“Учение о Пастыре, Пастырстве и Исповеди”

Пути Пастырства.

Свойство лучших Православных пастырей.

Если мы спросим, каковы же ближайшие свойства применения к людям пастырей истинной Церкви, требуемые Словом Божьим, и пожелаем дать ответ на основании практики нашей отечественной церкви: то некоторые слушатели наши заткнули бы уши с громким заявлением о том, что наша практика есть отрицание всякой близости пастыря к своему стаду. В виду такого возможного отношения изменим способ наших разъяснений, доселе указывавший на приемы общие почти всему латинскому духовенству и в уме каждого образованного человека имеющие множество подтвердительных примеров. Переходя к описанию наших православных понятий и обычаев, остановимся просто на картинах жизни лучших, т.е. наиболее глубоко и широко влияющих пастырей, но притом же и глубоко церковных, выражающих в своей личности и деятельности не какую-либо новую, дотоле невидимую в церковной жизни идею, а напротив преемственно повторяющих в своей жизни, при самых незначительных личных особенностях, явления "того же единого Духа" (1 Кор. 12:4), Который на протяжении веков все тот же, или, как учит Церковь, "все подает Дух Святой, источает пророчества, священников поставляет... и весь собирает собор церковный." Итак, читатель, пойдем к таким пастырям со мною и с огромным множеством русских людей, стекающихся туда изо всех мест, сословий, положений и даже убеждений или безубежденности, освобождающихся здесь от всяких разделений. Подобное общество спутников уже учит тому, что нас ожидает нечто, совершенно противоположное латинским приспособленцам, влияние которых рассчитано именно на определенный народ, сословие, партию. А здесь, как видите, "все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались, как прах на летних гумнах" (Дан. 2:35); - так исчезло всякое разделение между различными положениями людей и поистине единое стадо спешит к служителю единого Пастыря. Как же удалось ему такое превращение, для которого казались бессильными мудрейшие из повелителей совести и сердец?

Ксендз так устраивает свой быт и вырабатывает себе такое обращение, чтобы с самого первого впечатления очаровать своего собеседника. Напротив, наши духовные руководители всего менее заботятся о создании для себя подобной обстановки и подобного обращения. Если вам попадались восторженные рассказы их почитателей о первой встрече с ними, то в огромном большинстве их вы найдете повествования о том, с какими препятствиями рассказчик добирался до монастыря, с каким трудом добился и дождался очереди для уединенной беседы со старцем и наконец, с каким разочарованием вместо ожидаемой благолепной красоты, встретил невзрачного и невнушительного по речам старичка, поразившего его простотою своего приема почти также неприятно, как некогда пророк Елисей вельможного Неемана.

Если вы далее станете читать подобные рассказы или сами доберетесь до жилища старца, то увидите, что его беззаботное отношение к первому впечатлению на посетителей происходит вследствие совершенной переполненности его жизни внутренним аскетическим и внешним, пастырским содержанием: к нему обращается столько народу, что ему не до приемов и не до импонирования, столь чуждых ему и по самому их существу. Он не ищет расширения своей деятельности, но еле-еле успевает освоиться с тем количеством дел, которые на нем висят.

В чем же заключается та духовная мощь, которая влечет к нему сердца? Во внешней ли удобоприменяемости ко всем нуждам людей? Вовсе нет. Правда, если вы пришли к старцу с определенным запросом, горем или сомнением по поводу не вполне выяснившегося жизненного плана, то вам, конечно, ответят на ваш ближайший вопрос; но та духовная сила, которая войдет в вас, просветит и примирит с жизнью, будет заключаться не столько в самом содержании ответа, сколько в том обстоятельстве, что светящаяся в облике и речи душа старца перельет и в вашу душу совершенно новое, дотоле вам неведомое содержание. Пришелец ощутит близость к нам Бога и Христа Спасителя, сладость служения Ему и к этим началам всего сильнее начнет тяготеть его дух. Волновавшие его сомнения сами собой представятся ему смешными, оплакиваемая новая потеря растворится блаженным утешением, одним словом он получит Христа в свое сердце, - и вместе с тем разрешение всяких затруднений, подобно Закхею, который сам собою понял, что надлежало ему сделать по принятии Господа под свою сень. И замечательно то, что в беседах с нашими старцами - монахами или иереями, подобное настроение испытывали не только все приходившие к ним с желанием каяться и назидаться, все и знатные, и простолюдины: но мало верующие, которые являлись к ним больше ради их искушения, нежели ради научения, - если только им было бы свойственно хотя бы малое стремление к добру и искание правды.

Откуда же стяжали себе подобную широту и терпимость эти старцы, знающие разве Библию и несколько отеческих творений? Как объяснить, что с ними находили общую почву такие не церковные мыслители, как Л. Н. Толстой, - что их изречения приводятся в сочинениях и других публицистов философского направления, не признающих, подобно первому, никакого научного и нравственного значения за нашей учебно-богословской литературой?

Неужели о. Иоанн Кронштадтский или о. Амвросий знают все блуждания современной мысли и жизни, или сами они обладают своего рода философским камнем духовного врачевания? Да, именно последние слова - "духовное врачевание" и определяют ту силу, которой они превосходят книжную ученость: прежде всего они содержание всей нашей св. Веры вслед за отцами своими - лучшими ее истолкователями - изучали именно со стороны того духовного врачевания наших немощей и грехов, со стороны того назначения, которое истины Откровения и все слова св. Библии и церковные постановления имеют в происходящей у каждого из нас борьбы добра и зла - воссоздании в нас нового человека. "Для сего рождение и Дева, для сего ясли и Вифлеем," как говорит св. Григорий Богослов, объясняя истину нашего искупления. В этом целостном разумении св. Веры нашей первое преимущество наших учителей перед инославными.

Познав при свете учения церковного по опыту собственной борьбы законы нашей нравственной природы православные учители добродетели тем самым легко могут определить и нравственное состояние своего собеседника, хотя бы и не зная тех отвлеченностей, которые вводят душу его в помыслы сомнения? За то учитель сразу покажет тебе, какие именно греховные стремления твоей собственной воли прилепляют душу твою к сомнениям, делают безутешною в горе, лишают надежды, повергают в гневливость. К этому часто присоединяется в беседе старца и немудреное, но замечательно здравое и сильное замечание, разбивающее хитро сплетенные возражения против истин веры, и, конечно, если б к ясному, чистому уму присоединялась бы и ученость, по крайней мере в таких размерах, чтобы располагать философскою речью, то победа их над сомнениями первых двух-трех пришельцев привлекла бы к дверям их кельи и целые толпы сомневающихся русских людей, как известно, в зрелом возрасте, всегда возвращающихся к исканию веры, но уже живой и сознательной. Они бы не ошиблись в своем стремлении к этим дверям, ибо нашли бы в той келье главное, чего недоставало для прояснения их ума, нашли бы в себе самих давно утраченную и не воссозидаемую путем чтения способность быть искренним пред самим собою, возвратить доверие голосу собственной совести и разума, различать, что говорит мне последний и что внушается со стороны упрямого и нередко беспричинного озлобления против жизни, людей и Бога. Мы сказали, что средством к разъяснению людям их заблуждений служит у старцев знание природы человеческой и духовного врачевания с помощью св. веры: но этого было бы достаточно для пришельцев, исполненных уже покаяния и искреннего самоосуждения, а для тех, особенно из полу верующего общества, которые еще нуждаются в усвоении такой настроенности, указанных средств мало. Но у наших старцев и лучших пастырей есть еще средство, некая благодатная способность того "усвоения" себе, своему сердцу каждого ближнего, которое дается пастырю, достигшему высшего дара христианской любви и делает его подобным Пастыреначальнику, о Котором сказал пророк и затем евангелист: "Он взял на Себя наши немощи и понес болезни" (Мф. 8:17). В силу этого благодатного усвоения каждая душа, болящая грехами или унынием, или неверием, чувствует, что она не чужая для учителя, что дух его с любовью и состраданием объемлет ее и как бы сообщает ей собственную жизнь, свои собственные силы, даже не собственные личные, а некоторые высшие ему присущие, и уже не словами, а непосредственно передаваемыми ощущениями говорит: "умолю вас, подражайте мне, как я Христу" (1 Кор. 4:16). Ощущения эти подобны тем, которые испытывает изнемогающий путник, когда встретивший его бодрый силач возьмет его под руку и дружески начнет побуждать к окончанию пути, указывая на виднеющееся вдали теплое пристанище. - Нужды нет, что церковный, по-видимому, столь замкнутый в известных формах, дух старца привлекает к себе душу еще не очищенную, т.е. или лютого грешника, или неверующего, или воспитанного совершенно в иных понятиях, нежели его новый руководитель: старец получил дар добираться в каждом "до человека," относиться к нему помимо всех личин сословности и разных условностей и усвоенных в жизни заблуждений, но прямо к его "внутреннему человеку," которого этот прежде и сам в себе, пожалуй, не знал, а ныне вдруг почувствовал под усладительным влиянием святой и сострадательной любви, которая сияла в очах и речах, например, Серафима Саровского, тем сильнее, чем более тяжкий грешник к нему приходил. Конечно, этот духовный подъем, который обнаружился в грешнике или в отрицателе, еще не есть его полное обращение, но он возвратил ему теперь полную возможность последнего. О, конечно, он теперь найдет возможность и греховную свою жизненную обстановку переменить на другую, более соответствующую подвигу исправления, - и свои сомнения принести на суд здравой мысли и науки, поискав соответственные книги или живых учителей истины, которых прежде он предубежденно избегал.

