2
III
Нравственное вырождение
 
"Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что он имеет".
(Мф. 25,29).

Если, по словам псалма Давидова, только безумные могут в сердце своем отрицать Бога, то не умнее их и те, которые путем логических доказательств надеются переубедить неверующих. Приводить доказательства в области религии и веры - неблагодарное, сомнительное дело. Это все равно, что говорить слепому о Божественной красоте рафаэлевской Мадонны, толковать глухому о нежных мелодиях Россини и Моцарта. И слепой, и глухой, может быть, охотно поверят вам на слово, согласятся, что все это действительно так, но сами не переживут ваших впечатлений, в своем сердце не испытают тех волнений, которые тронули, умилили вас. То же и с истинами веры. Пусть пред лицом неверующих будет выстроен длинный ряд самых блестящих неотразимых доказательств в пользу истин религии, это нимало не приведет их к вере. Они могут согласиться, что вера разумна, но сами не в силах будут верить. Признать разумность веры и на самом деле верить - две совершенно разные вещи. Между тем, что составляет предмет рассудка, действует на мысль, и тем, что составляет предмет сердца, влияет на волю, лежит большая пропасть. Можно согласиться с первым и не покориться второму; а чтобы верить вполне, надо верить не разумением только, но всем сердцем и всею душою (Мф. 22,37).

Философ Фихте говорит: "наша система мыслей есть часто только история нашего сердца", то есть люди хотят чего-либо не так, как думают, но думают так, как хотят. Поэтому наша вера, или наше неверие большею частью есть отражение нашего нравственного настроения. Иисус Христос так именно и объяснял своим противникам, книжникам и фарисеям, причину их неверия в божественность Его миссии. Он сказал им: "вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира... Кто от Бога, тот слушает слова Божий. Вы потому не слушаете, что вы не от Бога" (Ин. 8, 23 и 47).

Христианство есть добрая весть спасения всему миру, ибо весь мир, как говорил Спаситель, во зле лежит. Путь спасения от этого общемирового зла открыл Иисус Христос своим 1 учением и своею жизнью, и кто тяготился этим злом, не мирился с существующим строем жизни, стремился воплотить правду Божию на земле, тот внимал словам Христовым, следовал им. Для тех же, кто чувствовал себя хорошо в этом мире или, по крайней мере, рассчитывал наличными средствами улучшить будущее, смысл христианства оставался темным. Для таких людей проповедь Христа была немым словом, потому что они не видели того зла, от которого Христос пришел спасти мир. А не видели они его и не видят потому, что они сами от сего мира, совсем одержимы мировым злом, не хотят возвыситься над ним, отрешиться от него.

Миллионы людей до такой степени поглощены заботами о материальном благополучии, что им прямо некогда подумать, какими, собственно, мотивами они руководствуются в своей деятельности, высока или низка ценность самых этих мотивов и вообще, что такое они сами в себе, какое положение они занимают в гражданской, общественной и религиозной Жизни, и соответствует ли это положение сколько-нибудь требованиям, какие сами собой вытекают из идеи человеческой личности? Такие люди обыкновенно теряют даже вкус к высшим вопросам и заниматься ими считают поэтому делом пустым, совершенно не свойственным деловому человеку.

Другие, при полной материальной обеспеченности и при совершенной свободе от всяких деловых занятий, увлечены целиком погонею за удовольствиями и внешними радостями жизни. Самоотверженная работа на общее благо им представляется сумасбродством фантазеров-мечтателей; высшие требования нравственности - ненужным стеснением свободы действий. "Жизнь улыбается, - говорят они, - манит к себе, сулит блаженство; к чему тут серьезные лица, какие-то вопросы о целях и задачах жизни? Здоровья, средств избыток; живи и жить давай другим!"

С таким мировоззрением люди, понятно, не могут иметь искреннего сердечного влечения к христианству, как к голосу, призывающему человечество от эгоизма грубой животной природы к воплощению в себе и в ближних высшей любви и правды Божией. Они ушли целиком в земное и даже не мечтают о небесном. Голос Христа не находит доступа к их сердцу, не будит в них недовольства собою, не призывает их к внутренней работе. Они духовно не растут, а если организмы не растут, они неизбежно должны ухудшаться. Это закон природы, одинаково действующий и в мире физическом, и в мире духовном.

Мир неорганический инертен, неподвижен, свободный от воздействий извне, он неизменно сохраняет свою устойчивость. Иное дело мир органический: живые существа подвижны. Еще древнегреческий философ Гераклит учил, что как нельзя дважды войти в одну и ту же струю, которая постоянно сменяется в потоке, так нельзя дважды, то есть в два различные момента времени, быть в одном и том же теле, находиться в одном и том же состоянии. "Наши тела, - говорился, -текут, как ручьи; материя вечно возобновляется в них, как вода в потоке. Движется, изменяясь, и наше сознание".

При такой постоянной смене материи в теле и чувствований в духовном мире чрезвычайно трудно, чтобы не сказать, невозможно живым организмам сохранить равновесие; в них жизнь идет или вверх, или вниз: организмы или совершенствуются, развиваются, или вырождаются, делаются хуже. Возьмите любое растение; при надлежащем, умелом уходе оно может быть изменено к лучшему до неузнаваемости: и форма, и окраска, и запах цветка станут совершенно иными. То же самое повторяется над животными. В Англии есть знаменитые птицеводы, которые в три года берутся создать для голубя какой угодно цвет перьев, а в шесть лет могут переработать голову и клюв. При соответствующем знании и настойчивом труде, они придают птице, а равно и животному все лучшую и лучшую форму. Наоборот, когда заботливый уход о растениях или животных прекращается, они обязательно ухудшаются, дичают. Всеобщий закон природы таков: под воздействием соответствующей культуры организмы совершенствуются, без нее - вырождаются. От влияния его не свободен и человек, как со стороны своей физической, так и со стороны своей духовной организации.

