И.Р. Калимонов. Поль Рикер: религиозная интерпретация истории и обоснование научного толкования всемирно-исторического процесса на основе общегуманистических ценностей

Поль Рикер: Религиозная интерпритация истории и обоснование научного толкования всеимрно-исторического процесса на основе общегуманистических ценностей

И.К. КАЛИМОНОВ
(КГУ)

Поль Рикер (1913-2005 гг.) – один из самых значительных философов Европы XX века, наряду с М. Хайдеггером, Э. Гуссерлем, Г.Г. Гадамером, Л. Витген-штейном, Ю. Хабермасом. В отечественной историко-философской науке он считался представителем религиозной феноменологической герменевтики. 1

Рикер учился у Габриэля Марселя; посещал знаменитые марселевские «пятницы», с которыми исследователи связывают становление экзистенциализма во Франции. По словам Н. Бердяева, «это было, вероятно, единственное место во Франции, где обсуждались проблемы феноменологии и экзистенциальной философии. Постоянно произносились имена Гуссерля, Шелера, Хайдеггера, Ясперса». 2 С Бердяевым, который посещал эти «пятницы», Поль Рикер был знаком лично, тем более что оба они сотрудничали в журнале «Esprit» (франц. «ум», «рассудок», «дух»). В 30-е годы Поль Рикер был одним из членов директората этого журнала, где познакомился с Бердяевым (Н. Бердяев опубликовал в 1-м номере этого журнала статью «Правда и ложь коммунизма»).

Воззрения Поля Рикера отличаются от взглядов представителей научных направлений, отрицающих возможность познания смысла истории. Рикер, как представитель «религиозной феноменологической герменевтики», стоял на тех же позициях, что и современные неотомисты. Сторонники неотомизма и других направлений католической мысли выступают против крайнего исторического релятивизма, предлагают систему религиозно-нравственных ценностей для спасения современной цивилизации. Обобщение результатов этих исследований составляло содержание научных поисков Поля Рикера. В число проблем, которые он выдвигал в качестве приоритетных, входили следующие вопросы:

• Истина в познании истории.

• Объективность и субъективность в истории.

• Объективность истории и субъективность историка.

• Герменевтика как метод истолкования истори-ческих наук.

• Взаимовлияние истории философии и социологии знания.

• История философии и историчность.

• Христианство и смысл истории. Социум и ближний.

• Философия персонализма и проблемы современ-ности: пробуждение личности и общностная педагогика. «Вовлеченность» людей в общественную жизнь, деятельность и истина.

• Человек как субъект культурно-исторического творчества, благодаря которому осуществляется связь времен («l’homme capable» - «человек способный»).

• Субъективность восприятия времени.

• Вопрос о власти: государство и насилие.

• Экономическое предвидение и этический выбор.

• Бытие культуры как исторической целостности.

• Универсальная цивилизация и национальные культуры.

Среди многочисленных работ Рикера обычно указывают следующие работы: «К. Ясперс и философия существования», написанная в соавторстве с М. Дюфреном, 1947 г.; «Габриэль Марсель и Карл Ясперс. Философия таинства и философия парадокса», 1948 г.; «История и истина», 1955 г.; «Философия воли», 1955-1960 гг.; «Об интерпретации. Очерки о Фрейде»; «Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике», 1969; «Живая метафора», 1975 г.; трехтомник «Время и повествование», 1983-1985 гг.; «От текста к действию», 1986 г.; «В школе феноменологии», 1986 г.; «Я-сам как другой», 1990 г.

В этих работах был сформулирован новый подход к решению вышеперечисленных проблем, которому Рикер дал название «феноменологическая герменевтика».

Благодаря новым подходам, предложенным Рикером3, историки вышли на целый ряд новых проблем. В частности, появилась возможность изучать источники с помощью достижений современной информатики. Достаточно подробно эту тему осветила К.В. Хвостова в работе «Гносеологические и логические проблемы исторической науки», где обратила внимание на возможность использования точных методов, связанных с идеями искусственного интеллекта, для анализа менталитета. Герменевтика, по ее мнению, превращается в направление, базирующееся на когнитивном картировании, базах и банках данных, на методах формальной логики и искусственного интеллекта.4

В последнее десятилетие XX века Поль Рикер написал следующие работы: «Книга для чтения-1: О политике» (1991), «Книга для чтения-2: страна философов» (1992); «Книга для чтения-3: На гранях философии» (1994); «Интеллектуальная автобиография» (1995); «Память, история, забвение» (2000)5. Последняя работа П. Рикера вызвала большой интерес исследователей, которые применяют его методологические подходы к изучению основных тенденций французской историографии конца XX века. 6

Поль Рикер активно сотрудничал с Парижским центром по изучению гуссерлевской феноменологии, с 1974 года он стал во главе ведущего историко-философского журнала Франции «Revue de mеtaphysique et de morale», публиковал свои работы в «Esprit», в «Bulletin de la Societe francaise de philosophie», в «Annales: Histoire, sciences sociales».7

В 1995 году Рикер посетил Россию и выступил с циклом лекций о проблемах взаимодействия и взаимопонимания людей, их общения и совместного бытия, проблеме ответственности в политике.

Поль Рикер был членом девяти иностранных академий и Почетным доктором тридцати одного университета мира.

