Глава III. Борьба православия с протестантством и иезуитами и новые усиленные попытки к унии (1555-1589).

По отношению к протестантским сектам, несмотря на всю враждебность их православию, русские вследствие сложившихся обстоятельств начали уже теперь принимать совсем другое положение, нежели по отношению к новым своим врагам — иезуитам. Русские знали, что преимущественно протестанты отстояли их гражданские права, как и свои собственные, на сеймах виленском (1563) и гродненском (1568) вопреки латинянам; знали, что протестанты отстояли и религиозные их права вместе с своими на варшавском сейме (1573) вопреки латинянам; русские видели и чувствовали, что у них теперь с протестантами один грозный и сильнейший враг — иезуиты и что для борьбы с этим врагом, для отражения его нападений между ними, русскими, нет ученых людей, тогда как между протестантами таких людей немало, — все это вызывало православных к некоторому сближению с протестантами. И вот мы видим, что главный вождь русских, князь Острожский, — а его пример не мог оставаться без подражания — держал при своем дворе и ласкал протестантских книжников и что одному из них, Мотовиле, он поручил написать опровержение на книгу Скарги, а другому, неизвестному по имени, "преложити на польщизну, лепшаго ради вырозумения", Беседу святого Иоанна Златоуста о вере, надежде и любви, переведенную на славянский язык Курбским (значит, польская речь казалась уже тогда понятнее для русских магнатов в Литве, чем славянская). Правда, такое сближение с протестантами некоторым православным крайне не нравилось и Курбский резко порицал князя Острожского в своих письмах к нему, что он дружится и сообщается с еретиками и призывает их на помощь, что он поручил писать против иезуитов в защиту православия отъявленному арианину Мотовиле и перевесть на польский язык Беседу Златоуста человеку, не только неискусному в науках, но и нечисто толкующему Священное Писание. С другой стороны, и некоторые из протестантов, даже находившиеся в добрых отношениях с русскими, дерзко нападали иногда на их исповедание и с жаром отстаивали свои мнения, как поступил, например, в 1575 г. пан Кадиан Чаплий (у которого еще проживали Феодосий Косой и его товарищ Игнатий) с тем же князем Курбским во время беседы их в доме воеводы волынского князя Богуша Корецкого и потом в письме к Курбскому. Очень возможно, что и теперь бывали случаи совращения русских протестантами, хотя положительных свидетельств об этом нет, но зато известны случаи, когда сами русские пытались обращать протестантов и когда отпадшие в какую-либо протестантскую секту снова делались православными. Так, князь Курбский убеждал одного из вождей кальвинизма, вице-канцлера Евстафия Воловича, возвратиться к правоверию своих отцов, часто посылал ему Беседы Златоуста для утверждения в церковных догматах и указывал старцу на его седины и на бедствия отечества во время бывшего тогда междуцарствия (1575 — 1576), призывавшие к покаянию, хотя и не имел успеха. А один из молодых волынцев, некто пан Федор Бокей, увлекшийся было в протестантство, снова принял родное исповедание, к общей радости православных, и Курбский писал ему наставления, как беречься на будущее время от сетей ереси. Гваньини, служивший около того времени воинским начальником в Витебске, свидетельствует: "Хотя некоторые вельможи России, подвластной польскому королю, следуют лютеранскому и Цвинглиеву учению, но весь народ и большая часть магнатов и благородных твердо содержат веру, издревле принятую по обряду греческому".

Обратимся теперь к другим делам православной Литовской митрополии, совершавшимся в рассматриваемое нами десятилетие.

