Особенности текстообразования “Слов” Кирилла Туровского

Особенности текстообразования «слов» Кирилла Туровского

С.И. МЕРЕЧИНА
(КВАКУ)

Особое внимание к организации своих произведений было характерной чертой Кирилла Туровского как писателя. Четкость в построении целого текста, продуманность в его стилистическом оформлении предопределяли использование слов и словоформ как части целого текста, а чередование определенных глагольных форм в рамках близких в синтаксическом отношении предложений способствовало созданию внутреннего ритма и внутренней динамики повествования.

Наличие более или менее замкнутых в стилистическом отношении фрагментов изложения со схожим синтаксическим строением предложений и определенной очередностью грамматических форм является типичным в организации текстов Кирилла Туровского. Такие текстовые блоки насквозь пронизывают его «Слова», подчиняя себе выбор и вероятность употребления той или иной глагольной формы. Общим для текстовых блоков является и обращение в них к синтаксическому параллелизму; причем принцип однородности синтаксических конструкций выдерживается у Кирилла Туровского довольно четко, подкрепляясь анафорическими повторами, где в качестве опорных компонентов зачастую выступают глагольные формы:

Верую, Господи, и кланяю ти ся! Верую в тя, Сыне Божий, и прославляю тя! Верую, Владыко, и проповедую тя, Спаса миру Христа! Верую, милостиве, твоему на землю пришьствию и тобою на небеса человеком въшьствию! (Сл. о слеп.: 4, с. 339); Ты бо еси, о нем же писаша пророци, дозряще духомь твоего въчеловечения! Ты еси, его же прообразиша патриархи агньца божия, всего мира грехы възяти ходящаго! (там же, с. 339);

Функция таких повторов очевидна: закрепление смысловой связанности текста и создание определенного ритма повествования, что немаловажно в риторических произведениях. В результате функционально значимые повторы не только делят текст на сегменты различной величины, но и одновременно объединяют текстовый фрагмент в единое идейно-тематическое целое1. Глагольные же формы, на которые в этих случаях падает логическое ударение, не только способствуют возникновению динамики, движения рассказа, но и заключают в себе основу текстового блока, выражая главную мысль автора.

Даже там, где глагольные формы времени не выступают как ведущие компоненты анафорических повторов, они, тем не менее, несут значительную смысловую нагрузку и реализуют текстообразующую функцию.

Здесь существенную роль играет не столько воспроизведение грамматических форм, образованных от одного и того же глагола, сколько употребление одинаковых темпоральных форм, которые могут быть произведены от глаголов, контекстуально близких по значению и дополняющих друг друга. Например: Почто въстал еси от немощи? Почто исцелел еси от недуга? Почто пременилъся еси от болезни? (Сл.о рассл.: 4, с. 334).

Троекратное использование риторических вопросов помогает выстраиванию конкретной смысловой цепочки с помощью слов-синонимов (въстал еси от немощи, ицелел еси от недуга, пременился еси от болезни), что при внимательном изучении творчества Кирилла Туровского оказывается неслучайным. Троичные повторения тех или иных образов, слов и значений в целом характеризуют его литературное наследие, отражая символическую направленность текстов Кирилла Туровского.

Определенные стилистические приемы построения текста ведут к возникновению тематических (или текстовых) блоков, которые организованы с учетом числовой символики, принятой в средневековой христианской культуре. У данного древнерусского писателя фиксируется немало тематических блоков, построенных по троичной числовой формуле. Троица в этом случае символизирует основное понятие христианства – Троичность Божества.

Вот пример триадического текстового блока, организованного по формуле «3+3»:

Днесь поновишася всех святых чинове, нову жизнь о Христе приимъше:

1 (1) пророци и патриарси трудившеися в раистеи почивають жизни,

2 (1) и апостоли с святители пострадавъшеи прославляються на небеси и земли,

3 (1) мученици и исповедници за Христа претерпевъше страсть с ангелы венчаються;

1 (2) цесари и князи послушаниемь спасаються;

2 (2) девьствении лици и иночьстии състави, свой крест терпениемь понесъше, первеньцю христу земля на небо последують;

3 (2) постьници и пустыньници, рукы господня труды мьзду приимъше, в горнимь граде с святыми веселяться (Сл. о Фом. исп.: 3, с. 417).

Первое предложение заключает в себе частную тему текстового блока, которая с помощью двух триад получает свое раскрытие и распространение. Сами триады образуются грамматически тождественными формами: трудившеися – почивають, постадавшеи– прославляються, претерпевъше – венчаються, понесъше – наследують, приимъше – веселяться, создавая при этом грамматическую рифму. Исключение составляет лишь четвертая часть второй триады, где фиксируется единичная форма презенса спасаються. В содержательном плане это вполне обоснованно: определяя действия царей и князей, олицетворяющих мирскую власть, Кирилл Туровский использует форму презенса без причастной формы прошедшего времени. В результате с помощью глагольного времени возникает противопоставление мирского служения божественному и подчеркивается, что только лица духовные могут служить Богу и приносить себя в жертву (причастие).