Герменевтика, которой занимался Рикер, долго оставалась чуждой французскому опыту, в особенности социальным наукам, которые были насквозь пронизаны духом позитивизма, претерпевшего в течение века ряд ревизий. С конца 1970-х годов, однако, можно говорить о реванше герменевтики. В 1980-е годы на французских историков начинают оказывать влияние теоретические работы Мишеля де Серто, историка и философа, и Поля Рикера с его, по выражению Жака Ревеля 8, «состоявшейся с запозданием философской карьерой». 9 Известность Рикеру принесла работа «Время и повествование». В ней он проанализировал спор, возникший в ситуации так называемого «постмодерна»: многие в это время начали отстаивать мысль, что история не является наукой, а изначально была и остается разновидностью литературы. Серто и Рикер настаивали на том, что история является разновидностью рационального знания, имея с литературой некоторые общие черты, в силу того, что историческое сочинение является разновидностью описания и так же, как литература строится по правилам литературного произведения на основе разрешения той или иной интриги.

Религиозные интерпретации истории успешно конкурируют со светскими западными концепциями нашего столетия, ибо обосновывают целостное толкование всемирно-исторического процесса, утверждают его гуманистическое содержание 10. Религиозно-критическое осмысление общественной жизни основано на выявлении утраты людьми не только личной, но и общественной перспективы существования, порожденной утратой религиозно-нравственных ценностей. Современные христианско-либеральные взгляды основаны на уверенности в действенности возврата к христианским ценностям как средству преодоления общего духовного кризиса. Основное требование этой теории – создать особый лик «человека понимающего», который был неведом предшествующей неотомистской философии с ее равнодушием к культурно-исторической деятельности 11.

Различные трактовки всемирной истории с позиций современного неотомизма основаны на представлении, что в основе ее лежит процесс постоянного роста активности субъекта, все более отчуждающегося от тотальности бытия, отделяющегося от нее спектром навыков культуры и технических средств. В истории выделяются три этапа. На первом из них, именуемом «предысторией», люди лишь борются за существование, вся сеть используемых ими инструментов служит именно этой цели. Здесь господствует мифологический язык, фиксирующий неразрывность человека и целостности бытия. Следующий этап, этап «истории», связан со стремлением больших групп людей к счастливому существованию и «автономии», предполагающей поиск неповторимой культурной самоотождествленности, самоопределения во всех сферах социального бытия. Это период создания многообразия языков, культуры, кода человек еще не изведал полного отчуждения от своих бытийных корней. А вот эпоха «послеистории», эпоха отчуждения человека, видится представителям этого направления приводящей к печальным последствиям. Здесь разрушается групповая потребность поиска средств самоотождествленности, создания уникального исторического мира и торжествует единый научно-технический язык.

Эволюция неотомистской интерпретации смысла истории свидетельствует о смене теоретических установок, принимаемых католическими авторами в различных социальных обстоятельствах. «Классический» вариант ее трактовки полон христианско-либеральной веры в прогрессивное торжество религиозно-нравственных ценностей, идеала «интегрального гуманизма» в культуре человечества. Кризисные явления конца XX столетия, рост консервативных умонастроений сопутствовали становлению иной версии неотомистского подхода к постижению смысла истории, органично впитавшей установки герменевтики и критический пафос «неомарксизма», отвергающей любые схемы социального развития и «внутримирских утопий» в свете «абсолютного гуманизма» христианства. Характерно, однако, что столь рациональная трансформация ориентиров не означает отречения от видения человечества как единого целого, в многообразии культур которого обретают воплощение абсолютные ценности – истина, красота и благо. Взывая к ним, неотомисты пытаются указать религиозно-нравственную перспективу решения актуальных вопросов наших дней. Обращение к общегуманистическим ценностям выгодно отличает их воззрения от многих западных светских концепций смысла истории.

Кризис западных нерелигиозных философско-исторических теорий, порожденный торжеством релятивизма, открыл путь к возвращению «на круги своя». В современных условиях только религиозная философия смогла предложить путь преодоления «мировоззренческого вакуума», основанный на общегуманистических ценностях, которые передаются культурной традицией и служат ориентиром постижения смысла истории 12.

Увлечение многих исследователей во Франции 60-х – 70-х годов структуралистским методом не сказалось на интересе Поля Рикера к продолжению исследования возможностей феноменологического способа объяснения истории. Он считал, что историческая наука имеет иные критерии объективности, нежели естественные науки. Причина этого – специфика объекта исследования, наделенного свободной волей, и невозможность наблюдать непосредственно или воспроизводить исторические события. Как и все персоналисты, он придерживался концепции свободы выбора, отрицающей жесткую зависимость личности от причинно-следственных связей «объективной реальности». Для персоналистов, в том числе и для Рикера, самое худшее – наложить на историю некую схему; в таком случае история становится объектом и уже не может быть ценностью; становясь фатальной, она не может быть избрана. Однако он не отрицал возможности и необходимости поиска смысла в историческом процессе. По этому поводу он писал: «Мы ждем от истории определенной – соответствующей ей – объективности: именно из этого мы должны исходить, и ни из чего другого. И чего же мы ожидаем? Объективность должна браться здесь в строго эпистемологическом смысле: объективно то, что разработано, приведено в порядок и методически осмыслено мышлением, то, что, в конечном счете, оно делает понятным. Это истинно для физических и биологических наук, это истинно также и для истории. Следовательно, мы ждем от истории, что она найдет доступ к прошлому человеческих обществ, обладающему таким достоинством объективности. Это не означает, что ее объективность та же, что у физики или биологии: существует столько уровней объективности, сколько существует методических подходов. Стало быть, мы ожидаем, что история прибавит новую область к меняющей свои границы империи объективности». 13

История не может не быть субъективной, так как она изучает человека – субъекта истории, и пишется людьми – субъектами истории: «Мы ждем от историка определенной субъективности, не субъективности вообще, а такой субъективности, которая могла бы в точности соответствовать объективности, в свою очередь соответствующей истории. Таким образом, речь идет о вовлеченной субъективности, вовлеченной благодаря ожидаемой объективности. Следовательно, мы предполагаем, что существует хорошая и плохая субъективность, и мы ждем, что историк, занимаясь своим ремеслом, отделит хорошую субъективность от плохой» 14.

