О молитве

Слово 4-е.

Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день.

(Мф. 6, 10.11).

Слышал я одного врача, который по науке естествословия рассуждал о состоянии здоровья; рассуждения его не будут, может быть, далекими и от нашей цели – благосостояния души. Уклонение какой-либо в нас стихии от надлежащей меры определял он началом и причиною болезненного состояния; и наоборот также утверждал, что находящегося в неправильном движении восстановление в состояние, тому свойственное и естественное, есть врачевание от болезнетворной причины. И посему полагал, что должно обращать внимание на то именно из движимого в нас беспорядочно, преобладанием чего влияние противоположного на восстановление здоровья всего более делается слабым. Так, если возобладает теплота, должно оказывать содействие преобладаемому и увлаживать иссушаемое, пока теплое, потребляя само себя, при недостатке вещества, совершенно не истощится и само собою не угаснет. А также, если и другое что из оказывающего в нас противоположные одно другому действия преступит предел, надобно подавать искусственную помощь умаляемому, чтобы оно противостояло умножаемому. И когда это сделается, ничто не будет препятствовать равновесию стихий; тогда телу возвратится здравие, потому что в естестве нет уже неправильного срастворения стихий.

К чему же служит у меня это длинное вступление в слово? Не без цели, может быть, такое начало и недалеко от предположенного предмета. Ибо рассмотрению нашему подлежат слова: да будет воля Твоя. Для чего же упомянули мы о сем врачебном положении, объясняя это в последующем. Духовное в человечестве было некогда здраво, потому что некие стихии, разумею душевные движения, растворены в нас были равномерно Ито закону добродетели. Когда же усилилась способность вожделевательная, расположение, представляемое ей противоположным, а это есть воздержание, стало преобладаемо избыточествующим; и не было уже ничего препятствующего неумеренному движению вожделения, к чему не должно; тогда в человеческом естестве произошла от сего смертельная болезнь – грех. Посему истинный Врач душевных страданий, ради одержимых болезнью вступив в жизнь человеческую, молитвенными речениями ослабляя болезнетворную причину, возводит нас в духовное здравие. Здравием же для души служит исполнение Божественной воли, равно как и наоборот, отпадение от благой воли есть болезнь души, оканчивающаяся смертью. Посему, так как сделались мы немощными, когда в раю, оставив добрый образ жизни, без меры вкусили яда преслушания, и потому природою нашею возобладала жестокая и смертельная болезнь: то пришел истинный Врач, но закону врачебного искусства исцеляющий зло противоположным ему, и одержимых недугом потому, что отступили от Божией воли, освобождает опять от болезни единением с Божией волею. Ибо слова молитвы служат врачеванием от постигшего душу недуга. У кого душа одержима, как бы некими болезнями, тот молится, говоря: да будет воля Твоя. А воля Божия – спасение людей.

Посему, когда дойдем до того, чтобы сказать Богу: да будет воля Твоя и на мне: тогда совершенно необходимо осудить прежде ту жизнь, которая была несогласная с Божией волею, и выразить сие исповеданием: «поскольку во время протекшей жизни на зло мне действовала во мне противная Твоей воля, соделался я служителем лукавого мучителя, и как бы исполнителем казни, приводящим в исполнение над самим собою приговор врага: посему, возбудившись жалостью к моей погибели, даруй, чтобы со временем и во мне совершалась воля Твоя. Ибо, как в мрачных пещерах, когда вносится туда свет, мрак исчезает: так, когда Твоя воля во мне будет совершаться, всякое лукавое и неуместное движение произвола обратится в ничто. Целомудрие угасит невоздержное и страстное стремление ума, смиренномудрие истребит кичливость, скромность уврачует болезнь гордыни, а доброта любви изгонит из души многочисленный сонм противоположных зол; бегут от нее ненависть, зависть, негодование, гневное движение, раздражительное расположение духа, злонамеренность, притворство, памятование огорчения, жажда мщения, воскипение крови в предсердечии, недоброе око, – все это стадо таковых зол уничтожится любвеобильным расположением». Так действенность Божией воли исторгает сугубое идолослужение; называю сугубым, как неистовую приверженность к идолам, и как вожделение серебра и золота – этих, как наименовало их пророческое слово, идолов язык (Пс. 113,12). Посему да будет воля Твоя, чтобы стала недействительною воля диавола.

Но почему просим у Бога, чтобы произволение наше соделалось благим? Потому что естество человеческое, однажды приведенное в расслабление пороком, немощно для добра. Ибо человек не с тою же легкостью, с какою доходит до худого, возвращается от него опять к доброму; как подобный сему закон можем примечать и в телах, потому что неодинаково, не с равным удобством, здоровое тело делается больным, и заболевшее выздоравливает. Пользовавшийся дотоле здоровьем часто от одной раны приходил в крайнюю опасность, и один оборот или припадок горячки истреблял всю силу в теле, малый прием яда, пли совершенно разрушал тело, или производил это постепенно, и за угрызением пресмыкающегося, или за ужалением одного из ядовитых животных, или за поползновением ноги, или западением, или за вкушением с жадностью чего-либо сверх силы, или за иным тому подобным, мгновенно следовала, или болезнь, или смерть; освобождение же от недуга, если когда и бывает, то при скольких достигается примышлениях, затруднениях и врачебных искусственных средствах? Посему, когда действует в нас стремление к злу, нет потребности в содействующем, потому что порок сам собою довершает себя в воле нашей. Если же возникает наклонность к лучшему; то потребно, чтобы пожелание Бог привел в исполнение. Посему говорим: поскольку целомудрие – Твоя воля, а я плотян, продан греху (Рим. 7,14): то Твоею силою да преуспеет во мне благая сия воля. Тоже говорим о справедливости, о благочестии, об отчуждении от страстей. Слово: воля объемлет собою все вообще добродетели, словами же: воля Божия означается по одиночке все, разумеемое под именем доброго.

