Символический компонент семантики слова

Символический компонент семантики слова

Е.И. АЮПОВА
(КГУ)

Теория компонентной структуры слова, общепринятая в лексикологии, нуждается в дополнении и уточнении. Особенно много споров вызывает коннотативный (или прагматический, фоновый и т.п.) макрокомпонент, представляющий собой культурно-ассоциативный фон, содержащий информацию о функционировании слова и концепта. Коннотативный компонент значения лексемы неоднороден по своей структуре, он включает в себя «совокупность семантических наслоений, чувств, представлений о знаке, лексическом понятии или о некоторых свойствах и качествах объектов, для обозначения которых употребляется данное слово-значение» [3; с.108]. Одной из важнейших функций коннотации является передача культурной информации, ассоциирующейся у языкового коллектива с данным словесным знаком. Помимо основного значения слово может соотноситься с неким глубинным смыслом, реконструируемым в рамках определенной культурной парадигмы.

Так, например, слово голубь вызывает ассоциации не только с представлениями об известной породе птиц, но и с такими семантическими «приращениями», базирующимися на текстах национальной и мировой культуры, как «идеальные (идиллические) супружеские взаимоотношения», «нежность», «кротость», «мир», «вестник», «Святой Дух» и пр.

По нашему мнению, «со-значения» такого рода можно назвать символическим компонентом семантики слова, представляющим собой сердцевину культурного (фонового) компонента коннотации [см. 3; с.116-119] и присущим как языковому, так и речевому уровню. Разумеется, в процессе словоупотребления говорящий может эксплицировать и свои личные ассоциации, свое собственное эмоционально-оценочное отношение к обозначаемому объекту, но именно общеязыковая коннотация становится выражением национального культурного наследия.

Символ в семиотике, философии, лингвистике и т.д. принято понимать как «знак, который предполагает использование своего первичного содержания в качестве формы для другого содержания, <...> своего рода конгломерат равноценных значений» [4; с.96-97]. Наиболее глубокий и культурно значимый символический смысл заключен в сфере сакрального, представленной в текстах религиозной направленности. При этом символический подтекст может иметь не только слово, но и словоформа. В отношении древнерусских памятников можно говорить, например, об особом функциональном распределении вариантных форм, т.е. о грамматическом символизме, понимаемом как «означивание в грамматических параллелях <...> семантической дифференциации мирского и сакрального» [1; с.40].

Способность слова передавать символические коннотации может быть напрямую связана с его стилистической принадлежностью, которая в свою очередь часто бывает обусловлена связью с определенными «знаковыми» текстами культуры. Так, В.В. Колесов говорит об «определяемых системой высокого стиля» «глубинно символических значениях» слов, оформлявших старый перевод Нового Завета (риза, дева, снедь, светильник и под.) [2; с.152]. «Символичностью» характеризуется не только понятие, образ объекта, но и их формальное выражение – лексема, именно в силу своей «цитатности», привязанности к определенным текстам. Поэтому символический смысл не могут выражать синонимы, он ассоциируется лишь с конкретной лексемой (ср.: голубь – сизарь).

Итак, тот или иной концепт языковой картины мира может сопровождать разнообразная культурно-ассоциативная информация, связанная с историческим прошлым народа, религиозными представлениями, прецедентными (знаковыми) текстами и явлениями национальной культуры, стереотипами мышления и под. Наличие у концепта (и слова как его семиотического коррелята) таких связей с национальным культурным пространством обусловливает возможность не только прямого или переносного (метафорического, метонимического), но и символического словоупотребления. Более того, сравнение и метафора базируются именно на культурных (в том числе и символических) коннотациях. Например, когда человека называют лисой, перенос основывается на восходящем к фольклорной традиции национальном стереотипе «лиса – хитрое животное, обманщица, символ лицемерия, изворотливости, даже коварства». Вспомним, например, такое типичное и предсказуемое словоупотребление:

Искали улик фарисеи,

Юля перед Ним, как лиса

(Б.Л. Пастернак «Доктор Живаго», ст. «Дурные дни»).