Но вы требуете полной святости от пастыря для его успешного делания? - спросит меня читатель. Для полного успеха, конечно, необходима святость, почему во всех неуспехах пастырь должен не уклоняться от самоукорения своей духовной неполноты. Но скажем, что еще на самом пути к святости, для пастырей, еще не вполне совершенных, отчасти возможно "усвоение" себе душ своих духовных чад. Именно в "усвоении" заключается сущность пастырства. Мы видим, что действенность наших лучших пастырей обуславливается тремя началами и направляет мысль на четвертое. Начала эти:

знание Божественного учения и установлений церковных не в сухо догматическом изложении, но со стороны духовного врачевания, в них содержащегося, знание человека в его борьбе между добром и злом, способность к сострадательной любви.

Если к этому присоединилось: знание человеческих заблуждений общественных и ложно-научных, т.е. знание жизни и науки опять же не только со стороны фактической, но именно со стороны их заманчивости для современных характеров, а равно и их влияния на нравственную жизнь человека, - то мы получим образ совершенного пастыря.

Из этих четырех начал, необходимых для пастырского совершенства, ближайшее значение собственно для пастырского применения или "усвоения," как внешнего обнаружения духа пастырского, имеют конечно второе и четвертое, хотя оно и невозможно без первого и третьего, но этими последними началами определяется прежде всего внутренняя жизнь пастыря. О них скажем только то, на этот раз, что пренебрежительное забвение этих начал в современных курсах Пастырского Богословия, сказавшееся в совершенном опущении целого отдела науки, т.е. "Пастырской Аскетики," достойно искреннейшего сожаления, и притом особенно в настоящее время, когда есть к тому прекрасные руководства преосв. Феофана, преподававшего Аскетику в Духовной Академии. И если некоторые авторы по Пастырскому Богословию оправдывают свое опущение тем, что "нравственные свойства пастыря" излагались у нас без специального приложения к пастырям, и применимы ко всякому христианину, то это можно отнести лишь к недостаткам прежних курсов, а не к излишеству самого предмета. Задача Аскетики не столь в раскрытии христианского совершенства и христианских обязанностей сколько в указании пути к их постепенному достижению. Для пастыря всякая хорошая Аскетика, даже обще христианская, имеет двоякое значение: во-первых, она научит его, как стяжать в себе дар этой благодатной всеобъемлющей любви к людям, которая не дается ему без нарочитых к тому духовных упражнений; во-вторых, она поможет ему раскрывать само учение христианское с той, нужной для пастыря точки зрения, с которой она не раскрывается в богословских учебных пособиях, с точки зрения духовно-врачебной силы, содержимых Церковью истин и установлений. Вот почему известный Никодим Святогорец, издавая аскетическую книгу учителей 6-го века Иоанна и Варсонофия, писал в предисловии, что читать ее необходимо для руководства Архиереям, Игуменам и Иереям, ради врачевания душ.

Но представим себе, что пастырь имеет и знание Божественного закона и христианскую любовь к людям: как теперь ему научиться, во-первых, распознанию людей со стороны происходящей в них духовной борьбы, а, во-вторых, в чем должно заключаться его освоение с жизнью и мыслью современного ему общества или порученного прихода, дабы он знал, какие именно начала должен он восполнять или заменять благодатными христианскими врачеваниями. В этом-то ближайшим образом будет заключаться то истинно пастырское применение или усвоение, которое ставил себе в заслугу св. Апостол Павел. Как научиться познавать человека, где путь к тому глубокому и непосредственному прозрению во внутренний мир, которое стяжали духовные старцы? Конечно, главное условие сего дара - любовь, достигаемая внутреннею духовной жизнью, о которой мы теперь не будем говорить. "Любовь сыщет слова, коими может созидать ближнего. Она представит способ и ум, и язык твой направит и дело сие не требует красных речей, единого напоминания требует." Этим изречением св. Тихона Задонского (II, 319) подтверждаются наши слова о том преимуществе в деле пастырского усвоения, которое получают учителя, достигшие дара благодатной любви, но мы постараемся указать и некоторые прямые способы обучения духовному прозрению, которые доступны пастырям, еще только начинающим духовную жизнь.

- Первым условием такого обучения является все-таки внутреннее делание - внимание к себе, т.е. внимательная оценка своих движений и помыслов, постоянное прозрение в себе самом борьбы двух начал - доброго и злого, по большей части укрывающегося за добрыми же намерениями, но на самом деле наполняющего душу похотью или гордостью. Имея всегда пред очами совести своей собственный внутренний мир, пастырь церкви, по аналогии с ними, быстро начинает осваиваться с борьбой, происходящей в душах, ему вверенных. Более широкое проникновение в эту область даст ему исповедь, если он имеет возможность и желание совершать ее не торопясь. Тогда он будет раскрывать своими вопросами не отдельные падения своих духовных чад, но именно эту их внутреннюю борьбу, постепенное зарождение в них помыслов и страстей, свойства их жизненных интересов и стремлений, и, конечно, только таким образом получить возможность давать им по руководству Отцов полезные советы, на что он будет вовсе неспособен, если ограничится только выслушиванием их грехопадений, как это, к сожалению, обыкновенно бывает. Неправда ли, что гораздо легче дать совет, добившись посредством вопросов, какова главная внутренняя страсть грешника, нежели узнав, сколько раз он поссорился, солгал, отказал в милости и пр.? После такого сухого перечисления едва ли какой-либо духовник и решится дать совет, а если его попросят, то разве скажет что-нибудь наобум, приказав например, читать ежедневно ту молитву, которая сейчас случайно пришла ему на память. Во всяком случае, пастырь указанным способом исповеди приобретает познания в духовных болезнях человека. От него зависит большую часть своих бесед с прихожанами делать распространением беседы исповедальной. Наши русские христиане, если только надеются встретить в пастыре духовного врача и советника, то с полной готовностью будут сами направлять все свои беседы с ним на предметы духовной жизни. Напротив они очень тяготятся теми священниками, которые по незнанию условий общественной жизни, стараются показаться пред мирянами знатоками светскости и торопятся засыпать их доказательствами своей разносторонности. Говорунов на светские темы светские люди встречают достаточно среди своих, а редко видимый ими священник доставит им гораздо больше утешения, если представит себя своему прихожанину, как участливый руководитель его духовной жизни. Одним словом, поприще для изучения последней всегда открыто русскому пастырю; было бы у него желание ее изучать.

Достигнув возможной для живущего среди мирской суеты пастыря нравственной чуткости, по которой он может определить по крайней мере основные черты характера каждого человека, священник лишь в том случае будет в состоянии пользоваться этим даром для спасения душ, если будет ставить свою собственную душу и свою беседу в определенное отношение к разным сторонам в душе ближнего, т.е. вызывать к жизни его нового человека и побороть с ним ветхого. Представим себе столь обычный в русской жизни тип доброго, искреннего юноши с горячим сочувствием к добру, но бесхарактерного и страстного. Окружающая его жизнь, направляемая лишь к исканию каждым выгоды и удовольствий, затягивает его в пучину страстей и беспечности; но вот он встречает пастыря, ясно прозревающего его немудрую психологию, со скорбью взирающего на его беспечную личность и падение и с сердечным сострадательным сочувствием желающего сохранить и возжечь едва уже мерцающий в нем огонек высших, святых стремлений; для сей цели пастырь предлагает ему участие в приходской благотворительности, в школе и т.п. простом смиренном, но святом деле. Юноша сразу откликается на призыв и дотоле меркнувшие, святые упования возвращаются к жизни и развитию. Вероятно, однако, что эта прививка деятельного добра не избавит его сразу от дальнейших падений, но внутренняя борьба обострится, а священник будет с того времени ему представляться как ангел-хранитель, как всегдашняя нравственная опора и утешитель.