Но что значит сие прибавление: как на небе, так и на земле? Слово сие, как мне кажется, указует, может быть, на один из более глубоких догматов, и составляет учение боголепного разумения при взгляде на тварь. Смысл же того, о чем говорю, таков: вся разумная тварь делится на естество бесплотное и на облеченное телом. Бесплотное естество есть ангельское, а другой вид естества – мы люди. Посему первое духовно, как отрешенное от бременящего тела (разумею же тело это грубое и к земле тяготеющее), проходит горний жребий, по легкости и удободвижности естества пребывая в странах легких и эфирных. А другое, по сродству нашего тела с оземленевшим, по необходимости получило в удел, как бы некий отстой грязи, жизнь земную. Не знаю, что устрояла этим Божия воля, то ли, чтобы всю тварь сблизить между собою, чтобы и дольний жребий не был безучастным в небесных высотах, и небо не вовсе было безучастно в том, что на земле, но вследствие образования человеческого естества из обоих стихий происходило некое общение усматриваемого в той и другой стихии, так как духовная часть души, которая, по видимому, есть нечто сродное и одноплеменное с небесными силами, обитает в земных телах, и оземленевшая сия плоть, при изменении тленных и восхищении праведных, вместе с душою переселится в небесную область (ю)? Ибо восхищены будем, как говорит Апостол, на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем (1 Фес. 4,17). Поэтому сие, или иное что устрояла сим Божия премудрость, – все разумное естество, по двоякой сей жизни, делится на части, и естество бесплотное прияло в свои жребий небесное блаженство, а другое, по причине плоти, обитает на земле, по сродству с нею. Хотя вожделение прекрасного и доброго равномерно осуществлено в том и другом естестве, и Правитель вселенной в обоих соделал равными самоуправление, самовластие и свободу от всякой необходимости, чтобы все одаренное словом и разумением распоряжалось собою по самозаконному некоему произволу: однако же жизнь горняя во всем хранит себя чистою от порока, и с нею несовместно ничто представляющееся противоположным, всякое же страстное движение и расположение, которым подвержен род человеческий, приводит в кружение жизнь дольнюю. Посему житие святых сил на небесах богодухновенное слово признает не имеющим примеси порока и чистым от всякой греховной скверны. Все же, что умышлением худого и отступлением от доброго превращается в зло, подобно какому-то отстою или грязи, стекается в эту обыкновенную жизнь; и оскверняется человеческий род, находя в этой тьме препятствие к тому, чтобы усматривать Божественный свет истины. Посему, если высшая жизнь бесстрастна и чиста, а здешняя бедственная жизнь погружена во всякие страсти и злострадания: то явно, что горнее житие, как чистое от всего худого, преуспевает в благой воле Божией; ибо где нет зла, там по всей необходимости добро. А наша жизнь, утратив общение в добре, отпала и от Божией воли. Посему научаемся мы в молитве, в такой мере очищать нашу жизнь от худого, чтобы, как в небесном жительстве, и в нас беспрепятственно управляла Божия воля, так чтобы можно было иному сказать: «как в престолах. началах, властях, господствах, и во всякой премирной силе совершается Твоя воля, и никакой порок не препятствует действию добра: так и в нас да совершается доброе, чтобы, но истреблении всякого порока, в душах наших, благоуспешно исполнялась во всем Твоя воля».

Но возразит кто нибудь: возможно ли в той чистоте, какая в бесплотных силах, преуспевать получившим в удел жизнь во плоти, когда душа по телесным потребностям погружена в тьмы забот? – Посему-то, кажется мне, как бы устраняя таковую невозможность, Господь в последующих словах разрешает кажущееся затруднительным в предстоящем деле. Ибо сими словами, в повелении просить насущного хлеба, предлагается нам. думаю, учение, что довольство малым и умеренность по закону бесстрастия равняется тому, чтобы не иметь ни в чем нужды по естеству. Ангел не просит в молитвах Бога о подаянии ему хлеба, потому что одарен естеством, не имеющим нужды в чем либо подобном; а человеку повелено просить, потому что делающееся пустым непременно имеет нужду в наполняющем. Скоротечен и преходящ состав человеческой жизни, вместо отделившегося требует возобновляющего. Посему, кто в услуживании естеству, не увлекается сверх необходимости суетными заботами, тот не много ниже ангельского чина по жизни, в довольстве для себя малым подражая Ангелам, ни в чем не имеющим нужды. Посему повелено нам домогаться только остаточного к сохранению телесной сущности, говоря Богу: дай хлеб нам насущный, – то есть дай не забавы, не богатство, не доброцветные багряницы, не золотые уборы, не блеск камней, не серебряные сосуды, не обширные поместья, не военачальство, не владение городами и народами, не стада коней и волов, и великое множество другого скота, не обилие невольников, не знаменитость на торжищах, не памятники, не изображения, не шелковые ткани, не увеселения музыкой, и ни что либо сему подобное, чем душа отвлекается от Божественной и более досточестной заботливости; но дай хлеб.