Митрополит Иона III Протасевич едва вступил на первосвятительскую кафедру, как показал себя пастырем весьма ревностным и попечительным. Он послал к королю Сигизмунду Августу, находившемуся на гродненском сейме, грамоту, в которой изложил целый ряд просьб о нуждах своей Церкви и духовенства, и тогда же получил от короля ответы, составленные на сейме (25 июня 1568 г.). Замечательны особенно две просьбы митрополита, каких прежде мы никогда не встречали. Он желал искоренить одно из самых главных зол, от которых страдала Западнорусская Церковь, и просил короля, чтобы ни в великом княжестве Литовском, ни в русских княжествах, принадлежащих к Короне, духовные достоинства не были даваемы людям светским и чтобы, если кто из светских получит духовное достоинство и в течение трех месяцев не примет духовного сана, епископы в своих епископиях, а архиепископ в своей архиепископии могли отбирать у таковых достоинства и хлебы духовные и отдавать людям духовным. Король изъявил свое согласие на эту просьбу, признавая ее справедливою, но прибавил, что у тех, кто не захочет принять на себя духовного сана, не сами владыки и митрополит имеют отбирать духовные достоинства и отдавать другим, а должны немедленно извещать о том короля, и он, отбирая у таковых достоинства, будет отдавать иным, по своей господарской воле, кому захочет. Вторая просьба митрополита, вероятно, возбуждена была современными обстоятельствами. Еще в 1563 г., на виленском сейме, Сигизмунд Август вопреки Городельскому постановлению совершенно уравнял православных дворян в своем государстве по гражданским правам с дворянами римской веры и предоставил тем и другим одинаковую возможность занимать всякие должности, даже сенаторские, и это же самое подтвердил теперь вновь на гродненском сейме. Естественно было ожидать, что король не откажется уравнять точно так же и православных архиереев по гражданским правам с архиереями латинскими.

И вот, митрополит Иона осмелился просить, чтобы по тому примеру и обычаю, как бискупы римского закона имеют место и голос в королевской лавице (сенате), и владыки греческого закона могли иметь место и голос в той же королевской раде, как имели предшественники его, митрополита, православные архиепископы. Трудно предположить, чтобы Иона позволил себе высказать здесь пред королем совершенную ложь, ссылаясь на своих предшественников, если бы по крайней мере некоторые из них (например, Григорий Болгарин, Мисаил, Иосиф Болгаринович, угодные латинянам) не заседали иногда в королевской раде, хотя прямых свидетельств о том неизвестно. Сам ли Сигизмунд Август не хотел дать православным владыкам столь важное преимущество или он не встретил согласия на то со стороны сейма, только на эту просьбу последовал ответ: "Его королевская милость отлагает то до иного времени".

Другие просьбы митрополита Ионы, довольно обычные, касались судебных и имущественных прав православных архиереев и всего духовенства. Митрополит просил: а) чтобы король выдал грамоты ко всем обывателям в его государстве с строгим запрещением светским особам вступаться в справы и суды, принадлежащие духовным особам; б) чтобы владык и прочее духовенство по церковным имениям не позывали до вряду (суда) замкового и земского, а судил их сам король, опеке и обороне которого подлежат церковные наданья (пожалованные имения); в) чтобы все стародавние церковные наданья, которые несправедливо, силою забраны многими лицами у церквей Божиих, были возвращены им, каждой по принадлежности, властию короля и г) чтобы все имения архиереев и прочего духовенства по королевским грамотам, чрез верных особ были описаны, обмежеваны и ограждены. На первую просьбу последовал ответ: грамоты о том из королевской канцелярии выданы будут. На вторую: когда дело будет касаться имений, пожалованных самим королем, тогда духовные будут вызываться на суд к королю, а в делах по всем другим имениям будут вызываться в тот суд, в какой следует по Статуту. На третью просьбу: митрополит и владыки имеют указать королю таких лиц, равно и то, когда и что ими взято. На четвертую: король отлагает это до полного сейма, имеющего быть для обывателей великого княжества Литовского с обывателями Польской Короны.