Когда подобное же отношение к пастырю усвоят все сыны его прихода, так что он будет на самом деле, а не по званию только, представлять собою воинствующую церковь, - то задача истинно-пастырского применения исполнена. Нелегкая задача, но нам приходилось видеть ее осуществление и законоучителями и духовниками заведений благотворительных и приходскими пастырями; все они несвободны от врагов и лжебратьев, но и в их жизненной общественной борьбе, и во внутренней личной борьбе каждого прихожанина эти пастыри занимали место как бы второй совести: к ним шли за советами, их слова ждали в горе, на их слова опирались в борьбе.

Доселе мы говорили о людях непредубежденных против религии и церкви, а много ведь предубежденных, у которых жизнь осложнена заблуждениями и вместо истинных христианских понятий их разумом владеет толстовщина или позитивизм, или иное увлечение, а православия они даже не знают и знать не хотят. Вот здесь-то и нужно пастырю вникать в эти лжеучения и смотреть, какие именно обольщения увлекли неразумное сердце христианина. Почти всегда подобное увлечение не было лишено какого-нибудь призрака добра, который в принятом им лжеучении; как многие толстовцы готовы были думать, что их "учитель" впервые сказал о святости и высоте девства, что только от Некрасова появилась у людей образованных любовь к простолюдинам, что Церковь учит ненависти ко всем народам, кроме соотечественников и т.п. При внимательном взгляде на вещи, можно заметить, что в России самое-то принятое лжеучение вырастало и приобретало известную силу всегда на подобном же недоразумении и, монополизируя себе какое-нибудь доброе начало, тем привлекало к себе неутвержденные в христианском разумении сердца. Только самозванцы могли создавать в России народные восстания; так и восстания мысли созидались всегда у нас на обмане. Чтобы снова вернуть заблудших к истине, нужно конечно показать им, что добро, искомое ими на стороне, гораздо обильнее, светлее и чище сияет в венце Церкви. Нужно с полной научной и задушевной убедительностью применить к заблуждающимся краткое творение Св. Тихона: "Христос грешную душу к Себе призывает." В этом творении Святителя Господь представлен упрекающим человека за то, что он забыл, оставил Его и возлюбил мир, - и объясняющим падшему, что у Него только имеются в полноте и совершенной красоте те сокровища, за тщетным разысканием которых человек бросился в житейское море: искал ли он богатства, красоты, славы - все это во Христе только обретается, и притом, очищенное от греха и соединенных с ним внутренних мучений.

- Задача современных просвещенных пастырей миссионеров, а особенно писателей, нарочито занимающихся апологетикой и духовной публицистикой заключается именно в том, чтобы не ограничиваясь внутренней критикой лжеучения или раскрытием содержащихся в нем противоречий и ошибок, указать и тот положительный магнит, который привлекает к нему добрые, но нерассудительные сердца и затем раскрыть эту привлекательную идею в том лучшем совершеннейшем виде, который он приобретает в учении христианском, например, сравнить сухую любовь толстовщины, выражающуюся в вещественной и трудовой помощи ближнему, с любовью христианской не устраняющуюся и от подобных же обнаружений, но имеющей высшею целью общее духовное совершенство (- "да все едино будут в Боге" Иоан. 17 гл). и выражающуюся не в деятельности только, но в живом, нежном чувстве ко всем без исключения людям. Такой полемист будет достойным учеником божественного Павла, проповедовавшего афинянам того самого Неведомого Бога, Которому они не зная поклонялись, но в совершеннейшем христианском представлении. Вы спросите, как же сумеет пастырь церкви уловить привлекательную силу лжеучения, когда обольщенные этим учением от пастыря удаляются? Ему здесь поможет то самое, что помогло и Апостолу Павлу приблизить истинное учение о Боге к потемненному сознанию афинян - народная словесность, народное творчество, называвшее еще тогда людей родом Божьим (Деян. 17:28). Такое же значение имеет и русская изящная словесность для светского общества и юношества: в их настоящем положении она заменяет им и мораль и философию. Изучая литературу нашу, пастырь будет как бы введен в самую сердцевину русской общественности и нравственной жизни: он по ней увидит, какими именно нравственными побуждениями русские люди вовлекаются в те или другие направления мысли и жизни; поняв же это, он, при ясности и широте собственного христианского мировоззрения, уже без труда может показывать его нравственное превосходство перед всеми заблуждениями и таким образом явится для заблудших прежде всего занимательным, далее - близким, наконец - полезным, утешительным и просветительным собеседником. Тут-то он и будет для подзаконных, как подзаконный, и для не подзаконных - не подзаконным, подобно Верховному Апостолу.

Обращенные им к истине слушатели и собеседники будут обращены не случайно, не через вторичное недоразумение, как у католиков с их угождением вкусам, но именно через утоление их духовной жажды, о которой сказал Господь применительно к своему учению: "кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня , у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой" (Иоан. 7:37-38).

Старые люди говорили мне, что знаток святоотеческой литературы А. С. Хомяков, когда его знакомые, увлекавшиеся разными последними словами западной гуманности, приносили ему иностранные книги с высокими идеями, всегда умел находить у Отцов Церкви те же мысли, но в еще более светлом раскрытии, и победоносно противопоставлял их своим собеседникам. Вот истинное применение христианства, вот какого глубокого разумения веры и сочувственно-сострадательного понимания мысли и жизни должны достигнуть пастыри православной Церкви, чтобы осуществить ее цели на земле и, осуждая католиков за применение неискренних и лживых средств, самим не остаться осужденными за безучастие к духовным нуждам паствы.

 

О Пастырском призвании.

Как часто мы слышим от семинаристов и академиков следующие речи: "я не собираюсь идти в священники, потому что у меня нет пастырского призвания." По-видимому, говорящие так могут оправдывать себя с полным удобством ссылкой на св. Отцов, а также и на современных учителей пастырства, православных и инославных. Действительно, из всех предметов Пастырского богословия едва ли не наиболее подробные и убедительные разъяснения св. Отцы посвящали учению о пастырском призвании и при том преимущественно с этой отрицательной стороны. Не они ли писали о том: "Кто не должен приступать к пастырскому служению, а тем более принимать на себя начальственное в этом управление?" Так обозначена 11 глава "Правила Пастырского" св. Григория Двоеслова. О том же писали и св. Иоанн Златоуст в книгах "О священстве," и св. Амвросий Медиоланский в книге "О должностях," и св. Григорий Богослов в своих Словах и стихотворениях, и др. св. отцы. Любят говорить о пастырском призвании и современные богословы, и светские люди, при чем само понятие призвания определяется различно; впрочем, почти все они сходятся в том, чтобы наиболее достоверным признаком последнего считать желание богословски образованного искателя священства носить это звание и любовь к последнему. Естественно, что и такого рода суждения могут служить достаточным основанием в глазах воспитанника духовной школы не только к оправданию своего уклонения от священства, но и к нежеланию слушать какие-либо доводы в пользу иного направления его воли, хотя бы в виду тех напряженных нужд в добрых пастырях, которые ныне с такой силой сказываются в русском народе и обществе. "Оставьте меня в покое," - скажет он: "ведь я прямо погрешу, если, не имея призвания, т.е. сердечного желания быть священником, все-таки решусь искать священства, хотя бы ради духовного сострадания к родному краю и народу. Лучше ли сделали мои старшие братья, поступившие в священники без призвания и теперь справедливо оправдывающие этим единичным грехом свое нерадение к делу и возникающий отсюда вред для прихожан и вообще для Церкви?" Действительно, подобного рода самооправдание можно слышать нередко. "Ведь я пошел в священники по нужде, без призвания, а потому не считаю себя виноватым в своем равнодушии к молитве и учению." Отсюда ясно, что в принятом понимании отеческих слов кроется какое-то недоразумение, - иначе пришлось бы считать св. отцов виновниками двух печальных явлений церковной жизни - уклонения от пастырского звания и небрежного отношения к принятому сану.