Когда культурный европеец, выкинутый после кораблекрушения на пустынный остров, бывает вынужден несколько лет пренебрегать заботами о своем теле, он по виду вырождается в грубого дикаря, полуживотного-получеловека. Если подобным же образом человек будет лишен возможности заботиться о развитии своего ума, он опустится умственно, отупеет, может даже дойти до идиотизма. Печальным доказательством тому служат одиночные заключения на долгие годы: они нередко делают из заключенных идиотов. Тот же самый процесс вырождения, при отсутствии надлежащей культуры, происходит и в нравственной природе человека. Если мы будем пренебрегать духовными потребностями, перестанем прислушиваться к голосу совести, мы станем людьми порочными, утратим всякое нравственное чувство. С течением времени это нравственное чувство совершенно замрет; человек не только не будет духовно расти, совершенствоваться, но лишится самой способности воспринимать и отзываться на все нравственно прекрасные впечатления. Получится тип откровенного хищника, нагло попирающего все святое; все возвышенное, истинно человеческое будет атрофировано, останется одно злое животное, вооруженное силою ума и могуществом науки. Апостол Павел вполне законно и основательно спрашивает: "как мы избежим, вознерадев о толиком спасении, которое быв сначала проповедано Господом, в нас утвердилось слышавшими от Него?"... (Евр. 2, 3).

В природе (физической, равно и духовной) существует закон, по которому всякий орган, не развиваемый, не упражняемый, постепенно ослабевает и наконец атрофируется, совершенно парализуется и даже исчезает. Известно, например, что в огромных пещерах австралийской провинции Карнеолии и американского штата Кентукки живут целые особенные породы крыс, насекомых, лягушек, раков и даже рыб, так как в этих пещерах находятся подземные озера и реки. Все эти животные, принадлежащие к самым различным отделам и классам, находятся между собою в том отношении, что все они совершенно слепы. У тех, которые живут поближе к самому входу в пещеру, глаза существуют, но ничего не видят; а у многих других, живущих в самой глубине пещер, нет даже признаков органа зрения, не существует глазных впадин. Очевидно, туда, под своды пещер, целые века не проникал ни один луч света; рыбы и крысы никогда не пользовались органом зрения, и он сначала ослабел у них, парализовался, а потом и совсем исчез. Орел, живущий на горных вершинах, ,изощрил свое зрение до того, что свободно смотрит на солнце, а у рыб Мамонтовой пещеры не осталось даже и следа глазных впадин. То же и с духовным зрением. Просветленное, нравственное чувство дает человеку возможность слышать в себе голос Божества. "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Мф. 5, 8). Нерадение же о нравственном самосовершенствовании приводит к духовной слепоте, к полному притуплению самого даже чутья ко всему доброму, высокому, святому. О людях подобного рода Иисус Христос замечал: "и сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите - не уразумеете, и глазами смотреть будете - и не увидите, ибо огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их" (Мф. 13, 14-15). После этого становятся понятны и слова притчи о талантах: "всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что он имеет" (Мф, 25, 29).

У каждого из нас есть свои запросы сердца, духовные потребности. Эти потребности - самый дивный и священный наш талант. Умейте его ценить, старайтесь развить и приумножить. Не заглушайте в себе добрых порывов, послушно следуйте влечению своего юного, пока еще чистого, не оскверненного житейской пошлостью и грязью сердца. Берегите в сердце искру Божию; задуть ее нетрудно, но помните: когда огонь потухнет и ветер жизни самый пепел разнесет, тогда уже не раздуешь пламя.

"Светильник для тела есть око, - говорит Спаситель, - и если око твое чисто, то и все тело светло, а если око будет худо, то и все тело будет темно". Если же источник света потемнеет, то какова будет тьма? А как мы сможем избежать этой тьмы, если станем пренебрегать тем светом, который дал нам Иисус Христос?

"Знай и помни,- учил древний мудрец Эпиктет, - что если люди бывают несчастны, то в этом они виноваты сами, потому что Бог создал всех людей для счастья, а никак не для того, чтобы они были несчастны. Бог поступил с нами, как добрый Отец; по Своей благости Он дал в нашу собственность все, что ведет к истинному благу". И если при всем том жизнь наша складывается неудачно, тяготит нас,

Как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом,

значит мы неумело, неразумно пользуемся ею. И действительно, мы поразительно легко, даже преступно относимся к вопросу об устроении совей жизни. Спенсер говорит: "можно подумать, что большинство людей задается целью прожить жизнь так, чтобы потратить как можно меньше мысли". Ни один подрядчик не возьмется хлева построить без предварительного расчета, сметы и других соображений; ни один каменщик не положит ряда кирпичей без того, чтобы не выверить его ватерпасом, а мы сплошь и рядом строим всю свою жизнь, не задумываясь ни над какими вопросами о смысле и значении ее, не имея никакого критерия для оценки нормального, разумного течения ее. Что тут удивительного, если подобные постройки часто терпят крушение и под своими развалинами тяжко ломают нас? Как мы можем избежать этого, если пренебрегаем единственным планом жизни, указанным нам Иисусом Христом?