Взгляды Поля Рикера неизбежно вошли в противоречие с взглядами приверженцев постмодернист-ских концепций истории, отрицавших возможность научного изучения прошлого общества.

В 1971 г. вышла работа Поля Вейна 15, которая положила начало затяжной дискуссии о природе исторического познания во французской историографии. Под вопрос были поставлены научные претензии «новой исторической науки»: было предложено взглянуть на историописание как на конструкцию с повествовательным сюжетом. Смысл написанного Вейном: история не может не быть повествованием о деятельности людей во времени, о событиях можно рассказывать только литературным языком. История людей может быть изложена только как нарратив, основой которого может быть только интрига, так же, как и в художественном произведении.

Итоги дискуссии подвел в 1980-е годы Поль Рикер. Была опубликована его книга «Время и рассказ». Рикер сумел выделить позитивные моменты всех конфликтующих интерпретаций исторического познания и предложил свою концепцию исторического повествования.

Поль Рикер писал, что Вейн в это время был единственным, кто ратовал за возвращение в историю понятия интриги; «у него это возвращение было связано с резкой критикой всякой претензии на научность, якобы несовместимой с «подлунным» статусом истории» 16.

Работа Вейна не была единственным примером такого рода. Годом раньше Мишель де Серто опубликовал пространное исследование о том, что он называл «историографическим действом». Он также подверг критике отказ «новых историков» от нарратива 17.

В 70-80-е годы, после выхода в свет книги Вейна, началось массированное «наступление» на позиции «новой исторической науки» и «справа» (А. Куто-Бегари), и «слева» (Ф. Досс) 18. Отказ от «глобальной истории», которой, по замыслу Ф. Броделя, должны были заниматься историки, привел к ситуации, когда история снова оказалась перед необходимостью определить свой предмет познания.

В одной из современных работ по теории и методологии истории отмечается, что спор о природе исторического познания имеет глубокие исторические корни. Соотношение истории и искусства является предметом непрекращающихся дискуссий. Одни авторы вслед за Б. Кроче заявляли, что история – разновидность искусства (сам Кроче позже отказался от этого). Другие высказывались более осторожно, хотя подчеркивали близость истории и литературы. В частности, Г. С. Коммеджер указывал, что история обладает всеми элементами художественной формы, служит некоторым целям и управляется некоторыми принципами литературы. Он противопоставляет «литературную» историю научной или технической истории. «Научный» историк, в его понимании, интересуется не драмами прошлого и индивидуальным, а научными объяснениями, – он чужд философии, и характерной формой его трудов является монография. Нетрудно заметить, что в данном случае объектом критики выступает позитивистская и анализирующая социальная историография 19.

Большинство исследователей социальной аналитической истории настороженно относится к любым параллелям между своей исторической наукой и искусством, усматривая в них угрозу научности истории. Презрение к нарративной истории демонстрируют и психоисторики. Упрекая историков за их стремление к накоплению уникальных повествовательных фактов, невзирая на их неисчерпаемость, Л. де Моз заявляет: «Историков воспитывают на теории уникальности любого исторического события ... нарративная история – не наука и не предназначена ею быть. Нарративная история описывает ход исторических событий; психоистория открывает законы исторической мотивации. Нарративная история полна случайностей и ошибок» 20.

Еще в XIX веке И.Г. Дройзен писал: «Представляется неправомерным как прямое отождествление истории и искусства, так и их противопоставление. И для нашей науки ничто не сыграло бы более роковой роли, чем обыкновение видеть в ней часть художественной литературы, а мерилом ее ценности считать одобрение так называемой образованной публики» 21.

Историческая наука только выиграет, если не будет отказываться от своих эстетических качеств. В идеале историческая работа предстает в качестве рассказа, который основывается на фактах и содержит в себе научное объяснение. Необходимость для историка быть рассказчиком предъявляет к нему вполне определенные эстетические требования. Именно на той стадии научного исследования, когда ученый сообщает о достигнутых результатах, история сближается с искусством. Поэтому вопрос о форме исторического труда приобретает определенное методологическое звучание.

И.Г. Дройзен выделял четыре формы исторического повествования: исследовательскую, собственно повествовательную, назидательную, или дидактическую, и дискуссионную. По поводу первой из них он писал: «Результат нашего исторического исследования есть, как мы видели, не восстановление прошлого, а нечто, элементы которого, какими бы латентными и скрытыми они ни были, находятся в нашем настоящем … исследование - всегда и то и другое одновременно: и обогащение настоящего, и открытие, и объяснение прошлых времен» 22. Вторую форму он охарактеризовал как зеркальное отражение исследовательской. «Она представляет результат исследования не как поиск и нахождение, а как процесс, моменты которого определились сами собой, своим видом, своей природой.… Такая форма, рассказывая так, показывает, как этот вид и природа процесса постепенно становились и продолжали двигаться. Следовательно, она дает мимесис становления» 23. Именно эту форму исторического изложения чаще всего воспринимают как историческое сочинение, относящееся не к науке, а к искусству. Третья форма изложения увязывается им с потребностью человека и общества в самопознании. «Глубоко мыслящий человек почувствует потребность понять себя не только в общем контексте, но и во всяком важном моменте и непрерывности событий. Он употребит знание прошлого, чтобы уяснить себе этот момент настоящего и по его обусловленности, каковую он имеет в предшествующем, сделает основательно и уверенно выбор, который требует от него решения» 24. Дройзен писал, что история есть дисциплина, ориентированная на настоящее: «Исходя из момента «Здесь и Теперь» и полученных в нем материалов, чтобы уяснить прошлое и заставить его вновь вспыхивать язычками пламени, оно собирает эти отблески и сияния, чтобы увидеть или показать настоящее при более ярком и пронизывающем освещении, объяснить исследуемое сущее его историей и продемонстрировать его во всем его значении. Эту форму изложения мы можем назвать дискуссионной» 25.