Подобные недоразумения, впрочем, имели место и во времена самих отцов, сопровождаясь тоже печальными последствиями, хотя и противоположного характера: тогда искатели священства обольщались словами Библии, применяя их к себе без внимания к переменившимся условиям. Но стараясь о стяжании пастырского духа, они оправдывали свое стремление к священной власти словами апостола: еще кто епископства хочет: добра дела желает (1 Тим. 3:1). Таковым св. Григорий Двоеслов отвечает: "апостол говорил в то еще время, когда каждый представитель Церкви своей первый делался жертвою мучителей. Значит, тогда похвально было желать епископства и потому уже, что с ним соединялась и явная опасность подвергнуться тягчайшим страданиям" (гл. 8). "Но так как теперь, при содействии Божьем," говорит он в 1-ой главе: "всякая уже власть нынешнего века преклоняется под иго веры, то вот и находятся люди, которые в самой Церкви святой, под видом управления ею, домогаются суетной славы и почестей." Домогание это и связанные с ним предостережения св. Отцов имели место со времени торжества христианства и до введения в России Петрова преобразования, а в прочих православных странах - до освобождения от турецкого ига и введения европейской образованности и конституции. Напротив, в настоящее время те, которым принадлежит выбор между служением пастырским или гражданскою службою, кажется, находятся в условиях, более близких ко времени Тимофея, нежели Григория, и потому не слова последнего, но Павловы должны они применять к себе: кто желает священства, доброго дела желает, а кто не желает священства, от доброго отказывается. Насколько эти условия далеки от тех, которые имелись в виду учителями IV или VI века, это выяснится пред нами со всей силой, если мы вспомним, что они имели в виду всех христиан мужского пола в качестве возможных искателей священства, а мы только питомцев духовной школы, помимо которых Церковь ни откуда не получает пастырей, за немногими допускаемыми исключениями. Питомцы духовной школы могли бы применять к себе рассуждение о нравственных качествах пастыря, но не при окончании в ней своего учения, а перед решением поступить в церковный питомник, из которого Церковь берет себе пастырей. Правда, оканчивая курс на 21-м году жизни, они не могут перенести свой выбор на шесть лет раньше, чем совершают его ныне, но так как обязательства перед Церковью и народом остаются все же во всей силе, то не лучше ли вопрос о принятии или отвержении пастырского жребия переменить на другой - о созидании в себе того настроения духа и вообще тех качеств, которые требуются Церковью от принимающего священный сан. К принятию сего сана призваны самою жизнью, самим Помыслом Божьим все питомцы духовной школы, ибо каждый из них не только взял себе те полномочия, которые требуются церковной властью от кандидатов священства, но и вытеснил собою из семинарии другого, быть может достойнейшего претендента. И если все это у нас мало сознается, то единственно по равнодушию к нуждам Церкви; но чтобы быть убедительнее, разберем принятую точку зрения на "призвание."

Что это за призвание, которого будто бы лишены сами призванные?

Признаки призвания к пастырскому служению указывают двоякого рода: 1) объективные, лежащие в условиях внешней действительности, 2) субъективные, имеющие основание во внутренней жизни призываемого к священству. Главный и существенный из внешних признаков - избрание Церковью. О нем и спорить нечего - этот признак показан верно. Под вторыми признаками подразумевается внутреннее влечение юноши к священническому званию. Думаем, что эти внутренние признаки явились в нашем богословии извне. Так прежде всего, что касается до того ощущаемого в сердце человека голоса Божия, о котором любят говорить католические богословы, то нам кажется, что в большинстве случаев, если не всегда, этот голос есть не что иное, как плод самообольщения. Богословы утверждают, будто каждый кандидат священства должен услышать его, но мы думаем, что этот голос может ощущать только тот кандидат, который предуказан Церковью. Самооценка, самочувствие готовящегося к священству должны иметь ничтожное значение. Нельзя считать способным к священству молодого человека только потому, что у него есть желание быть непременно священником. Многие с малолетства чувствуют в себе "призвание" и жаждут священства, но часто оказываются самообольщенными мечтателями, прельщающимися внешней красотою, величием и важностью христианского богослужения. Но если даже некоторые решаются принять на себя пастырские обязанности с более серьезной, по-видимому, целью - влиять на души своих будущих пасомых, то и это не есть еще ручательство достойного пастырского служения. Человеческое самолюбие может выражаться в разнообразных видах: грубых и тонких; людям с тонким развитием могут доставлять удовольствие те нравственные преимущества, которые связаны с именем пастыря. Их может прельщать, например, право давать советы, поучать, исповедовать и т.д. Подобного рода явления можно наблюдать среди юношей и, конечно, они менее всего ручаются за духовную пользу их пастырской деятельности, хотя желание принять священный сан было в них непоколебимо. Напротив, если это желание имеет характер бескорыстный и при том, как это часто бывает, безотчетный, то оно редко бывает постоянным и устойчивым; человек, прислушивающийся к собственному настроению, колеблется, считает себя то достойным, то недостойным высокого служения, как это видно из известных "Писем" Стурдзы. - В последнее время мы встречаем иного рода типы с сознательными стремлениями к священству, считающие себя потому безусловно "призванными" - быть проповедниками просвещения среди своих пасомых. Пример подобного рода пастырей представлен в повести Потапенко "На действительной службе." Подобный же тип показан и в "Миражах" Забытого. О нем разумеется и говорить не стоит, а можно только возмущаться.

Не много надежнее и тот тип кандидата священства, который мечтает о пользах церковно-административного характера, ставя на второе место намерение духовного врачевания душ ближних и своей собственной. Правда, мечтания о преобразованиях увлекательны, но едва ли могут быть ручательством того, что их носитель останется добрым пастырем, а не разовьется в праздного человека, вносящего только путаницу в духовную жизнь. Св. Григорий Двоеслов сказал о таких людях, что особенно ненадежны те, которые жаждут иерейских повышений для того, чтобы "приносить пользу"; их, говорит он, нужно спросить: приносили ли они пользу в своем прежнем скромном положении?

Вообще, кто основывает свою решимость принимать или не принимать священный сан, опираясь на оценку различных качеств своей души, тот поступает неправильно, и намерение приносить пользу в указанном выше смысле не имеет существенного значения. Да и сам прием и привычка современных людей до тонкости изучать самих себя, щупать беспрестанно пульс каждому своему ощущению, говорит о слабохарактерности, нерешительности действий, неспособности господствовать над своими настроениями. "Не чувствую призвания," "недостоин" - в словах этих заключается противоречие заповеди послушания и смиренномудрия. Если бы ты сказал: "чувствую призвание," "достоин." То ты - неспособный и недостойный гордец. Суждение о твоем достоинстве и недостоинстве принадлежит Церкви. Твое дело созидать в себе настроение, соответствующее твоему будущему служению, к коему ты призван Церковью. Если ты маловерный лжец и т.п., то исправься, поработай над собой, очисти себя, и с этого начнется твоя христианская деятельность, которая не только в начале, но в своем продолжении и даже на высоте христианского подвига требует непрестанной борьбы и покаяния.

Таким образом, вопрос о принятии пастырского служения, предлагаемого Церковью, может быть отклонен духовными воспитанниками только в смысле временном, до большего укрепления себя в борьбе с самим собою. Да и все рассуждение о пастырском призвании должно быть смещено с той почвы, на которой оно стояло и заменено рассуждением о пастырском приготовлении. Пастырское Богословие, как наука о саморазвитии и самосовершенствовании пастыря должно поставить одною из важнейших своих задач научить своих учеников такому приготовлению; оно должно представить пастырское делание во всей его высоте и красоте, чтобы всякий, усердно изучающий эту науку, не мог не проникнуться сочувствием и любовью к пастырству и не мог не пожелать сам быть добрым пастырем.

Богословие наше должно разъяснять, что жизнь земная представляет море страданий, горя и слез. Время ли, место ли заниматься бездеятельным созерцанием наличных своих сил и способностей и уклоняться от служения ближнему под предлогом собственного несовершенства? Когда горит дом, то присутствующие, имеющие средства тушить пожар, не остаются праздными зрителями, не оправдывают праздность своим бессилием, неумением и проч., а по мере сил бросаются на помощь: так точно и молодые люди, призванные Церковью готовить себя к пастырскому служению, не должны оставаться равнодушными к духовным нуждам ближних. Единственное возражение, которое представляют против сознающих себя недостойными кандидатов священства, состоит в требовании самой Церкви того, чтобы посвящаемый был достоин, как это видно из произнесения над посвящаемым слова "аксиос." Но нужно помнить, что это возглашение произносит отнюдь не сам посвящаемый, а Церковь. Удостоение это, конечно, не безусловное, а сравнительное, так как тот же самый посвящаемый именуется в молитве причащения недостойным.

Отрицая мысль о личном призвании Богом каждого кандидата священства в смысле какого-то таинственного "голоса Божьего" в его сердце, мы готовы все-таки признать, что существуют лица, наделенные Творцом исключительными свойствами, особенно ценными в пастырском служении. Бывают люди, которые могут равнодушно проходить мимо красоты природы, но не мимо горя и пороков человеческих. О них говорит с большим одушевлением св. Иоанн Златоуст в словах о священстве.

Менее известно следующее изречение преп. Симеона, Нового Богослова о таких избранниках: "кто имеет таковую любовь к Богу, что от одного слышания имени Христова тотчас возгорается любовью и источает слезы, а кроме сего плачет о ближних своих, и чужие согрешения вменяет как свои, и себя от души считает грешнее всех... и, зная немощь человеческого естества, уповает на благодать и на укрепление от нее и, будучи побуждаем горячностью той, от усердия решается на сие дело (т.е. принятие священства), отвергая всякий человеческий помысел и с готовностью рад положить самую душу свою ради единой заповеди Божьей и любви к ближним" (12 слово изд. 1869г.).