Положим, пока мы молоды и легкомысленны, пока у нас есть средства, красота, здоровье, мы, и не задаваясь никакими вопросами, может быть, устроим себе жизнь легкою, веселою, приятной; но надолго она не может нас удовлетворить: рано или поздно она неизбежно покажется "пустою и глупою шуткою". Что бы мы ни говорили, как бы мы ни отвлекали свои мысли от высших запросов духа, а человек все же не хлебом одним будет жить. У каждого когда-нибудь да наступит момент, когда он вместе с поэтом вынужден будет сказать:

Живя, я жить хочу не в праздном упоеньи,
Боясь себя: "зачем?" пытливо вопросить,
А так, чтоб в каждом дне, и часе,
и мгновеньи
Таился б вечный смысл, дающий право жить.

Пессимизм, подобно ржавчине, все более и более разъедающий современную жизнь, тем именно и объясняется, что мы одним крылом высоко парим под небесами, а другое беспомощно волочим среди житейской пошлости и грязи. Отсюда неизбежный внутренний разлад, недовольство собой и жизнью, и нередко преждевременный насильственный расчет с последней. Но жизнь, как бы она печальна ни казалась, всегда дороже куска свинца или глотка синильной кислоты. Нужно только постигнуть истинный смысл ее, уразуметь начало, управляясь которым, она получает необычайную ценность.

Нам, имеющим Евангелие и признающим его, этот смысл, казалось бы, должен быть ясен с раннего детства. Думалось бы, что всякий, называющий себя христианином, иначе и не может мыслиться, как человеком, устраивающим свою жизнь по завету Христа. Но действительность показывает совсем иное. Тут мы встречаемся с одним из тех безотрадных противоречий жизни, когда здравый смысл ходит буквально вверх ногами. Недопустим солдат, не знающий военного устава; немыслим юрист, не знакомый со сводом законов, и явление заурядное - христианин, не понимающий основ истин учения Христа. Вы не найдете ни одного человека, окончившего хотя бы начальную школу, который не знал бы басен Крылова, и встретите сотни людей, с ученым дипломом, которые не в состоянии вам будут передать содержание Нагорной проповеди Иисуса Христа. Возможен ли интеллигент, не читавший Пушкина, Гоголя, Толстого? А сколько их найдется, которые не знают даже имен четырех евангелистов!

Заучивши на школьной скамье несколько фактов из жизни Иисуса Христа, мы самодовольно считаем себя достаточно ознакомленными с Евангелием и затем часто всю жизнь не берем его в руки. Что сказали бы мы о том, кто, узнавши ряд эпизодов из жизни Сократа, Бэкона, Спинозы, Гегеля и Канта, на этом основании стал бы признавать себя философом или, по крайней мере, знатоком философии? А христиан, подобных таким философам, вы встретите миллионы. Что удивительного после этого, если они при всем блеске, культуры остаются по своей духовной природе грубыми зверями, если они не верят в лучшее будущее человечества, в братство народов, в возможность Царства Божия на земле; если они не хотят работать на то, чтобы большинство стали образом и подобием Бога, чтобы осуществилось светлое преображение человека-зверя в Сына Небесного Отца. Как мы можем избежать обычного нам нравственного озверения, если не проникнемся духом Евангелия, если не поймем и не прочувствуем величие этой книги как основы жизни?

Одно из самых печальных заблуждений человеку - это суетное самодовольство своим нравственным образом. Подобно фарисею евангельской притчи, мы не раз в душе повторяем, любуясь собою: "Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди" (Лк. 18, II). И до некоторой степени мы имеем основания к тому, окруженные отовсюду нравственными убожествами, и, естественно, можем не заметить своего духовного уродства. Но воспроизведите перед собою нравственно-величавый образ Божественного Учителя любви и правды, и впечатление от внутренней самооценки тотчас резко изменится. В нашем сознании ярко выделится вся грубость наших инстинктов, вся низость наших стремлений, жалкая пустота и пошлость жизни; вместо гордого самодовольства фарисея, мы, подавленные гнетом сознанной в нас нравственной грязи, вместе с евангельским мытарем, смиренно склонив голову, будем молить: "Боже, милостив будь к нам, грешным!" А сознание своих недостатков уже есть шаг к исправлению их.

Удивительно, право, не проходит дня, чтобы мы несколько раз не оглядели себя в зеркале с ног до головы: нет ли какого недостатка в костюме, не запачкано ли наше лицо, и вместе с тем целыми годами, иногда всю жизнь, мы ни разу не проверим чистоту и опрятность своего нравственного облика, не противопоставим себе, как зеркало, совершенный образ Христа, запечатленный в Евангелии. Прочтите следующие строки из "Обращения товарища к студентам", в которых живо отразилось светлое настроение, вынесенное из непосредственного знакомства с Евангелием: "Товарищи! Если мы высоко ценим какого-нибудь мыслителя, то мы стараемся знакомиться с его мыслями, с его взглядами. Мы охотно перечитываем его труды. Его сочинение является украшением нашего стола. Почему, спрашиваю, мы, люди развитые, умные, образованные, любящие добро, истину, справедливость, восхищающиеся братскою любовью, мы так мало интересуемся Тем, Кто более всего сделал для этой идеи? Мы так непростительно мало интересуемся Иисусом Христом. Ведь Он дал нам свое учение. Он жил и умер из-за любви к людям. И между тем у нас нет даже простого любопытства к чтению Его учения. Почему Евангелие не украшает нашего рабочего стола? Почему чтение Евангелия у нас в забросе? Почему человек, читающий Евангелие, среди учащейся молодежи считается ханжой?" Мы ищем истину, но как можем найти ее, если пренебрегаем Евангелием - источником ее? Чтобы видеть солнце, надо поднять взор к небу, а чтобы познать путь жизни, надо обратиться ко Христу. Нигде вы не найдете такого ясного и полного ответа на все запросы духа, как в Евангелии, в учении Того, Кто сказал о себе: "Я - истина и жизнь".

