорах связана со спецификой самого удвоенного суффикса -ость, усиливающего абстрактную семантику слова. Диалекты широко представляют и образования на -ство, производные от имен с нулевой суффиксацией или других приглагольных имен, ср.: молебство – ‘молебен’ (Вят., 1907, Волог.), злобство – ‘враждебность, недоброжелательность, злость’ (Моск., 1968), вседенство – (знач.?) На рабе божием не бывать притчам, призорам, порчам, прикосам, вседенству, колдунству (заговор) (Волог.), гадство – ‘низость, подлость’; глупство – ‘глупость’. Впоследствии имена на -ство, уже как nomina actionis, начинают обозначать действие и устанавливать соотнесенность с глаголом, ср.: душескребство – ‘излишне тщательное обдумывание своих поступков, копание в душе’ (Моск.), зловредство – ‘действия, поступки во вред другим, приносящие зло другим’ (Сл. Акад. 1809, Иркут. 1969), капризанство (¬капризанить) – ‘капризы’ (Пск., 1919-1934). Образования же, созданные в диалектах по существующим моделям, подтверждают тот факт, что если в литературном языке процесс формирования деривационных моделей для выражения абстракции уже завершен, то в диалектах он еще находится в стадии становления.

Немаловажную роль для проникновения церковнославянизмов в диалекты сыграла разговорная речь горожан. По замечанию О.Г. Пороховой, «значительное колебание языковых норм разговорного языка донационального периода способствовало свободному употреблению церковнославянской лексики, что приводило к «секуляризации» церковнославянизмов, конкретно-бытовому их осмыслению», ср.: сдвиженье – ‘день 14 сентября – православный праздник Воздвижения Креста Господня, а также время наступления холодов, уборки огородов (Калуж., Арх., Смол. 1914, Сиб. 1968)’ [7; с. 8].

Что касается собственно лингвистических причин функционирования названных формантов в говорах, то, во-первых, необходимо учитывать, что диалекты обеспечивают своеобразную консервацию древних языковых единиц, способствуя их сохранению в составе национального языка. «Развиваясь в прошлом более или менее обособленно друг от друга, они, с одной стороны, нередко сохраняют различные архаизмы, давно утратившиеся в литературном языке; с другой стороны, переживают большое количество новообразований, не проникающих в литературный язык в силу большого влияния на него традиции» [1; с.15].

Среди рассмотренных нами единиц отмечены лексемы, функционировавшие и в древнерусском языке как общеупотребительные, ср.: довольство (др.-рус. довъльство) – «довольство»; добродетель (др.-рус. добродhтель) – «благодетель»; говенье (др.-рус. говhние) – «время поста»; гладость (др.рус. гладость) – «полнота, хорошая упитанность»; богатество (др.-рус. богатьство/богатество) – «богатство»; воиство (др.-рус. воиство) – «воинство, войско» и др.

Нередки случаи семантизации исконного значения, ср.: бодрость – «нарядность, щегольство» (др.-рус. бъдрость – «бодрость»); галенье – «смех, насмешка; неприличный смех» (др.-рус. галение – «ликование»); врученье – «один из моментов свадебного обряда» (др.-рус. въроучение – «управление; намерение, дело») и др.

Самыми любопытными нам представляются образования, возникшие в диалектах по устоявшимся в языке словообразовательным моделям с книжными суффиксами. Древнерусский материал в данном случае представляет лишь производящие слова, производные же являются продуктом собственно диалектного словотворчества, ср.: бескормность – «бескормица» (из др.-рус. бескърмьныи – «не имеющий корма»); блазненье – «то, что мерещится, чудится» (из др.-рус. блазнити – «искушать, обманывать»); выпустошение – «опустошение» (из др.-рус. выпоустошити – «опустошить»); болезность – «болезненность, болезни, заболеваемость» (из др.-рус. болhзнь – «болезнь»); болность – «боль, ощущение, чувство боли» (из др.-рус. боль – «боль, болезнь») и др. Объяснить данные факты, как мы предполагаем, можно тем, что указанные словообразовательные средства уже достаточно плотно вошли в диалектное словопроизводство, адаптировались в нем и оказались способны с течением времени (а особенно продуктивно – с XVIII века) выстраивать словообразовательные модели в пределах говоров. Следует учесть и тот факт, что «непосредственно из церковнославянской письменности церковнославянские элементы могли проникать в диалекты, по-видимому, уже в древнейшую пору, поскольку грамотные люди среди простого народа встречались и в ранние эпохи существования письменности на Руси не только в городах, но и в сельской местности» [7; с. 7].

Изучение структуры и значения имен на -ость, -ство, -ствие, -ние(-ение), -тель доказывает, что эти существительные являются в русских говорах не случайными образованиями, а представляют значительный лексический пласт, что уже само по себе свидетельствует об их продуктивности в диалектном словопроизводстве. Эти субстантивы служат для передачи разнообразных значений (основными среди которых являются значения nomina actionis, nomina agentis, nomina abstracta), кроме того, они могут обладать конкретным значением, а также «рядом переходных значений от чисто абстрактного до вполне конкретного» [2; с.10].

Отмеченные языковые и экстралингвистические факторы свидетельствуют о сложности и многогранности процесса проникновения книжно-славянских словообразовательных моделей в диалекты, как об одной из проблем взаимодействия литературно-книжной и диалектной субстантивной словообразовательной системы в истории русского литературного языка.

 

Литература

1. Аванесов Р.И. Очерки русской диалектологии. – М.: Учпедгиз, 1949.

2. Булатова Л.Н. Отглагольные существительные на -нье, -тье в русских говорах. – М., 1953.

3. Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка (X- середина XVIII в.). – М.: Высшая школа, 1975. – 325 с.

4. Николаев Г.А. Теоретические проблемы русского исторического словообразования. – Казань, 1988.

5. Попова Т.Н. Конфиксальные образования со славяно-книжными элементами в диалектном словообразовании // Исследования по русскому и славянскому языкознанию: Сборник статей к 70-летию проф. Г.А. Николаева. – Казань, 2005. – С. 152-158.

6. Попова Т.Н. Имена существительные с суффиксом -ствие в русских народных говорах // Studia Rossica Posnaniensia. Zeszyt XXXI. – Poznaс, 2003. –С.161-167.

7. Порохова О. Г. Полногласие и неполногласие в русском литературном языке и народных говорах. – Л: «Наука», 1988. 262 с.

8. Русская диалектология / Под ред. В.В. Колесова. – М.: «Высшая школа», 1998. – 205 с.

9. Словарь русских народных говоров. Вып. 1-37. – М.-Л.: «Наука» , 1965-2003.

10. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. В 3 т. – Москва: Знак, 2003.