Это, так сказать, вожди народа по своему душевному строю, конечно, не в смысле государственном, а в смысле водворения любви и правды в сердцах людей и в своих собственных душах. Если бы человек, даже светский юноша, ощутил в себе такое настроение, то он должен бы посвятить себя духовному образованию и изучению пастырского служения. Но люди с таким природным дарованием чрезвычайно редки, при том же они не предохранены от самообольщения, если не будут работать над собою; так что и для них учение о приготовлении себя к священному званию сохраняет свое полное значение.

 

Приготовление к пастырскому званию.

Учение о пастырском призвании в настоящих условиях нужно заменить учением о пастырском приготовлении. Последнее можно начинать с различных степеней, соответственно естественной подготовленности кандидатов священства. Если взять в качестве примера великого пастыря церкви, бл. Августина, в первый период его жизни, то учение о пастырском приготовлении нужно бы начать с увещания к нравственному исправлению, с увещания оставить прежнюю греховную жизнь и начать жизнь новую. Это повело бы нас, конечно, слишком далеко, но во всяком случае должно признать, что начальная ступень в изложении данного предмета - вещь условная. Она может быть выше и ниже. Естественнее всего повести речь о таком кандидате священства, который, получив богословское образование, сам желает быть священником и священником хорошим.

 

Важность предмета.

Важность учения о пастырском приготовлении для такого кандидата конечно понятна; ведь мы знаем, что священство в большинстве случаев принимается в молодые годы и что вполне безупречных и беспорочных людей нет. Даже если согласимся с тем возражением, будто истинно добрым пастырем может быть лишь тот юноша, который обогащен мистическим даром призвания , как бы некий пророк, и потому для него не нужны человеческие усилия для усовершенствования, то все же пред нами остается то громадное большинство обыкновенных смертных, призываемых Церковью к священству и желающих не быть наемниками, но не одаренных этим неопределенным вдохновением. Ужели же и им вступать в священное звание без предварительной работы над собой и при предполагаемой возражателями невозможности быть совершенными в пастырстве, оставаться вовсе неприготовленными? Конечно нет. И обыкновенный смертный может нечто прибавить к своим естественным силам и воспользоваться ими в избранном направлении.

 

Значение русского характера для пастырского звания.

Духовная природа русского человека имеет, кроме общечеловеческих, еще и некоторые частные черты, весьма благоприятствующие приготовлению к служению пастырскому. Каков центральный тип русского образованного юноши по указанию опыта и по изображению литературы? Это - молодой человек, ищущий нравственного обновления, с чуткой совестью, тяготящийся средою и своей испорченностью, стремящийся выйти из нее* . Правда, в конце концов они оказываются большею частью неудачниками, но причиной этого является именно их беспочвенность. Молодые люди, хотя руководились благородными стремлениями, но увлеклись непрактичной фантазией и не имели для осуществления ее достаточных нравственных сил. Потому они и кончали так печально. Но если бы эти стремления к лучшей жизни подчинить правильному руководству, то можно бы развить из них высокие христианские качества, особенно важные для пастыря церкви. Главная черта пастырского духа - это сострадание к греховной немощи людей, скорбь о грешных людях и пламенное желание о приближении их и себя к Богу. Подобное свойство пастырского духа может выработаться в человеке из совокупности вышеуказанных черт русского характера, из его недовольства собою и мировой скорби, если их поставить в тесную связь с Церковью.

Задача Пастырского Богословия, как науки, - преподать теорию этого пастырского аскетизма, т.е. средства направления внутренней жизни к созиданию в себе пастырских чувств к людям. Подвизаться в таком делании должен пастырь в продолжении всей своей жизни, как монах - в развитии качеств монашеских.

 

Средства для приготовления к пастырству.

Теоретические:

а) Чтение. В чем же должно состоять это руководство? Руководство к выработке пастырского духа есть двух родов: 1) теоретическое изучение законов духовной жизни через чтение и наблюдение и 2) деятельная работа над самим собою. Первейшим средством к пастырскому самообразованию прежде всего служит чтение Слова Божия, при котором особенное внимание нужно сосредоточить на уразумении борьбы добра со злом, излагаемой во всех книгах Св. Писания. Пастырь Церкви всю жизнь свою должен употребить на борьбу со злом и потому ему всего нужнее знать законы этой борьбы и средства для ее успешности. Все это он может почерпнуть из Слова Божия. Особенного его внимания с этой точки зрения заслуживает Евангелие Иоанна Богослова. Отличительный характер этого Евангелия, как и всех писаний Иоанновых, заключается в том, что в речах Христовых, им содержимых, везде излагается борьба христианства с духом мира сего. О внутреннем же настроении пастыря в отношении к ближнему особенно сильно говорится во втором послании ап. Павла к Коринфянам и в толкованиях на него Св. Иоанна Златоуста. - Кроме чтения Слова Божия средством приготовления к пастырству служит чтение святоотеческих творений и между ними особенно творений Св. Григория Богослова и Иоанна Златоуста. В творениях их точно также раскрываются законы борьбы добра со злом в жизни церковно-общественной.

Что касается до изучения той же борьбы в обстановке современных нам нравов, то пособием для этого может служить чтение изящной литературы, особенно русской. В ней очень много говорится о нравственной борьбе человека, о его падениях, о развитии порочных склонностей, наконец, о покаянии и возрождении; последнего рода картины написаны в достояние векам Достоевским.

б) Изучение жизни. Но одной книжной начитанности недостаточно, как средства для подготовления к пастырству. Правда, человек, усердно читающий Библию, сам собою делается философом и так или иначе обсуждает все явления жизни с точки зрения Божественного Промысла. Но пастырю Церкви необходимо изучать жизнь непосредственно, изучать ее явления со стороны их внутреннего содержания, лицом к лицу наблюдать жизнь, где она перестает тщательно скрывать свое содержание под личиной вежливости или практических забот. Для этого особенно важно посещать больных, присутствовать при умирающих (Письма о священстве Стурдзы). В этих случаях один день часто бывает для пастыря полезнее целых десятилетий книжного чтения. Полезно, хотя и очень тяжело, наблюдать душевнобольных. Вообще же, скажем словами Екклезиаста, для пастыря полезнее "ходить в дом плача, нежели в дом веселья."

Раскрытие внутреннего содержания жизни, т.е. обнаружение религиозных чувств, наполняющих русского человека, и его нравственной борьбы можно наблюдать среди богомольцев наших религиозных центров. В этом отношении кандидату священства полезно жить в монастыре, наблюдать за его жизнью, за паломниками и т.п.

Кроме чтения и наблюдения, одним из лучших средств подготовления к пастырству служат беседы с добрыми пастырями и старцами, опытными в духовной жизни. Но все эти наблюдения будут полезны для кандидата священства только тогда, когда он будет сосредотачивать все свое внимание на внутреннем настроении людей. Без того же от наблюдений внешне бытового характера пользы будет мало. Известно, что лица (хоть напр., торговцы, коммерсанты), изъездившие чуть не всю вселенную, видевшие немало различных людей, так или иначе вступавшие с ними в сношения, обладают иногда немалым психологическим опытом. Но так как наблюдения их бывают большей частью односторонне-утилитарными, то и сердцеведами они оказываются лишь в некоторых явлениях общежития, напр., в угадывании человека скупого, щедрого и т.п.

в) Проповедь слова Божьего. К какого рода упражнениям - теоретически познавательному или внутреннему, должно отнести упражнение в проповедовании? К тому и другому. Оно может быть названо средством внутреннего подготовления, потому что проповедование есть борьба человека с самим собою, со своим самолюбием, застенчивостью и т.п. С другой стороны, проповедь тесно связана с теоретическим себе самому уяснением и уразумением истин веры. Так как я считал себя несведущим, говорит приблизительно бл. Августин, то я удержал бы слово. Но так как Слово Божье, когда бывает внутри, то бывает сравнительно мало действенно, а будучи передаваемо другим, растет и для учащего, как пять хлебов, когда их начали раздавать народу, то и я решаюсь делиться с тобою крохами своего раздумья . - В жизни современной, когда малочисленность пастырей требует от каждого великих даров учительства с первого же дня их священнослужения, это упражнение в проповедничестве является более необходимо, чем когда-либо.

 

Деятельные средства.