Раскройте для начала в Евангелии от Матфея 5, 6 и 7 главы и не только прочтите, а перечтите, продумайте значение каждого стиха, даже каждого слова, и вы удивитесь, как мудро и в то же время просто, до осязательности ясно, здесь разрешаются самые сложные, роковые, жгучие вопросы жизни. Возьмите, например, основную задачу нравственной философии - вопрос о назначении человека, вопрос о том, чему и как должны мы посвятить все силы души и тела, всю нашу жизнь. В различные времена у отдельных народов, в разных классах общества на поставленный вопрос мы встречаем самые разнообразные, несходные ответы. "Если бы могли сравнить воздушные замки простого земледельца и гениального мыслителя, - говорит один английский философ, - то открыли бы в постройке этих замков поразительную разницу". Но так как истина одна, то среди множества разноречивых ответов на вопрос о цели жизни верный ответ может также быть один. Этот ответ дан нам в Евангелии. Здесь он формулируется в трех словах, продумавши которые, нельзя не прийти к мысли, что иного более разумного и совершенного ответа нет и быть не может.

Иисус Христос, объясняя своим ученикам их назначение в мире, говорит: "Вы - соль земли" (Мф. 5, 31). Соль, как известно, употребляется в пищу для улучшения вкуса и для предохранения ее от порчи. Без соли самые лучшие продукты питания недостаточно вкусны и самая свежая провизия обыкновенно скоро загнивает. И вот, чем соль является для пищи, тем, по словам Иисуса, должно быть Евангелие для жизни, последователи Его - для человечества. Дальнейшее существенное улучшение жизни возможно только при условии проникновения ее духом евангельской любви и правды, осуществление наших заветных дум и святых мечтаний о всеобщем счастье мыслимо не иначе, как при постоянной и неослабной работе над созданием Царства Божия внутри себя и в сердцах ближних. При отсутствии этих условий в жизни человечества самые блестящие успехи цивилизации будут мнимыми, кажущимися, а не действительными, прочными и нерушимыми. Жизнь горьким опытом убеждает нас в этом на каждом шагу.

Задумывались ли вы когда-нибудь над такою мыслью: сколько на земле есть чудных стран с роскошною природой, благодатным климатом и плодородной почвой, где все, казалось бы, создано Богом для радостной, отрадной жизни и где, однако, как и всюду, льются слезы, слышатся стоны, раздаются проклятия жизни! Как изумительно быстро возросли и возрастают всевозможные удобства жизни, а счастье оттого не делается ближе и доступней. Мрачная философия Шопенгауэра и Гартмана, проповедующая, что жизнь есть зло, а смерть - высшее благо, - продукт нашего времени. Отчего все это? При наличности самых разнообразных многочисленных данных для счастья человека на земле, чего еще не хватает?

Не хватает самого главного - того, что Иисус Христос называет солью земли: не хватает евангельской любви и правды в людях. Без них же жизнь и в богатейших столицах мира, в роскошных палатах за зеркальными стеклами будет не счастливее жизни в палатке бедуина или даже в юрте эскимоса. Удобств будет, конечно, больше, но счастья они не принесут. Прочтите любопытную статистику из "Очерков Марокко" Эдм. Амичиса.

"Сегодня, - говорит автор, - я имел весьма оживленный разговор с одним мавром-негоциантом. Завел я спор, желая узнать, что он думает о нашей цивилизации, так как он много путешествовал и имел случай познакомиться с ней лично.

- Что скажете вы о наших больших городах? - спросил я.

Он пристально взглянул на меня и холодно отвечал:

- Что скажу?.. Большие улицы, магазины, дворцы... все очень чисто. - А больше разве нет ничего хорошего? - спросил я с нетерпеливым жестом. - Неужели вас не поразило превосходство нашей общественной жизни над вашей? Чем же после этого поразить вас?

- Не горячитесь, - отвечал мне собеседник. - В чем, вы полагаете, ваше преимущество? Не в честности ли? так это напрасно. Мы честнее вас. Правда, мавры обманывают европейцев иногда, но европейцы мавров постоянно.

Тогда я свел разговор на наш комфорт.

- О да, знаю! - засмеялся мавр. - Как же, на это вы действительно мастера...

Тут он начал комическим тоном перечислять:

- Солнце - зонтик; дождь - зонтик; пыль - перчатки; ходить - тросточка; смотреть - очки; сидеть мягко - пружины; палец заболит - доктор; смерть - памятник... Сколько вещей, без которых вы не можете обойтись. Что вы за люди! Вы настоящие взрослые дети!.. Нет, - заключил он, - не поменялся бы я положением с вами. Комфорта у вас больше, но вы не счастливее нас".