Видишь ли эту широту любомудрия? Сколько учений содержится в сем кратком изречении? Словом: хлеб как бы так взывает Господь внимающим: «перестаньте, люди, истощаться пожеланиями суетного! перестаньте на горе себе самих умножать поводы к трудам! Не велик твой естественный долг; обязан ты доставать плоти своей пищу, – дело не большое и не трудное, если имеешь в виду потребность. Для чего умножаешь свои повинности? Для чего налагаешь на себя иго, неся столько долгов, добывая серебро, откапывая золото, приискивая прозрачное вещество? Для того ли, чтобы всем подобным услаждать тебе этого всегдашнего собирателя податей – чрево, которому потребен только хлеб, удовлетворяющий тому, в чем нуждается тело?» А ты отправляешься к Индам, терпишь беды на чужеземном море, пускаешься в плавание на целые годы, чтобы привезенными оттуда покупками усладить пищу, не обращая внимания на то, что ощущение сладостей имеет пределом небо во рту, а также и благовидное, и благовонное, и услаждающее вкус доставляет чувству какую-то скоропреходящую и мгновенную приятность. Кроме неба во рту разность влагаемого в гортань ничем не различима; потому что естеством одинаково изменяется все в зловоние. Видишь ли конец поваренного искусства? Видишь ли последствие поваренных ухищрений? Проси хлеба для жизненной потребности; в этом природа сделала тебя должником телу. А что сверх этого изобретено изнеженностью роскошных, то из числа привсеянных плевел. Сеяние домовладыки – пшеница, а из пшеницы делается хлеб; роскошь же – плевелы; они врагом привсеяны к пшенице. Но люди, перестав служить природе необходимым, действительно, как говорит негде, Писание (Мк. 4,7.19), бывают подавляемы рачением о суетном, и остаются не достигшими зрелости, потому что душа непрестанно занимает себя сими суетностями.

О чем-то подобном, может быть, как мне кажется, загадочно любомудрствует и Моисей, советником Еве к наслаждению вкушением представив нам змия. Сказывают же, что это животное – змий, если вставит голову в паз стены, в который вползает, то не легко вытащить его из паза тому, кто потянет за хвост, потому что упирающаяся чешуя естественно противится усилию тянущего назад; и кому проход вперед беспрепятствен, потому что чешуя по гладкому скользит, для того обратный путь назад, задерживаемый упорством чешуи, затруднителен. А слово сие, думаю, показывает, что надлежит беречься удовольствия, когда оно входит и вползает в скважины души, и, сколько можно, тщательнее заграждать пазы жизни. Ибо в таком случае жизнь человеческая блюдется чистою от смешения с жизнью скотскою. Если же, по расстройству в нас связей жизни, найдет себе какой-либо вход змий сластолюбия; то поэтому укроется в нас, так как по причине чешуй трудным сделается извлечение его назад из вместилищ разумения. А слыша о чешуе, разумей под этою загадкою разнообразные поводы к удовольствиям; ибо страсть к сластолюбию по родовому понятию – один зверь, но разные и различные виды удовольствий, примешиваемые чувствами к человеческой жизни, это – чешуи на змее, испещренные разнообразием страстей. Посему, если избегаешь сожительства с змием; то берегись головы, то есть первого приражения к тебе зла; ибо к сему ведет загадочный смысл Господней заповеди: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту (Быт. 3,15). Не давай входа пресмыкающемуся, которое вползает во внутренность, и при самом начале входит всею длиною своего тела. Ограничивайся необходимою потребностью. Пределом заботливости твоей о жизни пусть будет удовлетворение нужды тем, что у тебя есть.

Если и с тобою Евин советник вступит в беседу о том, что прекрасно для взора и приятно для вкуса, и при хлебе станешь искать такой-то снеди, приготовленной с такими-то приправами, а потом в следствие сего прострешь пожелание далее необходимых пределов: то увидишь тогда, как пресмыкающийся в след за сим неприметно прокрадется к любостяжательности. Ибо, от пищи необходимой перейдя к лакомым снедям, перейдет и к тому, что приятно для глаз, будет домогаться светлых сосудов, красивых слуг, серебряных лож, мягких постелей, прозрачных с золотою насыпью покрывал, престолов, треножников, купален, чаш, рогов, холодильников, ковшей, лоханей, светильников, курильниц. А чрез это входит похоть любостяжательности, и домогается подобных вещей: но чтобы в заготовлении оных не было недостатка, потребны доходы на приобретение требуемого. Поэтому надобно иному быть в печали, живущему вместе проливать слезы, многим сделаться бедствующими, лишившись собственности, чтобы в следствие их слез за столом этого человека было блистательно. А когда змий обовьется вкруг этого, и наполнит чрево, чем было желательно, тогда, в след за сим, по пресыщении человек более и более вовлекается в неистовство непотребства; и это есть крайнее из зол человеческих.