В остальных своих просьбах митрополит касался самого себя и своей епархии. Он просил, чтобы архиепископство Галицкое, по старовечному обычаю, отдано было в его руки и справу: видно, викарий, епископ Львовский, совсем отбился от рук своего архипастыря. Король отложил это, как и дело об обмежевании церковных земель, до полного сейма. Митрополит жаловался королю на виленских граждан, что они забрали к себе грамоты, принадлежащие архиепископии, на пожалованные ей земли и фундуши, и просил, чтобы те грамоты по приказанию короля были у них отобраны. Король предложил митрополиту требовать от мещан те грамоты судебным порядком. Митрополит доносил, что в Новогрудке (его постоянной резиденции) пред тем было десять церквей, имевших стародавние наданья и фундуши, но при производившемся уволочном измерении земель все люди, и земли, и пожитки от тех церквей отобраны и взамен им ничего не дано, так что некоторые церкви опустели, а потому бил челом господарю, чтобы он велел из своих собственных, господарских земель новогрудских отвести для церквей двадцать уволок и в каждой уволоке по два морга сеножати да по два морга леса, а в городе дать попам и церковным служителям свободные домы и огороды. Король отвечал, чтобы ему представлена была точная ведомость, где и что взято и кто и когда взял, а потом он поступит по своему усмотрению.

Какие были последствия изложенных просьб митрополита, по крайней мере некоторых, и ответов короля — это начало обнаруживаться скоро. Король дал обещание митрополиту разослать грамоты о неприкосновенности духовных справ и судов и действительно исполнил. Одна из таких грамот сохранилась, именно данная луцкому и браславскому старосте князю Богушу Корецкому (23 декабря 1568 г.). Из нее прежде всего узнаем, по какому поводу митрополит просил об этом. Он написал к королю на гродненский сейм, что считает весьма нужным, по долгу своего пастырства объехать и обозреть все монастыри и церкви в своей архиепископии, увидеть, как служители Церкви исполняют каждый свои обязанности, устроить, где окажется нужным, чин и порядок в духовных справах и судах, а как сам он при множестве церковных дел не может быть везде, то намерен послать для того в разные места своих посланцев, для беспрепятственной деятельности которых и необходимы королевские грамоты. Изложив все это в грамоте к князю Корецкому, король приказывал ему, чтобы он во всем повете Браславском и Винницком ни сам не вступался ничем в справы и суды духовные и никого не допускал вступаться, чтобы всем архимандритам, игуменам, протопопам, десятинникам, попам и вообще всему духовенству и мирянам велел оказывать по духовным делам всякое послушание посланцам митрополита, и не только посланцам, но и его наместникам, и протопопам, и всем, кого они на то поставят, и чтобы оказывал всем этим лицам с своей стороны всякую помощь, когда они потребуют, и карал непослушных им и непокорных.

Король обещал митрополиту не давать духовных достоинств светским людям и отбирать у них эти достоинства через три месяца, если не согласятся принять духовного сана. Этого обещания король почти вовсе не исполнял. Знаем только, что он отнял виленский Троицкий монастырь у пана Федора Белькевича именно за его несогласие принять духовный сан и пожаловал (15 февраля 1569 г.) самому митрополиту Ионе во внимание к его вполне ревностному пастырскому служению. Но с другой стороны, знаем, что еще в 1568 г. король дал Пинскую и Туровскую епархию пану Андрею Русину-Берестецкому, который и правил ею до самой своей кончины, около половины 1572 г., оставаясь светским паном и нося имя нареченного владыки Пинского и Туровского. Знаем также, что у пана Ивана Борзобогатого-Красенского, который еще с 1567 г. занимал кафедру Луцкую и Острожскую, король не только не отнимал епархии, но, кроме того, пожаловал ему (26 декабря 1569 г.) в пожизненное владение ради его верных заслуг господарю и Речи Посполитой с молодых лет Жидичинский монастырь со всеми селами, фольварками, дворами и доходами. Митрополиту оставалось действовать против этого пана только своими духовными мерами. Несколько раз первосвятитель напоминал ему и убеждал его принять епископский сан, но Красенский не обращал на то никакого внимания. Наконец в октябре 1570 г. митрополит послал пану свою "неблагословенную грамоту", изобразив в ней подробно его непослушание Церкви и высшей церковной власти, и вместе с тем объявил своим окружным посланием всем князьям, боярам и обывателям земли Волынской и всему духовенству Луцкой и Острожской епархий, что нареченного владыку Луцкого и Острожского, пана Ивана Борзобогатого, он, митрополит, "не благословил". После этого только Красенский увидел необходимость согласиться на принятие духовного сана и был посвящен (1571) во епископа, под именем Ионы.