Остановите затем свое внимание на следующем сопоставлении. Краснокожие индейцы представляют себе загробную жизнь, как продолжение земной. Великий Дух, так веруют они, перенесет их в поля, богатые дичью. Точно так же воинственные маори Новой Зеландии представляют себе жизнь после смерти, как непрерывный ряд битв, из которых блаженные вновь и вновь выходят победителями. Древние германцы питали те же надежды. Эти примеры показывают, что названные народы на самых низких ступенях культуры, сравнительно с нами, были гораздо довольнее своей жизнью. Они и загробный мир, который обыкновенно у всех народов различных религий рисуется самыми радужными красками, представляли себе только более усовершенствованным, улучшенным продолжением их земного существования. Спросите теперь самих себя, удовлетворились бы мы за гробом, хотя сколько-нибудь, нашим усиленным настоящим бытием? Вздумает ли, например, рабочий представлять себе загробную жизнь, как бесконечно длинную прядильню; солдат - как ряд нескончаемых парадов, походов и маневров; чиновник - как один беспредельный департамент; купец - как обширнейшие магазины и склады товаров?

Не говорит ли все это ясно и красноречиво, что прогресс современной цивилизации, основанный на началах экономического материализма, несет, главным образом, только внешние удобства жизни, и один он, без нравственного перерождения человека, без переустройства общества на началах евангельской любви и правды, сделать жизнь человеческую и светлою, и отрадною не в силах? Без евангельского учения жизнь, что пища без соли, не может иметь надлежащего "вкуса", удовлетворяющего нас характера; она неизбежно должна портиться, разлагаться, деморализоваться. А как мы можем избежать этого, если будем пренебрегать спасением, которое проповедано Господом Иисусом? Как мы можем внести благородство в мир пошлости, праздной суеты, любовь в мир эгоизма, свет истины в мир зла и неправды, если мы сами чужды им, не разумеем полноты их смысла, не чувствуем на себе обаяния их чарующего величия? Познать и перечувствовать, что такое - добро, любовь и истина, можно только читая и изучая Евангелие, то есть познавая Христа. "Познайте истину, - говорит Христос, - и истина освободит вас".

 

IV
Величие Евангелия
 
"Сказал Иисус уверовавшим в Него... если пребудете в слове Моем... познаете истину, и истина сделает вас свободными".
(Ин. 8,31-32).

Существует общеизвестный афоризм, который гласит, что всякий человек по самой природе своей философ. Смысл этого афоризма тот, что человек, как существо мыслящее и разумное, на какой бы низкой степени умственного развития он ни находился, не может не задаваться некоторыми вопросами, то или другое решение которых составляет попытку познать истину, то есть философию. Вопросы эти о смысле жизни и о назначении человека.

О, разрешите мне жизни загадку,
Вечно тревожный и страшный вопрос.
Дайте ответ мне, что тайна от века?
В чем состоит существо человека?
Что он такое? Куда он идет?
Кто там, вверху, над звездами живет?

Так с мольбою вопрошает юноша в известном стихотворении Гейне. Юноша этот - символ всего человечества, а его вопросы - старые, но вечно новые вопросы всех мыслящих людей. Над разрешением их томились и томятся люди всех стран и времен. Томится над ними и могущественный царь-властелин многих народов; томится и вечный труженик-пахарь, бредущий за сохою по своей скудной кормилице ниве; пытливо решает их гениальный ученый - великий мудрец, прославляемый миром; ломает голову грубый дикарь, простодушный сын лесов или пустыни, внимая в себе смутному голосу Великого Духа.

В уяснение этих вечных недоумений ума и сердца лучшими людьми мира еще в глубокой древности в мудрой Элладе, под тенью пирамид Египта, на берегах широкого Ганга, под знойным небом Аравии на камнях скал, на свитках папируса, на медных таблицах, на кусках козьей и овечьей кожи было написано громадное множество обширных книг, отдельных изречений и всякого рода законов, правил, наставлений. Сотни величайших умов напрягали все усилия, чтобы раскрыть запечатанную книгу жизни, разрешить мрачную загадку бытия, но жизнь по-прежнему, подобно сфинксу, упорно хранила свою великую тайну. До времени Иисуса Христа искомая истина не давалась людям словно клад: человечество искало ее не там, где должно.

Люди сознавали, что без Высшего Существа они не могут мыслить ни себя, ни мира; но только Божество древнему миру представлялось в извращенном виде. Языческая древность с сорока веками своего культурного развития не в силах была подняться выше физического мира. Религиозное мировоззрение древних народов искало Бога в разнообразии мира, в звездах неба, в силах земли; преклонялось пред величием героев, возводя их в сонм богов. Идея божества здесь принижалась до последней степени. От человека не требовалось напряжения нравственных сил, чтобы возвыситься до божества. Божества были подобострастны человеку. Ксенофан Колофонский глубоко возмущается тем, что всякий народ создает себе богов по своему подобию. "Рыжие и голубоглазые у фракийцев, боги бывают черны и курносы у эфиопов". "Если бы быки, львы и лошади умели рисовать и ваять, - иронизирует наш поэт-философ, - то и они изобразили бы богов подобными себе, дали бы им тело, которым сами обладают". Такой грубый натурализм религии неизбежно приводил и к грубой морали: чувственность коренилась тут в самом источнике и средоточии жизни- в религиозных представлениях. Отмеченные подобным чувственным характером, религии древнего мира скорее потворствовали, нежели противодействовали низменным влечениям человеческой природы, и потому как самая религия была обоготворением естественных сил природы, так и требования нравственности, по существу, были лишь узаконением прирожденных человеку грубых инстинктов.