Посему, чтобы не происходило ничего этого, ограничивай молитву испрошением сего пособия – хлеба, ища снеди, приправляемой тебе самою природою. И сия приправа есть добрая совесть, при правильном употреблении хлеба всего более его услаждающая. А если желательно тебе усладить и ощущение гортани; то пусть приправою у тебя будет скудость, пусть не прилагается сытость к сытости, побуждение к принятию пищи не притупляется пьянством, но вкушению оной да предшествует у тебя по заповеди пролитие пота. В поте и труде будешь есть хлеб твой (Быт. 3,19). Видишь ли, какая первая приправа пищи, по Писанию? Достаточно для тебя сею только потребностью занимать мысль свою: лучше же сказать, до этого только связывать душу попечениями о хлебе. Но скажи Тому, Кто изводит хлеб от земли (Пс. 103,14), скажи Тому, Кто питает воронов (Пс. 146,8), дает пищу всякой плоти (Пс. 135,25), отверзает руку и исполняет всякое животное благоволения (Пс. 144,16): «от Тебя моя жизнь, от Тебя да будет и средство к жизни. Ты дай хлеб, то есть, даруй иметь пищу от праведных трудов». Ибо если Бог есть правда, то не от Бога имеет хлеб, кто имеет пищу от любостяжательности.

Сам ты властелин испрашиваемого в молитве, если довольство твое не из чужого, если доход твой – не от слез другого, если при твоей сытости никто не сделался голодным, если при твоем излишестве никто не воздохнул. Особенно же Божий хлеб таков, – это – плод правды, класс мира, несмешанный с семенами плевел и неоскверненный ими. Если же, возделывая чужое поле, без стыда делая неправду и записями закрепив незаконное приобретение, скажешь потом Богу: дай хлеб: то другой будет внимать этим словам твоим. а не Бог; потому что плод неправды плодоприносит естество противное Богу. Кто старается о правде, тот от Бога приемлет хлеб: а кто возделывает неправду, того питает снабдитель неправды. Посему, взирая на совесть свою, приноси Богу прошение о хлебе, зная, что у Христа нет общения с Велиаром. Если принесешь дар от неправды: то дар твой – плата блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоего (Вт. 23,18). Хотя прикрасишь подаяния щедростью, однако ж от Пророка, гнушающегося такими приношениями, услышишь: К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование (Ис. 1,11.13); и в другом месте: приносящий агнца в жертву – то же, что задушающий пса (Ис. 66,3) вменится. Посему, если от Господа имеешь хлеб, то есть, от праведных трудов; то позволительно тебе приносить Ему начатки от плодов правды.

Прекрасно же и присовокупление слова: на сей день. Ибо сказано: хлеб насущный дай нам на сей день. В этом слове заключается другое любомудрие; произнося это, должен ты дознать, что жизнь человеческая однодневна. Собственность каждого – одно только настоящее, а надежда на будущее остается в неизвестности: не знаем, что родит тот день (Пр. 27,1). Для чего мучим себя неизвестным, томим заботами о будущем? Сказано: довольно для каждого дня своей заботы (Мф. 6,34), где злобою называется злострадание. Для чего прилагаем попечение об утрии? Посему Господь тем, что повелевает говорить: сегодня, запрещает тебе заботу об утрии, как бы следующее внушая тебе сим словом: «Кто дал тебе день, Тот даст и потребное на день. Кто повелевает солнцу (Мф. 5,45); Кто уничтожает ночную тьму; Кто показывает тебе луч света; Кто вращает небо, чтобы над землею стало светило; Кто дает тебе это и многое другое, Тот ужели имеет нужду в твоем содействии, чтобы удовлетворить твоей плоти, снабдив ее потребным? Какую тщательность о собственной жизни привносит от себя естество бессловесных? Какие пашни у врагов, какие житницы у орлов? Но одна ли у всех снабдительница жизни – Божия воля, которою все содержится? Вол, или осел, или другое какое бессловесное, научаясь, от природы имеют любомудрие, и хорошо располагают настоящим; о том же, что будет после, нет у них никакой заботы».

Ужели мы имеем нужду в советниках, чтобы уразуметь эту кратковременность и однодневность плотской жизни? Не вразумляемся тем, что бывает с другими? Как не уцеломудриваемся собственною своею жизнью? Что было пользы от большого заготовления тому богачу, который обольщал себя неосуществимыми надеждами, разорял, строил, собирал, роскошествовал, чего достало бы на многие годы, то в суете надежд запирал в житницы? Не одна ли ночь обличила всю эту мечтательность надежды, как суетное некое сновидение о чем-то нестоящем внимания? Жизнь телесная ограничивается одним настоящим; а жизнь, предоставляемая надежде, есть собственность души. Но человеческое неразумие погрешает в употреблении той и другой, думая телесную жизнь продлить надеждами, а жизнь душевную тратя в наслаждениях настоящим. Посему-то душа, занимаясь видимым, по необходимости делается чуждою надежды существенной и действительной, по надежде опираясь на непрочное, и сим не овладевает, и чего надеялась, того не имеет.

Посему научимся из настоящего совета, чего надлежит просить сего дня, и чего в последствии. Хлеб – сегодняшняя потребность; а царствие – уповаемое блаженство. Сказав же о хлебе, Писание разумеет под сим всякую телесную потребность. Если сего станем просить, уму молящегося будет явно, что забота его об однодневном. Если же просим чего либо из душевных благ, то явно, что прошение имеет в виду всегда пребывающее и нескончаемое, на что Господь и повелевает наипаче взирать молящимся, как на важнейшее, удовлетворяющее и первой потребности. Ищите, говорит Он, царства и правды, и это все приложится вам (Мф. 6,33) о Христе Иисусе Господе нашем. Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

Слово 5-е.

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

(Мф. 6, 12.13).