Король указал митрополиту требовать судебным порядком от виленских граждан взятые ими документы на имения митрополии. Но видно, этим путем митрополит ничего не мог добиться и потому продолжал утруждать короля своими просьбами, объясняя, что сами городские власти Вильны, войт, бурмистры и все радцы, забрали те документы еще при покойном митрополите Сильвестре своевольно и без всякого права и с тех пор распоряжаются ими как хотят, требуют митрополитских людей, живущих в Вильне на церковной земле, в свою ратушу, судят их, берут с них оброки и, несмотря на многократные напоминания, не соглашаются возвратить митрополии ее документы. Король послал наконец к названным виленским властям свой лист и своего дворянина Богуша Овсяного, который и отобрал у них документы, принадлежащие митрополии, и передал митрополиту, но многих документов не оказалось, о чем тогда же заявлено было королю и по его приказанию записано в королевские книги (10 февраля 1569 г.). А чрез несколько месяцев по новой жалобе митрополита король подтвердил (1 августа) виленскому войту и всей раде, чтобы они отнюдь не касались людей митрополичьих, живущих на церковной земле в Вильне, не подчиняли их своей власти и суду, а оставили их, как было всегда, под властию митрополичьего наместника.

Король указал митрополиту представить ведомость, где и что взято у новогрудских церквей и духовенства при уволочном размежевании земель, и обещался поступить по своему усмотрению. Когда требуемая ведомость была представлена митрополитом, король в точности исполнил его просьбу по этому предмету, изложенную нами прежде, именно: приказал (грамотою от 15 февраля 1569 г.) новогрудскому воеводе Павлу Ивановичу Сапеге взамен земель, отобранных при межевании у новогрудских церквей на королевский замок в Новогрудке, выделить из королевских земель замка 20 уволок пашни да к каждой уволоке по два морга сеножати и по два морга леса, всего 80 моргов, а в городе отвести домы и огороды для духовенства тех церквей. Митрополиту же предоставил, чтобы он сам распределил все эти земли, домы и огороды между новогрудскими церквами и духовенством.