Между народами царила открытая вражда. Египтянин с вершины своих пирамид с надменной гордостью взирал на все окрестные страны; потомки Авраама - евреи, считая себя избранным народом Иеговы, презирали остальной мир, как отверженный Богом; утонченно-просвещенный грек всякого чужеземца называл варваром, а суровый римлянин на всех них смотрел, как на законную добычу своего меча. Грубое насилие и бесчеловечная жестокость были основным законом международных отношений. Мирные жители захваченной страны обращались в рабство и, без различия их способностей, образования и прежнего общественного положения, низводились на степень домашней рабочей скотины победителя. Обеспеченные трудами миллионов рабов, победители проводили большую часть своей жизни в развращающей праздности, утопали в безумной роскоши. Не было ни одного грубого чувственного наслаждения, которым бы цвет культурных наций того времени не пользовался до пресыщения. "Все здесь, - говорит один историк, - было холодное бесчеловечие, утонченность вкуса, пресыщение роскоши и бесстыдное наслаждение".

"Что такое истина? - с презрением говорил языческий мир. - Стоит ли утруждать себя таким пустым вопросом? Жизнь коротка, поспешимте насладиться ею". Carpe diem - лови минуты наслаждения - вот девиз древнего человечества. Духовные потребности не пробуждались, а если в ком по временам и вспыхивали отдельные проблески высших стремлений, то, не находя соответствующей среды для своих осуществлений, порождали лишь тяжелое недовольство жизнью. "К чему сетовать на мелочи? - спрашивает Сенека.- Вся жизнь человека в общем плачевна". "Смерть, - взывает император-философ Марк Аврелий, - не медли своим приходом".

Все, кто не могли примириться с удушливой атмосферой нравственной распущенности, всеобщего насилия и подлого раболепства, только и жили надеждой, что займется же когда-нибудь над миром заря новой жизни. Они ждали этого дня, мучительно искали слово вечной истины, и оно, наконец, раздалось. "Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, - послышался голос с берегов Иордана, - и Я успокою вас. Научитесь от Меня, и вы найдете покой душам вашим". Услышав этот призыв, люди, истомленные бесплодными поисками истинного идеала жизни, пошли тысячами вослед Ему, несмотря ни на гонения, ни на пытки, ни на самую смерть. Учение Христово, словно зарево огромного пожара, охватило собою весь тогдашний мир, и никакие потоки крови мучеников, пролитой гонителями креста, не были в силах затушить его. Христианство прошло по земле, как величественный, все сокрушающий перед собою, могучий поток. Евангельский закон любви к Богу и людям, подобно маяку, высоко зажегся над миром и стал путеводною звездою человечества в непроглядной часто житейской мгле. Борьба сложившегося десятками столетий языческого строя жизни против нового учения была упорна, но нравственная сила христианства так велика, что против нее ничто не в силах устоять.

"Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине" (Ин. 4, 24), - провозгласило Евангелие и тем впервые оторвало Божество от земли и земного, вознесло мысль о Нем выше мира и людских страстей, путь служения Ему указало в нравственном совершенстве. Бог есть Дух; не сила природы, не божественный герой, а личное, духовное Существо; Он - Высший Разум, Высшая Любовь, Высшая Правда, Высшая Святость. Одна уже эта идея могущественно возвышает человека. Обаяние физической природы разрушено; венец божественности снят с нее; ей отведено надлежащее место; она должна воплощать в себе мысли Божества. Животные потребности человека представляются теперь служением грубой материи; не они должны господствовать в человеке. Человек носит в себе чашу Божества, а Бог есть Дух, потому для людей отныне величайшую цену должны иметь интересы духовные. Для целей духовных, для истины и добра, для высших разумных стремлений человек обязан отречься от самых дорогих ему влечении, внушаемых плотью: он должен отказаться и от всех низменных наслаждений животной природы, и от кровных связей родства, если интересы близких сердцу людей и их требования идут вразрез с требованиями нравственного чувства. "Если кто хочет идти за Мною, - говорит Спаситель, - пусть отвергнется себя. Тот недостоин Меня, кто любит более, чем Меня, или отца, или мать, или дочь, или сына".

Человек бывает обыкновенно существом алчным, жадным к корысти и к грубым удовольствиям. Наслаждаться, обладать, собирать - вот стремление, которое заедает нас, губит нашу душу и заставляет губить души других. И теперь еще строй жизни значительно окрашен этим чувством себялюбия. Возьмите, например, всю современную промышленность. Она в основе руководится по преимуществу духом грубой корысти. Мне припоминается бывшая на промышленной выставке в Нижнем Новгороде картина Касаткина "Углекопы. Смена", как удачный символ самой промышленности и, пожалуй, в значительной степени всей нашей жизни. На картине представлена внутренность громадной рабочей казармы над шахтой. Раннее утро; чуть брезжит рассвет; ночная смена рудокопов выходит из шахты на поверхность земли. Идут усталые, черные; видны одни белки глаз. Лица как-то мрачно покойны, словно хранят великую тайну - тайну покорности неизбежной судьбе. С таким лицом, вероятно, шли древнеримские гладиаторы, когда они, проходя мимо императорской ложи, восклицали: "Ave, Caesar! Morituri te salutant".