При символическом же словоупотреблении, напротив, происходит не перенос значения с одного объекта на другой, а совмещение смыслов, указание одновременно на изображаемый реальный объект и на объект, принадлежащий иной (мифологической, религиозной) реальности, с которым ассоциируется в языковом сознании данный концепт. Приведем пример из романа Ф.М. Достоевского «Подросток»:

–...Вас, мама, помню ясно только в одном мгновении, когда меня в тамошней церкви раз причащали и вы приподняли меня принять дары и поцеловать чашу; это летом было, и голубь пролетел насквозь через купол, из окна в окно...

– Господи! Это все так и было, – сплеснула мать руками, – и голубочка того как есть помню. Ты перед самой чашей встрепенулся и кричишь: «Голубок, голубок!» (часть 1, гл. 6, III).

Здесь слово голубь не только указывает на конкретное животное (первый план – реальный), но и вызывает у читателя ассоциацию с Духом Святым (второй план – символический).

Таким образом, символический компонент значения слова представляет собой устойчивую ассоциацию в сознании носителей языка данного концепта и слова (его знакового эквивалента) с объектом другой реальности, а символическое словоупотребление есть актуализация на речевом уровне этого символического смысла.

В качестве примера рассмотрим механизмы реализации символического компонента значения у лексем, обозначающих ребенка, среди которых наиболее выделяются слова дитя, младенец, дети.

Если в бытовом сознании данный концепт ассоциируется прежде всего с физической и умственной неполноценностью по сравнению со взрослым человеком (ср. производные ребячество, ребяческий, ребячиться, а также смысл метафор и сравнений: он уже не ребенок, т.е. «может и должен отвечать за свои поступки»; ты ведешь себя как ребенок, т.е. «несерьезно»; детские рассуждения, т.е. «незрелые, не свойственные взрослому» и под.), то христианство привносит в содержание концепта совершенно иной смысл.

Символические ассоциации данных лексем связаны, безусловно, с Новым Заветом – с повествованиями о рождении Иисуса Христа, с высказываниями и проповедями, в которых образ ребенка получает символическую окраску, например: Иисус же говорит им: да! Разве вы никогда не читали: из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу? (Мф. 21: 16); Приносили к Нему и младенцев, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же, видя то, возбраняли им. Но Иисус, подозвав их, сказал: пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам; кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Лк. 18: 15-17); Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение (1Петр. 2: 2) и мн. др. Именно благодаря Священному Писанию образ ребенка (а вместе с ним и обозначающие его лексемы) развивает ассоциации с чистотой, невинностью, праведностью и т.п.

С евангельскими мотивами перекликаются, к примеру, детские образы Достоевского (образ ребенка, невинного и страдающего, присутствует во многих его произведениях), «детскость» его главных героев, их философские и религиозно-этические размышления о детях (на основе этого образа строятся, например, рассуждения Ивана Карамазова в кн. «Pro и contra» романа «Братья Карамазовы») и т.д. Выразительны поучения старца Зосимы, находящиеся, разумеется, в русле православной традиции: «Деток любите особенно, ибо они <…> безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца» (ч.2, кн.6, гл. «Из бесед и поучений старца Зосимы»).

Еще один пример. «Большие только предтечи, а дети – спасители Вселенной», – писал Андрей Платонов в статье «Знамена будущего». Для мировоззрения писателя характерно именно такое, окрашенное русской религиозной традицией отношение к детям, и концепт «ребенок» занимает немаловажное место в картине мира Платонова. Вспомним, к примеру, следующий показательный эпизод из романа «Котлован»:

… Надзиратель громко ссорился с женой, а женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани; сам же ребенок молча щипал оборку своей рубашки, понимая, но ничего не говоря.

Это терпение ребенка ободрило Вощева, он увидел, что мать и отец не чувствуют смысла жизни и раздражены, а ребенок живет без упрека, вырастая себе на мученье. Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не жалеть тела на работу ума, с тем чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя и рассказать осмысленному ребенку тайну жизни, все время забываемую его родителями. «Их тело сейчас блуждает автоматически, – наблюдал родителей Вощев, – сущности они не чувствуют».

– Отчего вы не чувствуете сущности? – спросил Вощев, обратясь в окно. – У вас ребенок живет, а вы ругаетесь, он же весь свет родился окончить.

Муж и жена со страхом совести, скрытой за злобностью лиц, глядели на свидетеля.