Заботился митрополит Иона о виленских церквах, и в частности о своем кафедральном Пречистенском соборе, а также о своем Троицком монастыре и других своих владениях. Некоторые из виленских бурмистров, радцев, лавников и мещан русской веры еще при митрополите Сильвестре, неизвестно по какому праву, забрали в свои руки имущества виленских церквей, Пречистенской, Спасской и других, как-то: золото, серебро, драгоценные камни, перлы, а особенно церковные деньги; также места и домы в Вильне и капиталы, пожертвованные разными лицами на поддержание виленских церквей и при них госпиталей; наконец, даже те деньги, которые бросались в кружки и столпы при церквах, госпиталях и других местах города для пособия бедным. Забрали будто бы с тою целию, чтобы все хранить в целости, а иное употреблять на церкви и госпитали и на дела благотворительности; между тем употребляли только на самих себя, на свои пожитки и обороты. Иные из этих лиц уже умерли, не передав никому забранных церковных вещей и не оставив никакого отчета. Митрополит Иона донес о всем этом королю, и когда король поручил ему же самому расследовать дело во всех подробностях, то митрополит объяснил, почему не может принять на одного себя такого поручения. Тогда король назначил двух комиссаров — брестского воеводу Юрия Тышкевича и смоленского каштеляна Григория Тризну, чтобы они, съехавшись в назначенное время в Вильну к митрополиту, потребовали к себе всех виновных, произвели самое тщательное дознание о забранных ими церковных и госпитальных имуществах, определили, сколько убытку причинили они церквам и госпиталям, отобрали у них все, что еще сохранилось из забранного, и передали по принадлежности. В числе разных даней, какие шли на виленский Пречистенский собор по завещаниям благотворителей, находилась денежная и медовая даь с села или деревни Турец, пожалованная еще в 1486 г. княгинями Зубревицкою и Трабскою. Эта дань за 1567 г. не была внесена жителями. Митрополит Иона отнесся об этом к владельцу села, великому гетману литовскому Григорию Александровичу Ходкевичу, и Ходкевич приказал (19 сентября 1568 г.) своим подданным, чтобы они по стародавнему обычаю сполна заплатили дань посланцу митрополита и за прошлый год, и за истекавший. У виленского Свято-Троицкого монастыря было только два имения, пожертвованные ему (1536 — 1539) князем Матвеем Головчинским. Лучшее из них — Свинтыники постоянно усиливались отнять у монастыря потомки жертвователя, Ярослав и Щастный Головчинские, и держали в своем владении. Митрополит Иона, управлявший теперь Свято-Троицким монастырем, обратился с просьбою к литовскому маршалку Яну Ходкевичу, которому оба названные лица приходились шурьями, чтобы он подействовал на них в пользу обители. И Ходкевич, хотя был уже не православным, а латинянином, написал (4 декабря 1572 г.) письмо к своим родственникам и убеждал их возвратить монастырю отнятое ими имение, говоря, что и сам он недавно был лютеранином и поступал так же, как они, но никогда не видел, чтобы кому-либо принесло пользу отнятое у Церкви. На одно из киевских имений митрополита, на село Толокну, сделал нападение какой-то пан властный Горностай, завладел этим селом и не хотел его возвратить митрополиту, несмотря на грамоты короля; митрополит Иона чрез своего киево-софийского наместника Богуша Гулькевича-Глебовского принес жалобу киевскому воеводе князю К. К. Острожскому. И Острожский два раза писал (8 января 1576 г. и 30 января 1577 г.) князьям, земским врядникам и всей шляхте земли Киевской, жившим около Овруча, чтобы они съехались вместе, отобрали село Толокну у пана Горностая и передали киевскому наместнику митрополита, а два имения Горностая за его вину "привернули" к киевскому королевскому замку.