Слово, простираясь вперед, вошло на самый верх добродетели. Ибо словами молитвы изображает. каким, по его требованию, должен быть приступающий к Богу; показывает, что он уже вне пределов естества человеческого, и уподобляется по добродетели Самому Богу; так что делая то, что свойственно делать одному Богу, по видимому, и сам делается вторым богом. Ибо оставление долгов есть Божие свойство, и свойство преимущественное, – сказано: кто может прощать грехи, кроме одного Бога? (Лк. 5,21). Посему, если кто в жизни своей уподобился отличительным чертам Божия естества; то сам некоторым образом делается тем же, с кем сходство показал в себе точным уподоблением.

Итак чему же учит слово сие? Во первых с дерзновением, на какое приобретено право предшествовавшею жизнью, сознать в себе уподобление Богу, и тогда уже осмелиться называть Бога Отцом своим и просить прощения в прежних прегрешениях; потому что не всякому просящему возможно получить то, чего желает, но тому, кто делами приобрел себе право просить с дерзновением. Ибо сие прямо внушает нам Господь в настоящем изречении, а именно: приступая к благодетелю будь сам благодетелем; приступая к доброму, будь добрым; приступая к правдивому, будь правдивым: приступая к терпеливому, будь терпеливым; приступая к человеколюбивому, будь человеколюбивым; а также будь и всем иным, приступая к добросердому, к благосклонному, к общительному в благах, к милующему всякого, и если еще что усматривается божественного, во всем этом уподобляясь произволением, приобретай тем себе дерзновение на молитву. Посему, как не возможно лукавому освоиться с добрызгь, и покрытому нечистыми сквернами иметь общение с чистым и не скверным: так приступающего к Божию человеколюбию отлучает от оного жестокосердие. Посему, кто за долги держит человека в своей власти, и обходится с ним жестоко, тот нравом своим устранил себя от Божия человеколюбия. Ибо какое общение у человеколюбия с зверством, у любвеобильного расположения с свирепостью, и у всего прочего, что по противоположности злу представляется принадлежащим противной стороне, и в таком непримиримом ему сопротивлении, что преданный одному необходимо удален от противоположного? Как сделавшийся добычею смерти уже не жив, и наслаждающийся жизнью удален от смерти: так приступающему к Божию человеколюбию совершенно необходимо быть чуждым всякой жестокости. А кто соделался чуждый всего разумеемого под именем порока, тот некоторым образом по такому нраву делается Богом, доводя до преспеяния в себе то, что разум признает и о Божественном естестве.

Видишь, до какого величия Господь возвышает слушателей словами сей молитвы, прелагая некоторым образом естество человеческое в божественное, и узаконяя, чтобы приступающие к Богу сами делались богами? «Для чего», говорит Он, «ты, поражаемый страхом; бичуемый своею совестью, раболепно приходишь к Богу? Для чего сам себе заграждаешь дерзновение, заключенное в свободе души и из начала существенно принадлежащее естеству? Для чего льстишь словами Необольстимому? Для чего с услужливыми и угодливыми речами обращаешься к Тому, Кто взирает на дела? Тебе, одаренному свободою и благоразумием, можно со властью иметь всякое благо, какое только дается от Бога. Будь сам себе судиею. Произнеси себе спасительный приговор. Желаешь. чтобы отпущены были тебе Богом долги? отпуска сам; Бог изрек приговор; твой суд над соплеменником, в котором ты властен, каков бы то ни был, есть и твой приговор. Что сам о себе знаешь, то подтверждено о тебе и Божиим судом».

Но как достойным образом раскроет кто все величие Божия слова? Заключающаяся в нем мысль превосходит словесное истолкование. Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Ту мысль, какая мне приходит при сем на ум, смело и держать в уме, а еще смелее раскрыть ее в слове. Ибо что сказано? Как преуспевающим в добре представляется в подражание Бог, по словам Апостола: подражайте мне, как я Христу (1 Кор. 11,1): так наоборот требуется, чтобы твое расположение к добру стало образцом для Бога; изменяется некоторым образом порядок, и мы осмеливаемся надеяться, что, как в нас подражанием Богу совершается доброе, так и Бог будет подражать нашим делам, когда преуспеем в чем либо добром, и ты возможешь сказать Богу: «что сделал я, сделай и Ты; подражай рабу своему Ты, Господь, убогому и нищему Ты, царствующий над всем; я отпусти долги, не взыскивай и Ты! Я уважил просителя, не отвергни и Ты просящего! Я отпустил должника своего веселым, таков пусть будет и Твой должник! Не делай, чтобы Твой был грустнее моего! Пусть оба рьяно благодарят оказавших милость! Пусть посредниками обоих подтверждено будет равное отпущение и моему и Твоему должнику! Моим должником такой-то, а Твоим я; какое решение дал я о своем должнике, такое же да возымеет силу и у Тебя; я разрешил, разреши и Ты! Я отпустил, отпусти, и Ты! Я великую милость оказал соплеменнику: подражай и Ты, Господи, человеколюбию раба Твоего».

«Но мои прегрешения пред Тобою тяжелее сделанных предо мною моим должником. Признаю это и я; рассуди и то, сколько преимуществуешь Ты во всяком добре. Тебе справедливо, нам согрешившим даровать милость, соразмерную преизбытку Твоего могущества. Малое человеколюбие оказал я; потому что большого не вмещает природа моя; а Ты сколько ни пожелаешь, могущество не воспрепятствует щедродаровитости Твоей».