Каждая темпоральная форма здесь взаимосвязана, взаимообусловлена и как бы «подсказана» предшествующей формой, так как чередование определенных глагольных форм – отличительная черта данных тематических структур. Аорист поновишася и причастие прошедшего времени приимъше (нову жизнь), являясь центральными, указывают на события прошлого, несмотря на встречающееся наречие днесь, что предваряет восприятие презенса как настоящего исторического.

Встречаются тематические блоки, построенные по формуле «(1+3)+(1+3+3)+(1+3)»:

Вижю ребра

1 (1) от них же источи кровь и воду,

2 (1) воду же, да очистиши оскверньшюся землю,

3 (1) и кровь же, да освятиши человечьское естьство

Вижю руце твои

1 (2) имаже преже створи вся тварь

2 (2) и рай насади

3 (2) и человека созда

1 (3) имаже благослови патриахы

2 (3) имаже помаза цесари

3 (3) имаже освяти апостолы

Вижю нози твои

1 (4) еюже прикоснувшися блудница грехов отпуст прият

2 (4) на неюже припадъши первое вдовица от мертвых своего сына с душею прият жива

3 (4) над сима ногама кровоточивая подолце ризы прикоснувшися ицеле от недуга

Анафорический характер текстового блока подчеркивается троекратным повторением глагола вижю (вижю ребра, вижю руце, вижю нози), который в сочетании с именной формой предстает в виде генерализирующего компонента; более того, все текстовые фрагменты также строятся по троичной числовой формуле, и основными составляющими триад в данном случае выступают глагольные формы, на грамматическом тождестве которых и держится их триадический строй, тем самым образуя грамматическую рифму.

Интересен и тот момент, что четвертый текстовый фрагмент заключает в себе не только чередование конкретных глагольных темпоральных форм (причастие прошедшего времени и аорист), но и образований, произведенных от повторяющихся глаголов прикоснутися – прияти. Пара прикоснувшися – прият получает свое распространение в других глагольных сочетаниях: припадъши – прият; прикоснувшися – ицеле. Таким образом, глагольные формы времени выполняют важную роль при создании четкой синтаксической организации представленных у Кирилла Туровского текстовых структур.

Что касается грамматического тождества, то оно является главной чертой глагольных текстовых структур, поэтому последовательно проводится во всех отмеченных триадах.

Наличие же четвертого (генерализирующего) компонента объясняется особым восприятием Тринитарной Сущности Божества, которое понималось как «самое совершенное единство»: «Он Един в Троице, и Троица во Единице», – пишет еп. Александр Семенов Тян-Шанский7. Поэтому появление четвертого элемента здесь имеет важное сакральное значение, выражающее христианское понимание Божественной Сущности, представленной в Трех Лицах, нераздельных, но и неслиянных, и в этом отношении равных единице.

Большую роль играет и соотнесенность в текстовых фрагментах общего числа членов тематических блоков, также ассоциирующегося с феноменом христианского нумерологического мистицизма (Кириллин 2000: 45).

Так, совокупность триадических конструкций в приведенном примере в общей сложности равно числу 15, которое в сознании средневековых книжников связывалось с личностью Совершенного Человека – Иисуса Христа – и возникало при воспоминании о Его Крестной смерти и Божественном Воскресении6. Таким образом, число 15 применительно к данному контексту обладало определенной конструктивно-символической значимостью, соотносенной с конкретными понятиями из области Священной истории.

Сказанное выше позволяет квалифицировать анализируемый фрагмент как текст, организация которого основана на знании приемов сакральной нумерологии. Смысловое содержание текста, его тематическая направленность подкрепляются специально заданным количеством грамматических форм, что приводит к сакрализации описываемых событий и указывает на их мистико-символическое значение.

Таким образом, в результате последовательного использования глагольных форм создается не только ритмичность повествования, статичность или динамичность действия, но и усиливается целостное восприятие самого тематического блока и единство его с общей темой, с другими фрагментами произведения.

Триадические конструкции, пронизывая все текстовые структуры и способствуя при этом созданию движения повествования, являются основными, ведущими структрурными элементами текста. Именно они, подчиняясь авторской установке, подчиняют себе и функциональное использование грамматических форм глагола.

Литература

1. Артеменко Т.Н. Поэтика «Слова на Вознесение» Кирилла Туровского // Проблемы культуры, языка, воспитания.– Архангельск, 1994. – С.147-150.

2. Еремин (1956) – Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. – Т. 12. – М.Л.: АН СССР, 1956. – С. 340 - 362.

3. Еремин (1957) – Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. – Т. 13. – М.Л.: АН СССР, 1957. – 409 - 426 с.

4. Еремин (1958) – Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. – Т. 15. – М.Л.: АН СССР, 1958. – С. 331 - 349.

5. Жолобов О.Ф. О числовых символах в древнерусском текстообразовании // Studиen zur russиscеen Spracеe und Lиteratur des 11-17 Jaеrеunderts. Peter lang., 1997. – С. 181-195.

6. Кириллин В.М. Символика чисел в литературе Древней Руси (XИ – XVI века). – СПб.: Алетейя, 2000. – 311 с.

7. Семенов – Тян-Шанский А. Православный катехизис. – М.: Московская Патриархия, 1990. – 128 с.