В 1576 г. митрополит Иона, глубокий старец, почувствовал, что уже не в силах как должно нести всех лежащих на нем высоких обязанностей. И потому решился уступить свое архиепископское достоинство дворянину Илье Иоакимовичу Куче, которого признавал для того годным, удерживая, однако ж, за собою старейшинство в делах духовных до своей кончины, и в этом смысле выдал Илье Куче грамоту за своею печатью и подписью. Куча данную митрополитом грамоту представил королю Стефану Баторию и просил, чтобы он изъявил свое согласие и пожаловал ему митрополию Киевскую и Галицкую, о чем тогда же ходатайствовали и некоторые паны рады. Король, имея в виду, что Иона сам добровольно уступил свое достоинство, и снисходя на ходатайство своих панов рад, дал Илье Куче королевскую грамоту (23 сентября 1576 г.) на митрополию Киевскую и Галицкую, с тем чтобы он, пока жив Иона, правил ею, как они условились между собою, а по смерти Ионы принял ее в свое полное управление, по примеру всех прежних митрополитов. Илия немедленно был произведен в сан епископа митрополитом Ионою и начал свое служение, но едва прошло полгода, как Иона скончался. Тогда король отправил грамоту (апрель 1577 г.) к Цареградскому патриарху Иеремии II, в которой, извещая о кончине митрополита Киевского и Галицкого и о том, что на это достоинство уже назначен им, королем, "смиренный владыка Илия Куча", просил первосвятителя благословить Илию на митрополию Киевскую, и Галицкую, и всея Руси и прибавил: "За что обычную благодарность от нас, как и от предков наших, вы получите", — знак, что за благословление и утверждение Западнорусских митрополитов патриархам всегда посылались деньги или подарки. Время архипастырской деятельности нового митрополита было весьма непродолжительно. Единственным памятником ее остается грамота, которую дал Илия (6 июля 1577 г.) своему киево-софийскому наместнику Богушу Гулькевичу-Глебовскому, уполномочивая его выкупить два принадлежавшие митрополии селища, Филимоновщину и Багринов, на собственные деньги и за то пользоваться доходами с этих имений; в заслугу Гулькевичу митрополит поставил то, что он немало пособил своими деньгами при исправлении великой Софийской церкви в Киеве, и покрыл ее, и обил, вероятно, свинцовыми досками. В следующем году тот же самый софийский наместник Богуш Гулькевич-Глебовский принес от имени митрополита Илии жалобу киевскому воеводе князю К. К. Острожскому на земянина и возного земли Киевской Ермолая Опалиха за то, что люди его по его приказанию напали на проезжавшего атамана или старосту одного имения митрополичьего, Деомида Степановича, избили его почти до смерти, ограбили все, что при нем было, и тем причинили немалый ущерб митрополиту. И князь Острожский послал позывной лист (от 25 октября 1578 г.) к возному Ермолаю Опалиху, чтобы он явился в гродский киевский суд вместе с своими людьми, произведшими разбой и грабеж, и дал ответ в присутствии митрополичьего наместника Богуша Гулькевича-Глебовского. В последний раз упоминается об Илии как митрополите Киевском, и Галицком, и всея Руси в феврале 1579 г.