Но с большею тщательностью выразумеем предлежащее изречение молитвы; рассмотрение смысла его, может быть и для нас послужит некиим руководством к высокой жизни. Потому исследуем, какие те долги, которым повинно естество человеческое, и еще какие те долги, отпущение которых в нашей власти: познание сего доставит нам достаточное некое уразумение преизбыточества Божиих благ. А посему, сделаем здесь перечисление человеческих прегрешений пред Богом. Человек стал подлежать наказанию от Бога во первых за то, что отступил от Сотворившего, и передался противнику, соделавшись беглецом и отступником от Того, Кто его Владыка по естеству, во вторых за то, что самовластную свободу променял на лукавое рабство греху, и быть под самоуправством тлетворной силы предпочел сопребыванию с Богом. Да и это, – не взирать на красоту Создавшего, а обратить лице к гнусности греха, можно ли признать каким либо вторым из зол? И какой род наказаний заслуживающими почёсть должно презрение Божественных благ, предпочтение же приманок лукавого? Заглаждение образа, повреждение Божественных черт, отпечатленных в нас при начале творения, потеря драхмы, удаление от отчей трапезы, освоение с зловонною жизнью свиней, расточение драгоценного богатства, и все подобные прегрешения, какие можно видеть при помощи Писания и рассудка, исчислит ли какое слово?

Итак, поскольку род человеческий за таковые вины должен понести от Бога наказание: то мне кажется, что поэтому слово Божие учением, изложенным в молитве, наставляет нас, к молитвенному собеседованию с Богом, хотя бы кто из нас и всех более далек был от человеческих прегрешений, никогда не приступать с таким дерзновением. как будто бы у него чистая совесть. Ибо иной, может быть, подобно оному богатому юноше, образовав жизнь свою но заповедям, в праве, как и тот, похвалиться своею жизнью, и сказать Богу: все это сохранил я от юности моей (Мф. 19,20), и даже предполагать о себе, что ему, как ни в чем не погрешившему против заповедей крайне неприлично прошение об оставлении долгов, пригодное одним согрешившим. Оскверненному блудом, скажет он, приличны такие слова, или за любостяжательность обвиняемому в идолопоклонстве необходимо просить прощения, и вообще всякому каким либо прегрешением уязвившему совесть души, прекрасно и сообразно с нуждою прибегать к милосердию. А если он Илия великий, или действует духом и силою Илии (Лк. 1,17), или велик в рожденных женами (Мф. 11,11), или Петр, или Павел, или Иоанн, или другой кто из тех, чье превосходство засвидетельствовано божественным Писанием; то для чего употреблять подобные речения, которыми испрашивается оставление долгов тому, на ком нет никакого греховного долга? Для того, чтобы иной, имея в виду что либо подобное, не впал в высокомерие, подобно оному Фарисею, не знавшему и того, что он такое по естеству. (Ибо если бы знал, что он человек, то, конечно, естества своего не представлять чистым от скверны научился бы из святого Писания, которое говорит: не найдешь у людей, чтобы жизнь одного дня могла быть без скверны (Иов. 14,4.5)) Посему, чтобы у приступающего с молитвою к Богу не произошло чего подобного с душою, слово Божие заповедует не смотреть на преспеяния, но приводить себе на память общие долги человеческого естества, в которых всякий, без сомнения, и сам участвует, как участвующий в естестве, и умолять Судию, чтобы даровал прощение прегрешений.

Ибо так как живет в нас Адам, и каждый из нас – человек: то, пока видим на естестве своем кожаные эти хитоны, и скоро увядающие листья вещественной этой жизни, которые, обнажившись от вечных и светлых риз, сшили мы себе ко вреду своему, вместо Божественных одежд облекши себя в забавы, славу, однодневные почести, убийственные услаждения плоти, – и пока взираем на это плотское местопребывание, на котором осуждены мы обитать; как скоро обращаемся к востоку (не потому только, что там видим для нас Бог, Который, как вездесущий не объемлется никаким исключительно местом, но все равно содержит, а потому, что на востоке первоначальное наше отечество, разумею же пребывание в раю, из которого мы изгнаны (насади Бог рай в Эдеме на востоке (Быт. 2,8)); посему, как скоро обращаем взор на восток, и мысленно приводим себе на память изгнание из светлых и восточных стран блаженства, справедливо тогда присовокупляем сии речения и мы, оттеняемые недоброю смоковницею жизни, отверженные от очей Божиих, самовольно предавшиеся змию, который ест землю, и по земле ползает; ходит на персях и на чреве своем, и нам советует делать тоже, – предаваться земным наслаждениям, по земле пресмыкающимися и влачащимися мыслями занимать свое сердце и ходить на чреве, то есть, заботиться о жизни сластолюбивой; посему в этом находясь состоянии, подобно оному блудному сыну, после долгого бедствования, в каком пребывал, пася свиней, как скоро приходим, как и он, в себя, и приводим себе на мысль небесного Отца, тогда прекрасно пользуемся таковыми речениями: прости нам долги наши.

Посему, хотя бы кто был Моисеем и Самуилом, и другим кем из прославившихся добродетелью, тем не менее, поскольку он человек, почитает для себя приличными слова сии, как причастный Адамова естества, участник н его падения. Поскольку, как говорит Апостол, в Адаме все умирают (1 Кор. 15,22): то изречению, какое прилично Адаму при покаянии, надлежит быть общим для всех с ним умерших, чтобы, нам, при даровании прощения прегрешений, снова, как говорит Апостол, спастись благодатью Господнею (Еф. 2,5). Но сие сказано, чтобы иной при взгляде на более общее, мог уразуметь предлагаемое в слове. Если же кто будет искать истинного смысла в сем изречении; то, думаю, не потребуется от нас возводить понятие к общему взгляду на естество; потому что достаточно совести, чтобы в рассуждении каждого поступка к жизни соделать необходимым прошение о помиловании.