Переходим к средствам чисто внутреннего, деятельного приготовления к пастырству; таких средств два вида: а) выработка чисто индивидуальных черт христианских добродетелей, как то: нравственной чистоты, благочестия и т.п., и б) выработка тех черт духа, которые сказываются в отношении пастыря к ближним, основанных на любви и сострадании к ним. Должно различать эти две области духовного саморазвития. Бывают глубоко религиозные и благочестивые аскеты, но мало одаренные пастырским духом. Они смотрят на пастырское служение не как на духовное сочетание пастыря с паствой, а как на подвиг послушания, в смысле только исполнения известных обязанностей и правил без усвоения духа пастырского, а потому при всей ценности своих нравственных качеств, они являются для пасомых тяжелыми чиновниками. Прав был Златоуст, говоривший, что многие пустынножители, достигшие высших созерцаний, могут оказаться совершенно жалкими и непригодными, когда ставятся на пастырское служение. Ныне, т.е. в жизни русской, подобные явления возможны еще гораздо скорее, потому что наше духовное подвижничество, хотя бы и мирянами проходимое, имеет склад чисто монашеский, монастырский, а монастырский склад современный несравненно уже и ниже древнего. Поэтому и всякий ревнитель благочестия, желающий возвысить свой дух к приятию полноты пастырских даров, не достигнет своей цели, если ограничится тем, чтобы отдать себя руководству современных книг по подвижничеству. При всех своих несомненных достоинствах они едва ли дадут ему все желаемое, а лишь одну его половину, т.е. укажут путь к чистоте, к богомыслию, но не к тому, чтобы душа его стала отзывчива на все духовные нужды ближнего, чтобы уподоблялась по духу ревности Ильи и Павла, - какова и должна быть душа истинного пастыря, - для этого в современном подвижничестве руководящих правил не преподается. Правда, их можно бы найти не только в Библии и у св. Отцов, учивших о христианском благочестии вообще, но даже и у учителей монашества, напр., у св. Василия Великого, рассуждавшего о монашестве, как о жизни созерцательной и вместе с тем как об общественном служении. Однако, к сожалению, правила св. Василия очень мало прививаются к русскому современному византийскому монашеству: их даже вовсе не позволяют читать новоначальным, хотя св. Василий и почитается учредителем и законодателем нашего восточного монашеского общежития. Из русских монахов-пастырей наиболее отзывчивые люди были до периода 60-х годов, по преимуществу Киевские монахи, более северных подходившие под воззрения святителя Василия Великого. В белом духовенстве дух пастырства воспитывается более в семейной жизни, или через непосредственное общение с прихожанами и добрыми людьми, нежели путем нарочитого духовного чтения.

Между тем, сознательное воспитание духа пастырского и прежде всего любви и отзывчивости к людям - дело весьма важное и в теоретической своей обработке настолько новое, насколько лично-аскетическое воспитание есть дело старое и известное для читателей духовных книг. Посему первого мы можем коснуться лишь в виде самых общих указаний.

а) Молитва. Прежде всего главным средством для стяжания какого бы то ни было духовного дара является молитва. Для пастыря православного молитва есть не только средство к получению духовных даров, но и цель его стремлений; сама молитва для него есть один из ценнейших даров. Православный пастырь путем долговременного подвига должен создать в себе молитвенную стихию, - способность возноситься к небу в загробный мир и быть там как бы своим человеком и это уже потому, что в противном случае он не окажется способным с вниманием и усердием исполнять все многосложные священнослужения и будет обманщиком, ремесленником, а не богомольцем.

б) Борьба с замкнутостью. Теперь нужно сказать о средствах, благодаря которым созидается способность соединения с ближними, любовь и сострадание к ним. Эта способность может созидаться также только на попрании самолюбия и самозамкнутости в сношениях с людьми. Хотя бывают люди любвеобильные и открытые по природе, но редко, и это люди большею частью из святых семей. Обычным же смертным должно много работать над собою для развития этих качеств. Чтобы развить в себе искреннее участие к ближним, нужно прежде всего воспитать в себе убеждение в необходимости и возможности этого дара. Препятствием к нему служит ложный стыд и черствость; не легко при нынешнем развитии самолюбия и замкнутости раскрывать всегда таящиеся в неиспорченной юной душе зачатки сочувствия к ближним, и тем развивать и укреплять их, но все же подобную борьбу с ложным стыдом начать необходимо. Первые шаги такой работы над собою могут заключаться хотя бы в том, чтобы, по крайней мере, пользоваться подходящими случаями жизни, хотя, правда, и здесь нельзя обойтись без борьбы и усилий над собою. Случается, например, что ближние сами напрашиваются в тяжелые минуты на нашу откровенность и участие; случается, что сама жизнь тяжелыми картинами страданий или приближающейся к кому-либо из близких смерти, поневоле охватывает нас порывом участия к ближним. Должно по крайней мере в этих случаях не подавлять ложным стыдом сердечного участия к ближнему, но раскрывать его в словах и делах. Затем, уже менее труда будет постепенно расширять круг дел и слов любви и вместе с тем умножать в себе душевную мягкость и открытость сердца. Совершенствование в подобном направлении вскоре пойдет дальше и дальше, почти без всяких уже усилий со стороны человека, ибо душа, вкушающая сладость бескорыстной любви, уже сама будет искать случаев ее приложения.

Кроме того, и окружающие побуждают сострадательного человека укрепляться в избранном направлении. Все высоко ценят эти чувства любви и сострадания в наш век скудности искренних и задушевных людей. Нарочитая необходимость для пастыря искренности обусловливается еще тем, что без нее он неспособен будет быть проповедником, так как только искренность и сострадание к ближним сближают пастыря с его пасомыми настолько, что он начинает хорошо понимать их душевную жизнь и настроенность. Отсюда у него появляется способность угадать настроение слушателей, дать ответ на их душевные запросы, а особенно в этом и заключается отличительное достоинство проповеди в отличии от учебного преподавания закона Божия.

Печальным последствием отсутствия у многих пастырей духа задушевности и искренности является разобщенность между нашим духовным и светским миром в области мысли. Когда происходит обмен мыслей между представителями того и др. мира, то причиной сухости отвлеченного номизма и схоластического содержания различных откликов духовной литературы на то или иное учение светских писателей бывает именно эта замкнутость, так сказать, застенчивость ума писателей духовных, а вовсе не действительное отсутствие у них искренних убеждений, как это думают их литературные противники.

Итак, чтобы быть истинным пастырем и нравственным руководителем, нужно предварительно раскрыть в себе путем указанных упражнений способность совершенно открыто и искренне входить в общение с ближними, отстранять от себя привычную застенчивость и замкнутость.

в) Исповедание религиозных убеждений. Второе свойство пастыря - постоянное и неуклонное исповедание истин христианской веры. Недостаточно только иметь известные убеждения, нужно быть человеком идеи. О постепенном созидании в себе такого качества надлежит сказать особенно подробно, потому что оно отсутствует в наших духовных питомцах, не смотря на многие их нравственные достоинства.

Как человек, пастырь Церкви не будет свободен от грехов и ошибок, и хотя миряне очень строго судят его за это, но они все-таки понимают, что иерей еще не ангел. Зато они совершенно неумолимы по отношению к тому священнику, ошибки и грехи которого представляются им не как слабость или падение воли, но как колебание его убеждений, как отступление сознательное. И, конечно, не только суд человеческий, на сей раз совершенно справедливый, но и суд собственной совести, и суд Божий требует от священника, чтобы он был прежде всего человеком идеи, чтобы ни на минуту не покидал того знамени христианской истины и добродетели, которое защищать он призван. Несомненно и то, что между молодыми людьми, готовящимися к принятию священного сана, можно встретить такие цельные души, которые во всяком месте и во всяком обществе говорят и ведут себя так, как свойственно проповеднику Евангелия, не отступая от своего исповедания ни перед кем. Но большинство из них подчиняется свойственной нашему веку условной точке зрения на все, подчиняющей ум и волю человека данной обстановке, обществу или моменту и оставляющей на его долю лишь разнообразные порывы и увлечения, а не твердые, непоколебимые устои.

 

Нравственная неустойчивость общества.

Никто не будет отрицать, что далеко не все стороны жизни и мысли нашего общества и даже нашей духовной школы проникнуты религиозным началом, как это было в первые века христианства. В настоящее время началами, господствующими в жизни всего общества, а также любого кружка бывают самые разнообразные явления. Человек, добровольно поддающийся общему течению, - а таких большинство - меняется по возрастам жизни, по временам календарного года, наконец, по часам дня. В воскресенье утром он - молящийся христианин, в послеобеденное время - светский сплетник, вечером в театре - непринужденный поклонник искусства, а после театра - нередко грубый циник и кощунник. В некоторых натурах, более цельных, это лишь падение, в прочих - прямое отступничество. Отступничество это более тонкое, нежели прямо выраженное пренебрежение к предметам веры, но равно лишающее душу той внутренней устойчивости, которая, как увидим, не дается без предварительного закала духа в единстве исповедания.