На этих принципах писались все исторические сочинения «века истории», которые были подвергнуты критике со стороны функционалистских направлений, которые, в свою очередь, стали объектом критики в 70-е-80-е годы XX века.

Неприятие универсалистских концепций истории было связано с разочарованием в результатах попыток их «применения на практике». Именно этим объясняется разочарование во всех связанных с «глобализацией» объяснительных схемах, в теориях о политических движениях и борьбе 26.

Универсалистские концепции неизбежно переводят историка в поле историософских и историко-социологических исследований. Именно такие подходы были объявлены несовместимыми с природой исторического познания, как познания единичного и конкретного. Такие мысли зазвучали со страниц печатных изданий различных стран Западной Европы.

В Англии Л. Стоун в 1979 г. дал старт дискуссии, подвергнув радикальной критике самонадеянность социальной истории и тщетность ее так и не осуществленных, в конечном счете, притязаний. Статья Стоуна заканчивалась призывом к «возрождению нарратива». Перемена позиций вполне примечательная, если учесть, что сам Стоун принадлежал к ведущим социальным историкам, был автором серьезных работ по английской истории XVII-XVIII веков и редактором журнала «Паст энд Презент» 27.

Тогда же итальянский исследователь К. Гинцбург опубликовал острый и критический текст. Согласно Гинцбургу, зарождающийся кризис доверия отражал историческую потребность в модели, базирующейся на иной, нежели у точных наук, основе. Итальянский историк предложил такую модель, назвав ее, в противовес господствующей «галилеевой парадигме», «парадигмой ключа». Социальная история, утверждал он, сбилась с пути, отыскивая повторяющиеся закономерности, в то время как истинным ее призванием был бы, скорее, поиск значимых «ключей», из которых можно извлечь «косвенное», «предположительное» знание в духе психоаналитической интерпретации или следственного действия 28.

Атаки на господствовавшую историографическую модель этим не ограничились. По словам Ж. Ревеля в «последние два десятилетия XX века функционалистская парадигма, несмотря на отсутствие сколь-либо явного кризиса… потерпела крах, а вместе с ней и научные идеологии, объединявшие социальные науки (или служившие им общей отсылочной рамкой). Между тем само общество перед лицом новых, с виду необъяснимых форм кризиса было охвачено сомнениями, неизбежно порождавшими скептицизм относительно самих притязаний на глобальное понимание социального. Такие притязания, выражаемые в явной или скрытой форме, составляли кредо предшествующих поколений историков; отныне же осуществление этой цели откладывалось» 29.

Призыв к возрождению нарратива сопровождался утверждениями о неприменимости логико-дедуктивной модели объяснения к изучению исторических событий. Предлагалось заменить ее тропологическим подходом, заимствованным из литературоведения. Один из самых видных представителей этого направления, профессор истории Калифорнийского университета Х. Уайт (США), писал, что «историческая репрезентация собственно исторических процессов должна принимать форму повествования [narrativization]. Поскольку никакое событийное поле, понятое как совокупность или серия отдельных событий, не может быть правдоподобно описано как обладающее структурой истории, я считаю повествование о совокупности событий скорее тропологическим, нежели логическим … тропологический подход к изучению исторических дискурсов кажется если не требуемым, то вполне оправданным, с одной стороны, и сходством между историческим и литературным письмом – с другой» 30.

Решающее влияние на пересмотр подходов к изучению истории в 70-е годы оказали работы по семиологии (такие исследования имели место не только в странах Западной Европы, но и в СССР 31). Во Франции Р. Барт, наряду с Клодом Леви-Строссом, Жаком Лаканом, Мишелем Фуко, изучал значение знаковых систем в формировании культуры. Р. Барт полагал, что семиология должна стать «наукой о значениях». Философ подчеркивал, что в процессе социализации человек наделяет значениями весь предметный мир. Поэтому семиология, с его точки зрения, могла бы стать наукой о социуме, поскольку она занимается практикой означивания 32.

Семиология, привлеченная для исторического исследования, стала основой для так называемого «лингвистического поворота» в развитии историографии. Главными его составляющими становится влияние методов и подходов литературоведения и лингвистики, причем коренным отличием нашего времени от предшествующего объявляется признание литературы в качестве своеобразной модели науки вообще. Кроме того, «лингвистический поворот» предполагает признание роли языка, его смыслов, структур, стереотипов, символики, как в творчестве историка, так и в целом в человеческой культуре.

Еще со времен Хайдеггера утверждается представление о герменевтике как об онтологии. Бытие проявляется в виде феноменов, которые являют себя миру через язык. Бытие вообще, «бытие, которое может быть понято, есть язык» 33.

В мире же постструктурализма сам текст приобретает онтологический статус. История представляется как текст, при этом всякая наука – это наука о тексте или форма деятельности, порождающая текст. В результате вся деятельность историка, как и представителей иных дисциплин, является постоянным поиском «смыслов», бесконечным подразумеванием, отсылкой от одного означающего к другому.