Другая смена ждет очереди спуска. Краткий сон не восстановил истощенных сил; рабочие зевают, тянутся. Заморыш-мальчик не устоял перед соблазном нескольких свободных минут, свернулся на полу клубочком и задремал. Испитое, бледное лицо говорит, что ему недолго ходить на смену; свеча жизни быстро догорает; но работа без него не остановится: нужда пригонит сюда новые жертвы. Помните, у Пушкина:

Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек,
И к утру возвратился с ядом...
Пришел, и ослабел, и лег
Под сводом шалаша на лыки.
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.

Тут и слова поэта, и кисть художника согласно говорят, что наши блага земли, все эти миллиарды пудов угля, золота и стали при современном строе жизни покупаются дорогою, страшною ценою - ценою безвременно погибших и загубленных миллионов жизней. Пред этою картиною невольно думалось словами Спасителя: "Какая польза человеку, если он весь мир обретет, а душу свою погубит?"

Выяснить пред людьми эту последнюю великую мысль, дать им почувствовать всю истину и смысл ее - неизмеримая по своим нравственно благотворным последствиям задача, которую берет на себя и, как нельзя лучше, выполняет Евангелие. Вдумайтесь хотя бы в слова молитвы Господней: "Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое; да приидет царствие Твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе!" Ведь это откровение новой жизни, целая перспектива лучших отношений. Пусть в жизни все будет так, как учил Иисус молиться, и все будет совершенно. Не будет более ни зла, ни ненависти, ни умирающих от истощения непомерным трудом, ни пресытившихся до скотского отупения праздных богачей. Будет Бог в человеке и человек в Боге; небо настанет на земле.

Сюда-то, в этот божественный мир, на небо, где обитает Отец, Иисус Христос и направляет сердца своих учеников. Ученик Христов не должен привязываться всем сердцем ни к земле, ни к человеку, ни к чему-либо сотворенному. Его помыслами должен владеть целиком Отец Небесный. "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе... ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше" (Мф. 6, 19-21). Сердце человека нераздельно должно принадлежать Богу, а две исключительные любви в одном сердце ужиться не могут. "Никто не может служить двум господам: ибо одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и маммоне" (Мф, 6, 24). Эти слова не значат, впрочем, чтобы Иисус осуждал всякую деятельность, служащую источником частного и общественного благосостояния. Он Сам работал у столярного станка. Он осуждал только привязанность к благам мира сего, когда они целиком поглощают человека, вытесняют из сердца его все другие помыслы и интересы. Неразумным детям, простодушным дикарям, может быть, еще простительно увлекаться побрякушками, ради каких-либо бус или стекляшек жертвовать своим ценным достоянием; но для человека разумного, сознающего в себе силы мощного духа, и стыдно, и преступно размениваться на служение телу, когда высшие духовные интересы остаются в стороне. "Посему говорю вам, - проповедовал Иисус Христос народу, - ищите прежде всего Царствия Божия и правды, а все прочее придет к вам само собою". Это - главное и единое на потребу. Служение Царству Божию есть вместе с тем и служение Богу. Никакое другое служение без этого, без служения духом и истиною, неугодно Богу. "Бог не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих" (Деян. 17, 24-25). Не нужны Ему ни жертвы тучные, ни дым кадильный, ни алтари, сияющие золотом и драгоценными камнями; не требует Он ни поклонов, ни паломничества, ни постов. Если это все и есть у нас, то есть для нас самих, как средства и обстановка, способствующая усилению в нас возвышенных благочестивых настроений. Пред очами же Бога ценны в человеке "сердце, чище злата, и воля крепкая добре". Бога узреть могут только чистые сердцем. Высоты Сиона доступны лишь тому,

Кто дел своих ценою злата,
Не взвешивал, не продавал,
Не ухищрялся против брата
И на врага не клеветал.

Богу не угодна и самая молитва наша, если она идет из сердца, не озаренного истиною и любовью. "Если ты принесешь дар твой к жертвеннику, - говорит Спаситель, - и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой" (Мф. 5,23-24). Ничего подобного до Иисуса Христа люди никогда не слыхали. Евангелие впервые дало миру столь возвышенное и совершенное понятие о Боге и тем поставило пред человеком такой идеал, который никогда не может быть достигнут, но, приближаясь к которому, человечество будет становиться чище, нравственнее, совершеннее. Тут не Божество принижается до человека, а человек обязуется подняться до Совершеннейшего Существа.

Лучшие между мудрецами предлагали человеку: "прислушайся к голосу совести": Моисей повторял: "будь верен заповедям Иеговы, твоего Бога, ибо Он страшен"; Иисус же Христос говорил ученикам: "совесть заблуждается, закон есть иго для рабов, а вы взирайте на данный вам образ Божества. Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный. Пример Его - вот ваш закон; Его Дух - вот ваша сила". Отныне высшим законодателем всей человеческой жизни, истинным властелином людских дум, желаний и поступков должен быть Дух Божий. Ни мертвая буква, ни окаменелая форма не станут уже более сковывать, задерживать живую мысль человека. Свободный, просветленный дух, не стесняемый постоянными формами ("ибо Сын человеческий сделался господином субботы"), будет творить и разрушать, переходя от низшего к высшему, от высшего к более совершенному.

В этой духовности, исключительно принадлежащей только христианской религии, лежит таким образом залог бесконечной будущности прогрессивного движения в человечестве. Посмотрите на чуждый христианству Восток (Турцию, Персию, Индию, Китай и другие страны) [3]:

Род людской там спит глубоко
Уже много, много лет.