Поскольку в этом мире жизнь наша, как думаю, подлежит многообразным влияниям, как по душе и разумению, так и по чувствам телесным; то трудно, или и совершенно невозможно, не увлечься ко греху хотя одною какою-либо страстию. Например, эта любящая наслаждения жизнь относительно к телу делится по нашим чувствам, а относительно к душе оказывает себя в стремлении разума и в движении произвола: кто же столько возвышен и одарен таким благоразумием, чтобы по той и другой жизни избыть ему всякой скверны порока? Кто безгрешен оком? Кто невинен слухом? Кто чужд этого скотского услаждения гортани? Кто чист от прикосновения ко греху осязанием? Кому неизвестна эта предлагаемая Писанием загадка: смерть входит в наши окна (Иер. 9,21)? Ибо чувства, посредством которых сообщаясь с внешними предметами, душа по выбору занимается ими, Писание назвало окнами, которые, по слову же Писания, и пролагают путь для входа смерти. Действительно многих смертей входом делается часто глаз, видит он раздраженного, и сам возбуждается к той же страсти: или видит благоденствующего не по достоинству, и воспламеняется завистью; или видит горделивого, и впадает в ненависть; или видит какое-либо доброцветное вещество, красивое расположение лица, и всецело поползается в вожделение нравящегося. И ухо отворяет окна смерти, вместе с тем, что слышит принимает в душу многие страсти: страх, печаль, раздражение, удовольствие, вожделение, неумеренный смех и тому подобное. А услаждение вкуса, как скажет иной, есть матерь всех по порядку зол. Ибо кому не известно, что корнем почти погрешностей в жизни служит заботливость о гортани? От нее зависят роскошь, пьянство, чревоугодие, беспорядочное поведение, многоядение, пресыщение, разгульная жизнь, скотское и неразумное падение в страсти бесчестия. Подобным образом чувство осязания составляет крайний предел всех согрешений; все, что ни делается для тела сластолюбцами, принадлежит к числу недугов осязательного ощущения, подробное описание которых было бы продолжительно: да и неприлично к предметам важным примешивать все то, что служит в укоризну осязанию. А весь рой погрешностей души и произвола в состоянии ли и исчислить какое слово? Сказано: изнутри исходят злые помыслы (Мф. 15,19), и присовокуплен список оскверняющего нас помыслом. Итак, если повсюду распростерты нам мрежи грехов всеми чувствилищами и сердечными движениями души, то кто похвалится, как говорит Премудрость, я очистил сердце мое (Пр. 20,9)? Кто очистил сердце свое? как о подобном сему свидетельствует Иов (Иов. 14,4). А скверна для душевной чистоты есть удовольствие, во многих видах и многими способами примешиваемое к человеческой жизни и душою и телом, помышлениями и чувствами, намеренными движениями и телесными действиями. Итак у кого душа чиста от этой скверны? Кто не был поражен кичливостью? Кто не попран ногою гордыни? Кого не поколебала рука грешная? Чья нога не поспешала к пороку? Кого не оскверняло безвинное око, не ввергал в нечистоту невежественный слух, не занимал собою вкус? У кого сердце оставалось бездейственным для суетных движений?

Поскольку в нас есть все это, и в живущих скотски весьма дурно и несносно, в более же внимательных к себе сноснее, но все, кто одного с нами естества, всегда непременно участвуют в погрешностях естества; то, припадая в молитве к Богу, просим поэтому оставить нам долги. Но не приемлется таковой глас, и не достигает Божественного слуха, если не вопиет вместе и наша совесть, что оказанное милостью делиться с другими – прекрасное дело. Ибо кто рассуждает, что человеколюбие прилично Богу (а если бы не признавал приличным, не стал бы просить у Бога неприличного и несообразного), от того справедливость требует, собственными своими делами подтвердить суждение о прекрасном деле, чтобы самому не услышать от праведного Судии: исцелись сам. Меня умоляешь о человеколюбии, которым не делишься ты с ближними. Просишь об оставлении долгов; почему же сам мучишь должника? Умоляешь, чтобы рукописание на тебя было изглажено, а сам тщательно хранишь договоры с занявшими у тебя в долг? Просишь об уменьшении счета долгов, а сам данное в долг приращаешь лихвою? Твой должник в темнице, а ты в молитвенном доме? Он страдает за долги, а ты испрашиваешь оставления долга? Твоя молитва не услышана, потому что заглушает ее голос страждущего. Если разрешишь телесный долг, разрешены будут тебе душевные узы. Если простишь, прощено будет и тебе; сам будешь своим судиею, сам себе предпишешь закон, расположением к лежащему у ног твоих произнося свыше приговор о себе».

Чему-то подобному, кажется мне, учит Господь в другом слове, в виде повествования предлагая сие учение. По сему повествованию некий где-то царь грозно председательствует на суде, и призывает к себе служителей, собирает сведения о каждом их распоряжении. Приводят к нему одного должника, и царь оказывает ему человеколюбие; потому что должник, припав к его ногам, вместо денег в уплату представил просьбу; и он-то потом с подобным ему рабом за небольшой долг поступает жестоко и бесчеловечно, и прогневляет царя своим бесчеловечием к подобному себе рабу. Царь повелел исполнителям казни совершенно изгнать его из царского дома, и продлить мучение до того времени, как вытерпит достойное вины наказание. И действительно, что значат несколько ничего не стоящих и легко сосчитываемых волов в сравнении с тьмами талантов; то и долги нам братий наших в сравнении с нашими прегрешениями, пред Богом. Во вред тебе, конечно, служит, или нанесенная кем нибудь обида, или порочность служителя, или злой умысел на телесную жизнь; и ты в воспламенении сердца раздражен к отмщению за это, отыскиваешь все возможные средства к наказанию огорчивших тебя.