П.С. Гуревич отмечает, что эти тенденции в развитии историографии были не случайны. Они отражали реалии становления информационного общества, когда с очевидностью встала проблема свободы сознания от внешних воздействий. В наше время производство, функционирование и распространение идей стали совсем иными, нежели в прежние эпохи. Даже в условиях тоталитарных режимов, при которых уже нельзя сказать «мой дом – моя крепость», мысли человека, его «душа» считались неприступной крепостью. Но сегодня пала и эта крепость, рассеивается последняя иллюзия – иллюзия независимости, якобы присущей человеческому сознанию 34.

Сегодня важно исследовать механизм «производства сознания», раскрыть пружины его функционирования. Привычные для функционалистских школ социологические методы не позволяют понять духовне процессы во всей их нерасчлененности, общности. Однако если брать за основу изучения духовный мир человека, то следует признать возможность существования различных моделей рассуждения, присущих различным сообществам людей. При этом условии следует признать невозможность конструирования универсальной истории человечества.

В XIX веке средством консолидации общества была линейная память, основанная на общей для большинства населения социальной памяти. В исторической науке проявлением линейного восприятия исторического опыта был исторический метарассказ, основанный на единых правилах изложения и аргументации 35. У человека того времени еще было ощущение могущества человеческого разума, способного понять историю человечества как единый процесс. Поэтому люди того времени могли уверенно глядеть в будущее, будучи уверены в возможности понять, объяснить и предсказать развитие общественных процессов.

Современный человек постоянно сталкивается с многообразием, а это вызывает психологический стресс, чувство неуверенности в собственных силах, сомнение в способности понять то, что происходит в обществе. Отдельные истории, которыми пичкает человека телевидение и другие средства массовой информации, не связанные в одну систему, – благоприятная среда для манипуляции единичными воспоминаниями (проверить их с точки зрения единой теории нельзя, а знать все попросту невозможно).

Под влиянием этих процессов с 70-х годов XX века произошел отказ от линейных и стадиальных построений истории, что привело к «кризису исторической науки» 36. Основой для радикальных изменений самого исторического знания стало изменение исторического опыта - разочарование в политических идеологиях (ни одна из самых влиятельных политических идеологий XX века при ее реализации не позволила достичь тех целей, которые декларировались как приоритетные), усиленное осознанием зависимости общественного сознания от способов передачи информации и возможности манипуляции этим сознанием, опирающейся на различные информационные технологии.

Примером такого отношения к политическим идеологиям, на базе которых создавались исторические теории, стала работа Поля Вейна. В его работе «Как писать историю» любое историческое сочинение определяется как «роман, основанный на реальных событиях» 37. Действительно, в зависимости от избранной политической идеологии возможен более или менее тенденциозный подбор фактов и построение сюжета на основе интриги в любом историческом сочинении. Отсюда в работе Вейна следует заключение о снижении уровня научности истории, сочетающееся с апологией понятия интриги.

С точки зрения Поля Рикера, «Эта книга может быть прочитана как умелое взаимоналожение двух мотивов: история есть «не что иное, как достоверный рассказ»; история – слишком «подлунная» наука, что быть объяснимой посредством законов. Снижение объяснительных притязаний, возвышение нарративной способности: оба этих движения непрерывно уравновешиваются, как на качелях» 38.

Если исторический рассказ конструируется, то можно предположить, что он ничего не воскрешает: «История – это книжное понятие, а не экзистенциал; это организация посредством понимания данных, которые соответствуют временности, не являющейся временностью Dasein» 39; и еще: в истории исходят из перевернутой логики идеологий, «национальное чувство порождает свое историческое обоснование, а не наоборот; оно является первичным фактом, а обращение к земле и к мертвым – это лишь аккомпанемент … самая шовинистическая историография может без усилий продемонстрировать объективность, поскольку патриотизму не требуется для своего существования искажать истину, он интересуется только тем, что служит ему обоснованием, а остального он не касается» 40.

Сегодня разговор о границах исторической дисциплины – это самая болезненная тема. Причина того, что историческая наука не может пока сравняться по результативности с естественнонаучными дисциплинами, очевидна: объект истории неизмеримо сложнее, поведение людей анализировать гораздо сложнее. К тому же действующим лицом истории является человек, способный осуществить выбор на основе рациональных или иррациональных мотивов. Это делает самого человека фактором случайности в историческом развитии общества 41. Вопрос, является ли история наукой, поднимался на протяжении последних 150 лет. Основанием для постановки такого вопроса был вопрос о возможности верификации исторических знаний. Действительно, история имеет дело не с самим объектом, а со следами, которые от него остались. Нельзя ни наблюдать объект, ни провести эксперимент. «История, по мнению Вейна, – это увечное знание … историческое познание скроено по шаблону увечных источников» 42. Поэтому исторические факты не имеют абсолютного значения. Можно утверждать, что это не распространяется на бессобытийную историю в духе «новой исторической науки», но и в этом случае историк ищет «для истории способ объяснения, который так или иначе был нам всегда известен … историческое объяснение не может ссылаться ни на один принцип, ни на одну постоянную систему (каждая интрига обладает своей особой структурой причинности).

Здесь следовало бы возразить. Как пишет Поль Рикер, если формулировать интригу, то это уже предполагает элементы обобщения и типизации. Таких способов типизации не так уж много. Все они описаны Хейденом Уайтом.

Он называл эти пути (1) объяснением посредством построения сюжета, (2) объяснением посредством доказательства и (3) объяснением посредством идеологического подтекста 43.

Кроме того, согласно концепции Уайта, конкретный историк вынужден строить целый набор историй, создавая свое повествование в одной исчерпывающей или архетипической форме истории. Например, Мишле выполнил все свои истории как Роман, Ранке – как Комедию, Токвиль – как Трагедию, а Буркхардт использовал Сатиру. Понятно, что «приверженность к определенной форме знания предопределяет типы обобщений, которые делаются о современном мире, типы знания, которые о нем можно иметь и как следствие – типы проектов, которые можно оправданно рассматривать в целях изменения этого настоящего или, напротив, его увековечения» 44.