Сравните затем эту вековую духовную спячку нехристианского Востока с непрерывным прогрессом социальной жизни у освященных Евангелием западных народов, и вы должны будете признать, что именно христианство, его дух, является основным фактором этого необыкновенного процесса общественного развития. Только Евангелие, проповедуя Бога любви, Отца всех людей, положило начало истинному братству в человечестве, разрушило международные границы, сняло цепи с рабов, возвысило личность человека, научило в каждом человеке уважать его нравственное достоинство, какого бы племени или класса общества он ни был. "Отныне не будет ни иудея, ни грека, ни раба, ни господина, ни мужчины, ни женщины; - ибо все во Христе равны". Так писал великий апостол язычников, открывая в этих словах новый период истории человечества.

Это признание равенства всех людей перед Богом оказало на всю нашу европейскую цивилизацию решающее, неизгладимое влияние. Оно постоянно смягчало и смягчает унизительные классовые различия и вскоре подняло раба на более высокое положение, внушив ему чувство врожденного достоинства. Бенжамен Кидд - автор замечательно умной и оригинальной книги "Социальная эволюция", замечает: "Если мы предложим себе вопрос, в чем заключается история законодательства европейских народов за весь долгий период, простирающийся до наших времен, то наткнемся на любопытные вещи. Всю историю этого периода можно резюмировать в немногих словах. Это просто история ряда уступок, требуемых партией, по своему положению несравненно гораздо более слабой, состоящей главным образом из низших классов, ведущих тяжелую трудовую жизнь, и получаемых от другой партии власти, капитала, досуга и общественного влияния, которую мы безошибочно можем считать несравненно более сильной" Успех партии обездоленных в жизни зависит таким образом, не от настойчивости их требований преимущественно, а главным образом от того, что под влиянием альтруистических чувств на нашу цивилизацию сильные и богатые Классы начинят терять веру в справедливость своего особо привилегированного положения, они покидают свои укрепления, сдают свои позиции соглашаются по частям делиться некогда исключительно им принадлежащими правами. В этом действительное значение той поразительной картины, которую мы видим в истории христианских народов и которая представлялась невозможною в судьбах мира до Иисуса Христа.

Но чем обусловливается это уважение к правам младших братьев, сострадание избранников фортуны к обездоленным насыпкам судьбы? Прежде всего - распространением учения о равенстве всех людей пред Богом учения о спасении дут. Вера в то, что у каждого из самых бедный из самых униженных есть бессмертная дута которая создана по образу Божию, которая призвана к вечному блаженству и которую Иисус Христос приходил спасать Своею кровью; эта вера заставляет нас в каждом человеке видеть брата, признавать за ним право на наше уважение, лишает нас возможности со спокойной совестью пренебрегать его достоинством и благополучием. "Смотрите, - говорил Иисус Христос, - не презирайте ни одного из малых сих" (Мф. 18, 10). Отнимите эту веру, и человек для человека перестанет быть братом, ближним, он будет лишь новою цифрой в громадной сумме, лишним колесом в огромном механизме, - цифрой и колесом, которые станут цениться не сами по себе, безотносительно ко всему, а только по количеству приносимой ими пользы. Возьмите такой пример. Предположим, что величайший ученый, писатель или художник скажет: Пастер, Шекспир или Мурильо спасает десяток простых мужиков и баб; при этом, спасая, сам гибнет. С точки зрения коммерческого расчета, это будет безрассудное дело, невыгодная мена: за жизнь десятка грубых рабочих отдается жизнь мирового гения; алмаз редкой игры променивается на горсть медных пятаков. С евангельской же точки зрения, - это будет величавый подвиг, проявление высшей любви. "Нет больше той любви, - говорил Спаситель, - как если кто положит душу свою за ближних своих" (Ин. 15, 13). И мы, прославляя Петра Великого за спасение им при Лахте погибающих солдат, после чего он тяжко занемог и умер, тем самым ясно говорим, что в глазах современного (европейского, по крайней мере) мира жизнь каждого человека, независимо от его социального положения, имеет равную невознаградимую ценность. Наука подобного положения доказать не может, а иногда даже не соглашается и признать равенство всех людей. Летурно, член парижского антропологического общества, в своем сочинении "Социология по данным этнографии" пишет: "Среди человеческих рас существует известного рода иерархия... В смысле организации, человеческие расы сильно разнятся друг от друга: тогда как одни, несомненно, достойны названия избранных, другие, столь же несомненно, составляют особый класс отвергнутых рас" [4]. Поэтому Кидд и говорит: "Представление о врожденном равенстве людей, играющее такую большую роль в общественном развитии нашей цивилизации по своему существу, не есть завоевание разума. Разум и опыт не санкционируют его; оно представляет лишь характерный продукт той религиозной системы нравственности, на которой основана наша цивилизация", то есть христианства.

Одним словом, христианство есть не только источник нравственного возрождения для отдельных лиц, но благо для всего человечества, основная сила неустанного роста культуры и социального прогресса. Возьмите лучшие, светлые мечтания о будущем всех самых благородных и самоотверженных друзей и вождей человечества, усильте их в какой угодно степени, и вы все же не найдете более заманчивой перспективы, чем та, какая указана в Евангелии: устроение и наступление Царства Божия на земле. Когда мы осмыслим сущность Христова благовестия, тогда мы поймем, что у человечества нет и никогда не будет более важной задачи, чем начертанная в Евангелии: "ищите прежде всего Царствия Божия и правды Его".

1, 2, 3