– Если вам нечем спокойно существовать, вы бы почитали своего ребенка – вам лучше будет.

С точки зрения платоновского героя, ребенок мудрее взрослых и заслуживает почитания: ребенку принадлежит будущее – он «весь свет родился окончить»; это существо особенное, способное «чувствовать смысл жизни», нравственно чистое и готовое терпеть и страдать «без упрека». «Как чиста в Платонове вот эта слезинка ребенка, которая чуть не сорвалась у Достоевского с ресницы!» – восклицает Андрей Битов, участвовавший в посвященном Платонову круглом столе «Литературной газеты» в 1987 г. [5; с.10]. Таковы важнейшие индивидуально-авторские коннотации концепта «ребенок» в платоновском творчестве, восходящие, несомненно, к евангельской традиции.

В контексте символизация лексемы обусловливается характером обозначаемого объекта. Поскольку в языковом сознании существует ассоциация с образом Христа-Младенца благодаря той важной роли, какую стал играть в русской культуре праздник Рождества, актуализацию символической семантики можно наблюдать, например, в поэтических текстах, посвященных Рождеству и другим евангельским событиям, повествующим о детских годах Христа. В текстах такого типа имя ребенка даже не называется, ибо оно выводится из контекста, и единственным обозначением становятся нарицательные лексемы – наименования ребенка. Приведем примеры: И в бедных яслях Вифлеема, Под песнь хвалебную Эдема, Младенец дивный воссиял (Л. Мей «То были времена чудес...»); Над бездной плакал голос новый – Младенца Дева родила (А.Блок «Был вечер поздний и багровый»); По лесам бежала Божья Мать, Куньей шубкой запахнув младенца (И.Бунин «Бегство в Египет»); Они узрели Деву, Младенца под снопом навеса негустым. Он спит. Но луч сверкнул, дары царапнув резко, – И жмурится Дитя от радостного блеска (К. Липскеров «Волхвы»); И холодно было Младенцу в вертепе На склоне холма (Б.Пастернак «Рождественская звезда»); Без мук Младенец был рожден, А мы рождаемся в мученьях (М.Кузмин «Рождество»); Достоверно одно: воздыханье коровы в хлеву, поспешанье волхвов и неопытной матери локоть, упасавшей Младенца с отметиной чудной во лбу (Б.Ахмадулина «Елка в больничном коридоре»); «Ты с миром, Господь, отпускаешь меня, Затем что глаза мои видели это Дитя: он – твое продолженье и света Источник <...>». <...> И образ Младенца с сияньем вокруг Пушистого темени смертной тропою Душа Симеона несла пред собою (И.Бродский «Сретенье»).

В указанных примерах мы наблюдаем употребление лексем младенец и дитя в их прямом номинативном значении, но символическая коннотация подчеркивает нестандартность, уникальность референта. При этом маркерами символического подтекста являются:

1) типовые контекстуальные партнеры (лексемы ясли, вертеп, дары, волхвы, Мать, Дева, рождаться и под.), которые раскрывают ситуацию, заданную, как правило, уже названием («Рождество», «Сретенье», «Бегство в Египет» и т.п.);

2) графическая специфика: возможность (и желательность) написания с прописной буквы;

3) грамматическая форма единственного числа;

4) стилистическая тональность текста (высокий, архаизированный, поэтический стиль).

Таким образом, у вышеназванных наименований ребенка можно констатировать наличие символического компонента значения, присутствующего в семантической структуре слова и реализующегося в определенных контекстуальных условиях.

Литература

1. Жолобов О.Ф. К описанию парадигматического параллелизма в истории слова сын // Русское сравнительное и сопоставительное словообразование: Материалы ИИИ науч. конф. по теории и истории русского словообразования. – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1986. – С.40-43.

2. Колесов В.В. «Жизнь происходит от слова...» – СПб.: Златоуст, 1999. – 368 с.

3. Комлев Н.Г. Компоненты содержательной структуры слова. – М.: УРСС, 2003. – 192 с.

4. Маслова В.А. Лингвокультурология. – М.: Академия, 2001. – 208 с.

5. Платонов А.П. Котлован: Избранная проза. – М.: Книжная палата, 1988. – 320 с.