Таким образом, мы видим, что познавательные возможности историка определяются не только его личностными качествами, профессионализмом, но и, в решающей степени - современной ему действительностью, уровнем развития общества, членом которого исследователь является. Импульс, получаемый ученым от современности, является системообразующим в исторической науке. В своей деятельности историк исходит из задач, диктуемых ему общественной жизнью, поэтому трудно найти значимое историческое сочинение, в котором бы так или иначе не рассматривались волнующие современность вопросы.

Нельзя сказать, что на это не обращали внимания историки прошлого. Еще Н.И. Кареев писал, что историческая книга – «не простое зеркало, в котором отражается внешняя сторона прошлого, не самопишущий аппарат, отмечающий общественные явления и создающий нечто вроде протокола; это – продукт мысли, перерабатывающий в своем горниле данные опыта, продукт... творческого духа, практической мысли в одной из ее форм» 45.

Еще во времена К. Маркса стало ясно, что творчество любого исследователя определяется во многом его социальными интересами. У Карла Маркса Уайт взял концепцию зависимости любых теоретических построений от социальных интересов их авторов и определил четыре основные идеологические позиции: Анархизм, Консерватизм, Радикализм и Либерализм 46. Их существование сопровождается присущей им особой идеей истории и ее процессов, так же как каждая идея истории сопровождается определенным идеологическим подтекстом.

Четыре идеологические позиции признают неизбежность социального изменения, но все они имеют разные взгляды как на его желательность, так и на оптимальную скорость изменения 47.

Следовательно, предметом истории в таком случае остается не индивидуальное, а типичное, а применение понятия интриги не исключает возможности применения теоретических конструкций для объяснения причин социальных изменений.

При всем желании историк не может выйти за границы своего времени или отстраниться от волнующих общество проблем. Современность – это не просто эмбриональная среда, в которой развивается историческая мысль, но и своеобразный инструмент, направляющий проблематику исследований, воздействующий на их основные выводы и оценки. Перемены в общественном строе, государственной или национальной политике так или иначе оказываются и на историографии. Они побуждают исследователей пересмотреть свои воззрения на историю в соответствии с изменившимися условиями. Такой пересмотр затрагивает не только ближайшее к нам прошлое, но и самые отдаленные периоды, если речь идет о концептуальном переосмыслении. Прошлое как бы открывается перед нами новыми сторонами, высвечивается с новых, неожиданных позиций. Наиболее радикальные перемены наблюдались в историографии второй половины XIX в., когда на смену политической истории пришла социальная, вызванная к жизни обострением социально-экономических вопросов капиталистического общества.

Поль Рикер писал, что, снижая объяснительные притязания истории, Вейн становится «провокатором» 48, побуждающего всех участников дискуссии о предмете исторической науки повернуться лицом к проблеме метода. У истории, говорит он, есть критика и топика, но нет метода. Есть ли у истории правила, чтобы осуществить синтез фактов? Какова природа и происхождение этих правил, если они есть?

Будем исходить из формулировки, которую дает сам Рике р, называющий историю ретросказанием, индуктивной операцией, с помощью которой историк заполняет пробел в своем рассказе путем аналогии с подобной же последовательностью, но без разрыва в другой серии 49.

Именно здесь объяснение, пожалуй, наиболее четко отделяется от понимания, поскольку ретросказание пускает в ход каузальное объяснение. Но оно, как представляется, вступает в игру именно тогда, когда для интриги недостает документов; в этом случае посредством ретросказания восходят к рассматриваемой причине (например: слишком громоздкая налоговая система сделала Людовика XIV непопулярным). Мы рассуждаем здесь от подобного к подобному, не имея гарантии того, что в каком-либо частном случае аналогия нам не изменит. Это дает повод напомнить, что подлунная причинность нерегулярна, расплывчата и может быть выражена лишь оборотами «чаще всего» и «за исключением»! Именно в этих узких границах вероятного ретросказание восполняет пробелы в наших документах. Рассуждение, на которое больше всего похоже ретросказание, – это серийный выпуск, практикуемый эпиграфистами, филологами и иконографистами. Для историка аналогом серии является сходство, обеспечиваемое относительным постоянством обычаев, конвенций, типов от одной цивилизации или эпохи к другой 50.

При описании исторических событий нельзя излагать их как бессвязный поток фактов. В данном случае любое историческое сочинение должно иметь сюжет и таким образом относиться к какому-либо жанру такого рода научной литературы. Поэтому интрига в историческом сочинении – средство сопряжения целей, причин и случайностей. Если нельзя создать единую модель истории человечества, то все равно будут создаваться частные модели, которым будут присущи свои закономерности.

Поклонники синергетического подхода к истории противоречат сами себе, когда утверждают невозможность макроисторических описаний истории. Если допустимы различные модели исторического вопрошания, то почему не допустить возможность попыток системного изложения исторического процесса как единого целого. Сама природа исторического познания – направленность на осмысление исторического опыта как единого целого. В противном случае история не сможет выполнять ни дидактические, ни социальные функции. Познание истории ради самого познания не имеет смысла.

Попытки цельного осмысления исторического опыта все равно будут осуществляться, если историческая дисциплина будет рассматриваться как средство социализации человека 51. Примером такого изложения истории, в котором учтены недостатки макроисторического описания, принятого в советской историографии, может быть работа И.М. Дьяконова 52, предложившего выделить восемь фаз развития человечества (первобытную, первобытнообщинную, раннюю древность, имперскую древность, средневековье, абсолютистскую постсредневековую, капиталистическую и посткапиталистическую).