В древних святоотеческих руководствах пастырям вы, может быть, не найдете подобных указаний и предостережений; но то время не знало современного колебания умов. Правда из проповедей Златоуста нам известны увлечения столичных жителей зрелищами в ущерб молитвословиям, но, повторяем, то было падение слабых сердец, а не отступничество. Тем не менее не только пастырь, но и каждый христианин того времени не решался сознательно отступить от исповедания истин христианской веры, или как-нибудь отказаться от признания обязательности христианских заповедей, не решался считать догматы за нечто только терпимое и вовсе не переносить упоминаний о некоторых добродетелях, напр., о смирении. Тогда шла речь о правильном разумении истин и о выполнении заповедей самым делом: а теперь хотя бы - о неуклонном, энергичном, благоговейном и восторженном их признании. Целые общества, особенно при соединении обоих полов в неслужебных, а светских или товарищеских собраниях, не будучи отрицателями и скептиками по профессии, прямо или подразумевательно соглашаются в отрицании или пренебрежении то самой христианской веры, то отдельных ее истин.

 

Вытекающая отсюда обязанность будущих пастырей.

Ввиду таких печальных колебаний одной из задач юноши готовящегося к священству, должно быть усвоение себе исповеднической настроенности. Мы не требуем, чтобы кандидат священства всегда выступал обличителем и заводил споры в таких случаях, когда говорят о разнице в учении Св. Писания с церковным (при скрытом выводе о ложности церковного), когда безоговорочно восхищаются гениальностью философа-атеиста, говорят о гуманности и превосходстве культуры, о том, что и не веруя в Бога, можно иметь все христианские добродетели, (что уже является бессмыслицей); с сознательным, но умолчаным соглашением о ненужности и ложности христианства. Все, что мы требуем от кандидата священства, это то, чтобы он не соглашался, не сливался, не объединялся с такими речами, с господствующим в данную минуту настроением общества. Хорошо, конечно, он сделает, если будет посильно вразумлять заблуждающихся, если выразит свое несогласие; но он будет не извинителен в том случае, если, как может случиться, он прямо станет под выброшенный флаг пренебрежения или полу неверия, если, забыв цель своей жизни, - хотя бы на один час перейдет в лагерь, враждебный Евангелию. Мы здесь не говорим о самом грехе отступничества, о том, что некогда Христос постыдится его перед Ангелами, мы не говорим о соблазне других и о "мельничном жернове," который будет повешен его шее: мы только напоминаем ему, что, не закаляя своей души в постоянно-целостной преданности религии, он не сделает себя той нерушимой стеной, той скалой, разбивающей морские волны, какою должен быть пастырь в наше маловерное время, дабы мирянин, ищущий опоры, тонущий в сомнениях, хотя бы в ком-либо видел веру, а полный отрицатель - хотя бы в ком-либо увидел постыжение самого себе.

Проповедник-пастырь, согласно отеческим толкованиям, должен всецело относить к себе слова, сказанные к пророку: "Ты препояшь чресла твои, и встань, и скажи им все, что Я повелю тебе, не малодушествуй пред ними, чтобы Я не поразил тебя в глазах их. И вот Я поставлю тебя ныне укрепленным городом, и железным столбом, и медною стеной на всей этой земле против царей Иуды, против князей его, против священников его, и против народа земли сей. Они будут ратовать против тебя, но не превозмогут тебя, ибо я с тобою, говорит Господь, чтобы избавить тебя" (Иер.1:17-19). Прибегать к Богу иногда - это очень легко: трудно - никогда не прибегать к Нему, но едва ли многим легче - всегда исповедывать Его неуклонно и во всем среди волнующегося маловерия и пренебрежения. Только созданная упражнениями устойчивость в искусительных обществах маловеров может удержать пастыря на высоте своего положения, чего не дает одна теоретическая убежденность. Одна убежденность слабее, чем заразительное отсутствие ее в окружающей толпе. Вспомним прекрасное изображение этой бессознательной заразительности окружающей ложью у Иеремии: "Вы увидите в Вавилоне богов серебряных, золотых и деревянных, носимых на плечах, внушающих страх язычникам. Берегитесь же, чтоб и вам не сделаться подобными иноплеменникам, и чтобы страх пред ними не овладел и вами. Видя толпу спереди и сзади их, поклоняющуюся пред ними, скажите в уме: Тебе должно поклоняться, Владыко!" (Посл. Иер. 4-5).

 

Действительность противоположная этим обязанностям.

Вот это-то постоянство в исполнении первой заповеди десятословия и должен в себе создать кандидат священства. Но увы, часто при искренней религиозности он не только не остается верен хотя бы принципиальному предпочтению пред всем веры и благочестия, - но с особенной тщательностью печется поаккуратнее пригнать себе тот духовный мундир, тот нравственный облик, который господствует в данном обществе. Он охотно будет поддакивать речам о превосходстве науки в смысле писания разных компилятивных монографий - пред апостольским служением, но даже с униженною благодарностью будет радоваться, если за священством признают право на существование в числе последних жребиев в жизни, если его уравняют хотя бы со службой в консистории или в хозяйственном управлении, где служат люди "образованные." Недавно еще в одном столичном духовном журнале какой-то горький апологет священства умолял читателей приравнять это служение к прочим интеллигентным профессиям!!! Есть книжка священника Громачевского о задачах сельского духовенства, написанная с той же точки зрения. Здесь, впрочем, кроме интеллигентности рассудочной идет речь о культурности светской, усваивать которую наши богословы средней и высшей школы тоже охотно соглашаются до самого открытого ее предпочтения своим не религиозным только, но подчас и ученым задачам, - лишь только попадут в соответственную среду. Недавно отпечатан рассказ в каком-то иллюстрированном журнале о студенте академии, попавшем на урок к пошлой и развратной барыне, но с благоговением преклонявшемся перед ее непринужденной светскостью и презиравшем перед нею себя со своей наукой.

Мудрено ли после этого, что наши пастыри, поступив в военное ведомство, нередко делаются почти офицерами плохого пошиба, служащие в женских учебных заведениях уподобляются по манерам и взглядам типу классных дам, а законоучители высших учебных заведений нередко стараются отыскать в неоспоримой якобы материалистической космологии Дарвина хоть какой-нибудь свободный промежуток для включения туда хотя бы двух-трех, конечно, извращенных при этом, истин христианской веры. Конечно, не умственное сомнение, но нерешимость противостать с истиной в устах обществу и веку, т.е. миру, - вот причина этих грустных измен пастыря своему призванию, своему долгу.

 

Отступления общества от христианской нравственности.

Серьезность рассматриваемой задачи священника представится для нас еще яснее, когда мы вспомним, что жизнь - общественная, народная, товарищеская - не так часто восстает против истин веры, сколько подвергает сознательному изгнанию ту или другую нравственную обязанность, прямо даже осмеивает ее. А между тем выдержать преданность истине теоретической легче, нежели держаться неуклонного исповедания какой-либо добродетели. Не тем ли сильно мусульманство, и иудейство, и папизм, что своими обрядовыми постановлениями делает последователей своих непременными исповедниками и таким образом закаляет их в преданности своей религии. Книжники и фарисеи никогда не решались усомниться в бытии Божьем или в исполнении пророчеств, но Господь называл их сынами дьявола и чуждыми Отца (Иоан. 5:37), потому что они хотели творить похоти исконного человекоубийцы. Потому они и возненавидели Христа, не приняли Его, что не искали славы, которая от Бога (Иоан.5:44), хотя и не изменяли верности Его имени. Они ненавидели Христово смирение, смеялись над ним, потому что были корыстолюбивы (Лук. 16:14), стали Его врагами, потому что ненавидели его добродетель. Напротив, псалмопевец с особенною силою прославляет того мужа, который ненавидит путь нечестивых (Пс.1), почитает себя противником кровожадных (Пс.138:19), ужасается при виде оставляющих закон Божий (Пс.118:53) и не забывает закона, когда сети нечестивых окружают его (ст. 61).

 

Последствия таких отступлений для пастыря.