И если раздражение воспламенено на служителя; не рассуждаешь, что не природою, но властолюбием разделен род человеческий на рабов и господ. Ибо Домоправитель вселенной узаконил одному бессловесному естеству быть в рабстве у человека, как говорит Пророк: все положил под ноги его: овец и волов всех, и также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских, все, преходящее морскими стезями (Пс. 8,7.9). Их называет Пророк и служебными, так как сказано в другом месте пророчества: Дающему скоту пищу их, и злак на службу человекам (Пс. 147,8.9). Человека же украсил Бог даром свободы, так что порабощенный тебе обычаем и законом по достоинству естества имеет равенство с тобою. Не от тебя получил он бытие, не тобою живет, не от тебя заимствует телесные и душевные силы. Почему же столько вскипает на него раздражение твое, если он поленился, или оставил тебя, или, может быть, и в глаза тебе оказал пренебрежение? Должно тебе посмотреть на себя самого каков ты бывал пред Владыкой, Который сотворил тебя, ввел в мир посредством рождения, сделал тебя причастником этих чудес в мире, в наслаждение тебе предложил солнце, даровал все средства к жизни из стихий, из земли, из огня, из воздуха, из воды, снабдил тебя даром разумения, впечатлительным чувством, знанием различающих доброе и худое? И что же? Ты разве послушен такому Владыке, и не упорен против Него? разве не отступил от Его владычества? разве не бежал ко греху? разве не обменил благого владычества на лукавое? Разве, сколько от тебя это зависело, не оставил пустым Владычного дома, оставив то, что заповедано тебе было делать и хранить (Быт. 2,15)? И не при вездесущем ли всевидящем свидетеле Боге, или совершаешь исчисленные прегрешения, или говоришь. или думаешь, чего не должно? И потом, когда ты таков и столькими обременен долгами, почитаешь за нечто великое, оказать милость подобному себе рабу тем, что оставишь без внимания какое нибудь его пред тобой прегрешение?

Посему, если намереваемся принести Богу моление о милости и прощении, то приуготовим дерзновение совести, представим жизнь свою ходатайницею за произносимую молитву, чтобы воистину можно было сказать: яко и мы оставили должников наших.

Что значит за сим присовокупляемое к сказанному? Почитаю необходимым не оставить и сего без рассмотрения, чтобы, зная, кому молимся, приносить моление душою, а не телом. Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого (Мф. 16,13). Какая, братия, сила сказанного? Господь, кажется мне, многообразно и различно Именует злого по разности лукавых сил, называя его многими именами: диаволом (Мф. 13,39), Вельзевулом (Мф. 10,25), мамоною (Мф. 6,24), князем мира (Ин. 14,30), человекоубийцею (Ин. 8,44), лукавым, отцом лжи (Ин. 8,44) и другими подобными именами. Посему, может быть, одним из разумеемых о нем имен есть и это: искушение. И такую нашу догадку подтверждает словосочинение в сказанном; ибо Господь после слов: не введи нас во искушение, присовокупляет прошение об избавлении от лукавого, как будто тем и другим означается один и тот же. Если, кто не входит во искушение, тот непременно вне власти лукавого; и кто во искушении, тот необходимо бывает во власти лукавого: то следует, что искушение и лукавый по значению одно и тоже. Что же внушает нам такое учение молитвы? – Стать вне усматриваемого в мире сем, как говорит ученикам в другом месте, что весь мир лежит во зле (1 Ин. 5,19). Посему, кто желает стать вне власти лукавого, тот по необходимости переселяется из мира. Ибо искушение не имеет возможности коснуться души, если мирскую эту заботу, подобно какой-то приманке, возложив на коварную уду, не прострет к жадным. Но гораздо более ясною для нас сделается мысль сия из других примеров. Море нередко бывает страшно своими волнениями, но не для тех, которые живут от него вдали. Огонь истребителен, но только для подложенного в огонь вещества. Война ужасна, но для одних вступивших в воинские ряды. Кто избегает бедствий, какие постигают на войне, тот молится, чтобы не впасть в необходимость воевать. Кто боится огня, тот молится, чтобы не быть ему в огне. Кто трепещет моря, тот молится, чтобы не было ему нужды пуститься в мореплавание. Так и тот, кто страшится приражений лукавого, пусть молится, чтобы не быть ему во власти лукавого. А поскольку, как сказали мы прежде, по слову Писания мир лежит во зле, и в мирских делах заключаются поводы к напастям: то молящийся об избавлении от лукавого хорошо и надлежащим поступает образом, когда просит, чтобы не придти ему в искушение. Ибо, не повлекши с жадностью приманку, не возможно кому-либо поглотить крючок на уде.

Но и мы восстав скажем Богу: не введи нас во искушение, то есть, в бедствие настоящей жизни, но избави нас от лукавого, приобретшего силу в этом мире, которого да избавимся и мы по благодати Христа, потому что Его и сила и слава с Отцом и всесвятым и благим и животворящим Духом во веки веков. Аминь.

1, 2