Поль Рикер критически оценивал попытки лишить историю статуса научной дисциплины: «Историческое причиновменение на всех своих стадиях связано с научным объяснением. Прежде всего, объяснение предполагает детальный анализ факторов, нацеленный на отбор звеньев причинности, «которые должны войти в историческое изложение» 53. Историк не является простым нарратором: он раскрывает мотивы, по которым он считает какой-то фактор – скорее, нежели некий другой, – достаточной причиной определенного хода событий. «Родственная связь исторического объяснения с объяснением нарративным не может быть разорвана, поскольку адекватная причинность остается несводимой к одной логической необходимости. Одно и то же отношение непрерывности и прерывности связывает единичное каузальное объяснение и с объяснением через законы, и с построением интриги» 54.

Критерии истинности исторических теорий лежат в той реальности, к которой относится сам историк, пишущий на ту или иную тему. Любые теории отражают эту реальность и являются результатом социального опыта, накопленного к моменту написания исторической работы 55. Эти теории вполне могут быть проверены современными историку уровнем развития социальных наук и исторической практикой. Поиск единства исторического процесса зависит от того, какой смысл вкладывают в это понятие историки, отражающие направленность мироощущения общества, к которому они сами относятся. Степень единства нужно искать лишь в соотнесении частей: «Объяснение целого будет зависеть от понимания связей, которые существуют потому, что его частям придается определенная форма» 56. В данном случае различные концепции, если они твердо придерживаются своей теоретико-методологической основы, вполне могут быть верифицированы, а конкуренция между ними вполне аналогична конкуренции исследовательских программ в естествознании. Историки выявляют не объективные универсальные законы, а условия, ограничивающие возможности человеческого воображения. Они не могут предсказать будущее, но они могут точно сказать, чего нельзя делать в определенных ситуациях.

Следовательно, исторические теории проверяются той реальностью, к которой относится исследователь. Вряд ли кто станет возражать, что эту реальность мы вполне способны наблюдать и проверять ею действенность тех или иных теорий. К примеру, недостатки марксистской теории развития общества стали очевидны из самой исторической практики, а вовсе не из идеологических баталий времен «холодной войны». Меняется исторический опыт – меняются теории. Меняются теории – меняется системный взгляд на историю. Рикер писал по этому поводу: «Возвратное вопрошание, примененное к историографическому знанию, отсылает к уже структурированному культурному миру, а никак не к непосредственно жизненному. Оно отсылает к миру действия, уже конфигурированного повествовательной деятельностью, предшествующей с точки зрения смысла научной историографии» 57.

Кризисы исторической науки возникают, как правило, тогда, когда имеет место нежелание разобраться в своих теоретических позициях. Именно это случилось с проектом «глобальной истории» во Франции и объяснением истории посредством теории общественно-экономических формаций в нашей стране. На современном этапе развития исторической мысли стало ясно, что вызов, который сегодня должны принять историки, состоит в том, чтобы превратить в историю спрос своих современников на память. Если ориентироваться на постмодернистские постулаты, то логично отказаться от всяких попыток осмысления исторического опыта и, соответственно, от попыток изменения самого общества. Невозможность построения универсальной модели исторического процесса на все времена не предполагает отказа от попыток двигаться в этом направлении, даже если мы не знаем, чем это закончится.

Примечания

1 Философский словарь./Под ред. И.Т. Фролова. – 7-е изд. М., 2001. С.493.

2 Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991. С. 262.

3 См. также: Рикер Поль. История и истина. / Пер. с франц. И.С.Вдовиной и А.И. Мачульской. – СПб.: Алетейя, 2002. – 400 с. (Изд-е 1955 г.); Рикер Поль. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. / Пер. с франц. И.С. Вдовиной. – М.: «Канон-пресс-Ц»; «Кучково поле», 2002. – 624 с. (Изд-я 1963 – 1968 гг.); Ricoeur P. Le memoir, l’histoire, l’oubli. – P.: Seuil, 2000. – (5), IV, 685 p. (L’ordre philosophique). / (Историческая память, забвение и эпистемология исторических наук: очерки феноменологической герменевтики); Гадамер Г.–Г. Истина и метод: основы философской герменевтики: Пер.с нем. М.: Прогресс, 1988.–699 с.; Вжосек В. Метаморфозы метафор. Неклассическая историография в кругу эпистемологии истории // Вопросы методологии. – М.,1995.–№1-2.–С.84 – 101; Вжосек В.Интерпретация человеческих действий, между модернизмом и постмодернизмом // Проблемы исторического познания.–1999.– С.152–161 / Материалы международной конференции. Москва,19-21 мая 1996 г.; РАН ИВИ; Кузнецов В.Г. Герменевтика и гуманитарное познание. – М.: Изд-во МГУ, 1991.-191с.

4 Хвостова К.В., Финн В.К. Гносеологические и логические проблемы исторической науки / Учебное пособие для высших учебных заведений. – М.: Наука, 1995. С. 72.

5 В сокращенном виде идеи этой работы изложены в статье, опубликованной в 2000 году: Ricoeur P. L’еcriture de l’histoire et la reprеsentation du passе // Annales: Histoire, sciences sociales. –P.,2000.–A.55.–№4.–Р.731 –747.См. также перевод на русский язык: Рикер П. Память, история, забвение. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. – 728 с.

6 См.: Martin J.-C. Histoire, memoire et oubli pour un autre regime d’historicite // Rev.d’histoire mod. et contemporaine. P., 2000.–T.47, №4. – Р.783 – 804.