Блажен, конечно, тот пастырь, который не только умом и волею поклоняется Христову закону, но и делом его исполняет: но велик соблазн и проклят путь того, кто отступает от самого исповедания заповедей, кто глумится над богомольностью, над обычаями Церкви, кто похваляется пренебрежением к церковным правилам, выражает полушутя сочувствие циничной жестокости или пьяным подвигам беззаконников и т.п. Такое отступничество соблазнительнее маловерия, которое не для многих даже понятно, а между тем постоянный запрос самой жизни к той или другой нравственной оценке различных явлений является постоянным испытанием и искушением пастыря в верности исповедания заповедей. В семейной, исполненной столкновений и ссор жизни, в постоянных встречах с множеством разнообразнейшего люда, только тот пастырь не изменит себе в этом отношении, кто заранее старался созидать в себе гармоничную целостность настроения, благодаря которой его душа, как верный компас, всегда могла бы, если не заставить, то хотя бы указать всем на правильный путь в том или другом вопросе и явлении нравственной жизни. Эту-то целостность подготовлять должен кандидат священства, помня, что неверность в исповедании христианских добродетелей и заповедей отмщается человеку его природой строже, чем сомнение в истинах созерцательных. Осмеянное целомудрие, попранный сознательно и пред другими молитвенный восторг или оправданное в принципе самолюбие, оставляют на душе отступника дегтярные пятна и делают ее гораздо более дряблой в следовании пути Христову, нежели самые грехи, допущенные по слабости и покрываемые покаянием. Славянофилы наши справедливо почитают себя в праве называть русский народ богоносцем потому только, что народ сей никогда не назовет зло добром и не поклонится какой-либо нравственной грязи. Но по этой же логике подобного названия никак нельзя приложить к интеллигентному обществу, потому что оно, увлекаясь ветрами учения в верованиях догматических, в своих нравственных уклонениях старается прежде всего о том, чтобы их не только оправдать, но и представить чем-то похвальным. Крестьянин, согрешая, говорит: мы ослабели; и наоборот - весь строй жизни светской есть провозглашение законности и одобрения всякому пожеланию нашей злой природы. Апостол говорит: "они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти, однако не только их делают, но и делающий одобряют" (Рим.1:32). Христианин, согрешив и каясь, укоряет себя, и единственное утешение находит в мысли о том, что не сознательное ослушание воли Божьей, а лишь слабость собственной воли ввергла его в грех. Между тем современный быт проникнут и в речах и в самих манерах нескрываемым желанием показать свою полную независимость не только от дисциплинарных, но и от чисто нравственных требований святой веры. Зло нашего времени состоит в том, что люди при развитии самолюбия не только грешат, но говорят и ведут себя так, чтобы показывать всякому, что греха своего я не стыжусь, но его хвалю, горжусь им. Подчиняется ли подобному же раздвоению жизнь духовенства? Слава Богу, нет, по крайней мере, не часто. Прекрасное изображение почти светского времяпрепровождения, но не изменяющего духу Христову, можно видеть в недавнем рассказе Потапенко - "Именины." Священники с семьями пируют, шутят, некоторые даже допускают излишества, но ни вера, ни добродетель не сдвигаются никем со своих престолов ни разу. Напротив, как горько бывает видеть пастырей или кандидатов на это служение, стыдящихся перекреститься перед храмом, старающихся смягчить свое отличие от людей светских манжетами и воротничками, прямо или косвенно извиняющихся за свое священство в безрелигиозном круге и т.д. В пастырских руководствах говорят о необходимости создать себе церковную выправку, неоспоримо, что это важно и связано с внутренним содержанием пастыря. Но неумение или незнание, даже самое примитивное, во сто раз менее соблазнительно, чем сознательное пренебрежение своею задачей или стыд за христианские обязанности, особенно за пастырское смирение, столь ненавистное современному "культурному" человеку, создавшему себе кумир из чувства собственного достоинства. Трудно избавиться от таких грехов тому пастырю, который в студенческие годы с глупою беспечностью становился под любое нравственное, или точнее, - безнравственное знамя. В таких грехах бывают виновны кандидаты священства в тщетной надежде на то, что когда они станут священниками, то будут говорить и поступать иначе, забывая, что самый взгляд на священство, как на внешне принятую профессию, лишает посвящаемого того благодатного обновления, которое дается духу пастыря в дарах священства. Горькими, но, может быть, поздними слезами и воплями отплатит он за свои уклонения, когда впоследствии при всем желании неуклонно прославлять добродетель, душа его останется суха и черства, яко земля безводная (Пс. 142:6). Сознание внесет лишь диалектические доводы в пользу того, что зло предосудительно, а добродетель почтенна, но доводы эти никого не подвинут к добру.

Кто не со Мной, тот против Меня и кто не собирает со Мною, тот расточает (Лук. 11:23), - сказал Господь. Труден путь к Нему, невозможным и невероятным представляется тесное с Ним общение для того, кто много раз от Него отрекался. Именно к такому человеку относятся слова Апостола: "невозможно отпавших опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божьего и ругаются Ему" (Евр. 6:6). Конечно, Бог простит омытый раскаянием грех, но мысль та, что одно покаяние еще не возвратит человеку прежней духовной целостности, а восстановлять ее придется многими трудами и долгими скорбями, как Мария Египетская. Апостолы, покинувшие Иисуса Христа, не могли долго поверить Его воскресению, а верные Мироносицы сразу признали Явившегося.

 

Последствие верности кандидата священства своему знамени.

Если уклонение от исповедания веры приводит будущего пастыря к таким печальным последствиям, то наоборот, - постоянная верность слову Истины сообщает ему неоценимое сокровище духовных благ. Постоянное следование одному знамени прежде всего создает в человеке христианине ту целостность нравственного характера, то гармоничное взаимное соглашение всех его сторон, по которой вы сразу можете узнать человека религиозного без фанатизма, без болезненной раздражительности или бездеятельного оцепенения, квиэтизма. Правила христианской добродетели и истин веры служат для него неизменным мерилом при оценке и явлений жизни, и произведений мысли, и самих людей. Но этого мало: постоянная привычка давать себе отчет в нравственной качественности всякого, воздвигаемого в общественной жизни знамени, развивает в нем чуткий вкус для иногда мгновенной оценки людей или явлений трудноопределимых или лицемерных. "Думаю, - говорит греческий мудрец, - что не последняя часть мудрости заключается в том, чтобы распознавать, каков каждый человек." Иисус сын Сирахов, советуя каждому по силе своей узнавать ближних его (9:19), научает судить о них по себе самому и рассуждать о всяком действии (31:17). Но начало этой духовной мудрости есть страх Божий, противополагаемый всякому другому страху: "бойся Господа, и кроме Него не бойся никого." Пока Ап. Петр не освободился от изменчивого страха, то не имел дара ясного познания вещей и отговаривал Спасителя от крестного подвига. Неутвержденные в вере Самаряне не понимали личности Симона волхва; но тот же Петр, просвещенный Духом Святым и исповедничеством, стал говорить ему: "вижу тебя исполненным горькой желчи и в узах неправды" (Деян. 8:23). Точнейшее изречение о связи между верностью и разумом духовным суть слова Господни: "прежде всего возложат на вас руки и будут гнать вас, предавая вас в синагоги и темницы, и поведут пред царей и правителей за имя Мое. Будет же это вам для свидетельства. Итак, положите себе на сердце и не обдумывайте заранее, что отвечать; ибо Я дам вам уста и премудрость, которой не возмогут противоречить, ни противостоять все противящиеся вам" (Лук. 21:12-15). Христианская совесть, поставленная в несколько раз высшей целью наших дел и слов, приобретает ту исключительную ясность и чуткость, которая при содействии Божественной благодати учит людей читать в сердцах, а в явлениях жизни, встречах или предприятиях - сейчас же усматривать пользу их или вред для спасения.

Как далеко должна простираться верность христианскому знамени в делах и в мыслях? Ответ: должно распространять религиозно-нравственную точку зрения на все области жизни и мысли, все сверять с истиной и благом. В этом состоит, может быть, главное условие приобретения пастырских дарований, условие к тому, чтобы христианин посвящая себя сему служению, не по имени только, но на самом деле был способен вещать как бы "уста Божия" - чтобы каждый вопрос христианской совести находил в нем верный и твердый ответ и совет. Наше малодушие уклоняется от такой постоянной верности слову истины, боясь прослыть фанатиком, узким, нетерпимым, ненавистным для всех человеком, но эти опасения напрасны. Ненавидят тех религиозных людей, которые вносят в свою религиозность какую-либо страсть, недоброжелательство, злобу и т.п., а тип истинного, любящего и неуклонно верного христианина есть тип наиболее любимый людьми, чем всякий иной. С другой стороны, Божественная истина так широка и всеобъемлюща, что ради нее ничто доброе в жизни не может быть отвергнуто или умалено. Верность истине и применение ее ко всем жизненным явлениям расширит в его уме самые религиозные понятия и создаст цельное и стройное религиозное миросозерцание.

Важность этих благих последствий от неуклонного следования знамени истины и гибельность последствий его изменников побудило нас поподробнее остановиться на раскрытии этих житейских истин, обыкновенно просматриваемых в курсах Пастырского Богословия.

1, 2, 3, 4