7 См.: Ricoeur P.L’еcriture de l’histoire et la reprеsentation du passе // Annales: Histoire, sciences sociales. – P., 2000. – A.55. – №4. – Р.731 –747.; или в русском переводе: Рикер П. Историописание и репрезентация прошлого /Анналы на рубеже веков – антология. Пер. с франц. М., 2002. С. 23 – 41.

8 Ревель Ж. История и социальные науки во Франции. На примере эволюции школы «Анналов» // Новая и новейшая история. – 1998. №6. – С.81 – 82.

9 Деятельность Рикера получила признание среди французских историков после публикации трехтомного труда – Ricoeur P. Temps et recit. Paris, 1983-1985. Наряду с Рикером и Серто заслуживают упоминания другие имена, ряд которых широко известен: в герменевтике это Ханс-Георг Гадамер, в интерпретирующей антропологии – Клиффорд Гритц, среди французов – поистине необычный пример превращения философа в историка – Жан Рансьер.

10 Губман Б.Л.Смысл истории: Очерки современных западных концепций. М.: Наука, 1991. С. 5.

11 Губман Б.Л.Смысл истории: Очерки современных западных концепций. М.: Наука, 1991. С. 164.

12 Губман Б.Л.Смысл истории: Очерки современных западных концепций. М.: Наука, 1991. С. 190.

13 Рикер П. История и истина. СПб., 2002. С. 35-36.

14 Рикер П. История и истина. СПб., 2002. С. 35-36.

15 См.: Вей П. Как рассказывают историю Опыт эпистемологии. М., 2003.

16 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 131.

17 Certau M. de. Faire de l’histoire: Problеmes de mеthode et problemes de sens // Revue de science religieuse. – 1970. №58. – P. 481 – 520; Veyne P. Comment on еcrit l’histoire. Paris, 1971; Certau M. de. L’Opеration historiographique // L’Ecriture de l’histoire. Paris, 1975. – P. 63 – 120.

18 См.: Coutau-Bеgarie H. Le phеnomиne «nouvelle histoire», grandeur et decadence de l’ecole des «Annales». Paris: Economica, 1989; Dosse F. L’Histoire en miettes: Des «Annales» a la «nouvelle histoire». Paris, 1987.

19 Цит. по: Постижение истории: онтологический и гносеологический подходы. Мн., 2002. С. 190.

20 Цит. по: Постижение истории: онтологический и гносеологический подходы. Мн., 2002. С. 191.

21 Дройзен И. Г. Историка. Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб., 2004. С. 394.

22 Дройзен И. Г. Историка. Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб., 2004. С. 396.

23 Там же.

24 Там же. С. 397.

25 Дройзен И. Г. Историка. Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб., 2004. С. 397.

26 Постижение истории: онтологический и гносеологический подходы. Мн., 2002. С. 96.

27 См.: Шарифжанов И.И. Английская историография в XX веке. Основные теоретико-методологические тенденции, школы и направления. Казань, 2004. С. 178 – 190.

28 Ревель Ж. История и социальные науки во Франции. На примере эволюции школы «Анналов» // Новая и новейшая история. – 1998. №6. – С.76.

29 Ревель Ж. История и социальные науки во Франции. На примере эволюции школы «Анналов» // Новая и новейшая история. – 1998. №6. – С.77.

30 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.– С. 8.

31 См.: Лотман Ю.М. Структура художественного текста. – М. 1970; Степанов Ю.С. Семиотика. – М., 1971.

32 Сюда можно отнести такие работы Р. Барта, как «Воображение знака» (1962), «Структурализм как деятельность» (1963). См.: Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. – М.,1989.

33 Цит по: Постижение истории: онтологический и гносеологический подходы. Мн., 2002. С. 98.

34 Гуревич П.С.Философия культуры. Учебник для высшей школы. – М., 2001. С. 330.

35 См.: Hartog F. Le XIX-e Siecle et 1'Histoire. Le cas Fustel de Coulanges. Paris: PUF, 1988.

36 Une crise de l’histoire? Debat avec Gerard Noiriel // Cahiers d’histoire.–P., 1996. – №65.–Р. 131 – 138; Sur la «crise» de l’histoire: Autour du livre de Gerard Noiriel. Table-ronde du 16 mars 1997 / Bull.de la Soc. d’histoire mod.et contemporaine. – P., 1997. – №3/4. – Р. 72 – 111.

37 Вей П. Как рассказывают историю Опыт эпистемологии. М., 2003. С. 6.

38 Рикер П. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 196.

39 Вей П. Как рассказывают историю Опыт эпистемологии. М., 2003. С. 88.

40 Вей П. Как рассказывают историю Опыт эпистемологии. М., 2003. С. 97.

41 См.: Ricoeur P. Philosophie critiques de l’histoire: Recherche, explication, ecriture // Philosophicale problems today. Dordrecht etc., 1994. Vol. 1.–P. 139 – 201.

42 Вей П. Как рассказывают историю Опыт эпистемологии. М., 2003. С. 19 – 20.

43 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.– С. 27.

44 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.– С. 42.

45 Кареев Н. И. Суд над историей // Русская мысль. 1884. № 3. С. 28.

46 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.– С. 42.

47 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.– С. 43.

48 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 198.

49 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 199.

50 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 199.

51 Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000. С. 15.

52 См.: Дьяконов И. М. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней.– М., 1994.

53 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 215.

54 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб.: Университетская книга, 1998. С. 216.

55 См.: Царев Б.В. Исторический опыт: методология проблемы. – Казань, 2001.

56 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 234.

57 Поль Рикер. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб., 1998. С. 208.