Из прочих Западнорусских владык того времени известный уже нам епископ Владимирский Феодосий Лозовский по-прежнему воинствовал и своевольничал. В апреле 1569 г. он со множеством своих слуг напал под вечер "разбойным и райтарским обычаем" на проезжавших по большой дороге Петра Лысовского, Федора и Семена Ставецких и первого из них ранил в голову собственною рукою, затем велел всех их бить, ограбить, связать и отвезти в епископский замок под стражу. В июне 1573 г. лично сделал наезд с толпою вооруженных людей на имение Гулевичей, которые тогда же принуждены были принести об этом жалобу. Имения своей кафедры раздавал в управление своим детям и приятелям, а одно из них, по имени Федоровец, даже подарил "на вечность" боярину своему Тимофею. И король хотя заметил, что владыка не имел права дарить так церковное имение, но по просьбе Тимофея утвердил (июль 1572 г.) за ним этот дар, чрез что кафедра навсегда лишилась означенного имения. Заметим еще, что епископ Феодосий носил на руке своей кольцо по примеру латинских бискупов. Другой известный нам владыка, Луцкий и Острожский, Иона Борзобогатый, также своевольно распоряжался своими церковными имениями. Имение Луцкой кафедры Жабче с укрепленным замком он отдал зятю своему Александру Жоравницкому, старосте луцкому, в приданое за своею дочерью. Еще два села — Ставок, принадлежавшее Луцкой кафедре, и Невжин, принадлежавшее Жидичинскому монастырю, — отдал зятю же своему, дворянину Филиппу Водичке "до его живота" — и Сигизмунд Август, всегда благоволивший к Борзобогатому, утвердил (30 мая 1572 г.) такое его распоряжение, с тем чтобы и преемники его не отбирали у Водички данных ему сел до самой его кончины. Замок Хорлуп с относящимися к нему селениями, пожалованный Луцкой епископии еще великим князем Свидригайлом, Иона променял (в 1574 г.) чрез сына своего Василия, королевского секретаря, князьям Радзивиллам, детям Николая Черного, на имение Фалимич, получив от них полторы тысячи золотых придачи в пользу сына Василия, между тем как село Фалимич и вполовину не стоило хорлупского имения, а для благовидности исходатайствовал (5 сентября 1574 г.) на эту мену разрешение короля Генриха. В Львовской епархии по смерти епископа Арсения Балабана (в начале 1569 г.) тотчас началась борьба из-за архиерейской кафедры. Сын покойного, Григорий, считал ее своею в силу еще прежде полученной королевской грамоты. Но арцибискуп Львовский Станислав Шломовский, вспомнив свое давнее право назначать наместников Киевского митрополита в Галиции, представил королю своего кандидата для занятия этой кафедры, какого-то Ивана Лопатку-Осталовского, имевшего уже пресвитерский сан. И король послал старостам львовскому и галицкому свою грамоту (16 июня 1569 г.), в которой объяснял, что хотя прежде он обещал покойному владыке Арсению Балабану предоставить занимаемое им владычество его сыну Григорию, но обещал по неведению права, заявленного теперь Львовским арцибискупом, и потому приказывал теперь ввести Ивана Лопатку, как во Львове, так и в Галиче, в управление Львовскою епархиею и отнять ее у Григория Балабана. Во Львове Лопатка действительно был введен, и ему переданы были как кафедральная церковь святого Георгия, так и епископские имения. Но лишь только приступили к тому же в Галиче, Григорий Балабан оказал сопротивление, и львовский староста остановил дело. Король строго подтвердил старосте (1 августа), чтобы он непременно исполнил возложенное на него поручение. Но в то время как староста с несколькими свидетелями и Иваном Лопаткою вновь прибыл в галицкий кафедральный монастырь Крылос, и убеждал здесь монахов повиноваться Лопатке как своему законному архипастырю, и требовал от них монастырские ключи для передачи ему, внезапно явился Григорий Балабан и, протестуя, говорил, что он, по воле короля, законный пастырь Львовской епархии, что управляет ею уже более трех лет, представил на то подлинную королевскую грамоту, прежде полученную, и заявил, что на днях, именно 6 августа, он исходатайствовал себе от короля еще новую, подтвердительную грамоту на Львовское владычество. Староста и вся комиссия опять остановили дело ввиду заявленных королевских грамот. Не довольствуясь этим, Григорий Балабан отправился во Львов и с своими сообщниками выгнал Ивана Лопатку из архиерейских палат и владений. А когда по приказанию короля местный староста начал вновь вводить в львовской кафедральной церкви Ивана Лопатку в управление епархиею в присутствии многих свидетелей и самого арцибискупа, тогда Григорий Балабан, находившийся тут же, с бранью бросился на Лопатку и не дал старосте ключей от церкви. Чтобы положить конец столько прискорбной борьбе, которой сам же был виною, король велел митрополиту Виленскому Ионе рукоположить Ивана Лопатку в сан епископа Львовского и по рукоположении, объявляя об этом (15 августа 1570 г.) всем жителям Галицкой Руси, приказывал им признавать Лопатку за действительного владыку, поставленного митрополитом, а львовскому старосте подтверждал защищать и охранять новопоставленного владыку от обид и притеснений со стороны Григория Балабана. Но последний не унимался и продолжал вести тяжбу с Лопаткою из-за Львовской кафедры еще более пяти лет до самой его кончины. После того львовский староста сам, своею властию ввел Григория Балабана (1576) в управление Львовскою епархиею как законного архипастыря на основании прежней грамоты, данной ему покойным королем Сигизмундом Августом. Принял ли теперь Григорий Балабан епископский сан с именем Гедеона или еще несколько времени оставался светским владыкою, неизвестно. На кафедру Пинской епархии по смерти нареченного владыки Андрея Русина избран был протопоп замкового Дмитриевского собора в Пинске Кирилл Семенович Терлецкий, и избран не королем, как бывало прежде, а панами радами — это случилось, вероятно, в междуцарствие после бегства из Польши короля Генриха. Сами паны рады дали Кириллу и грамоту на Пинскую епископию и на все принадлежащие ей имения, сами и отправили его с своею грамотою к митрополиту Ионе, который и рукоположил его во епископа. А когда на престол польский взошел Стефан Баторий, епископ Кирилл испросил себе (8 июля 1576 г.) подтвердительную королевскую грамоту на данное ему панами радами владычество Пинское и Туровское. В 1578 г. он жаловался королю, что владельцы населенных имений в Пинской епархии отнимают у него из-под власти и суда всех попов и людей православной веры и не позволяют ни ему, ни его протопопам и слугам въезжать в эти имения для духовных дел, а сами вступаются в духовные справы и суды, несмотря на данную еще прежде королевскую грамоту, запрещавшую им такое своеволие. Король дал подтвердительный универсал к землевладельцам Пинской епархии, чтобы они не вмешивались в духовные справы и суды и не стесняли законных прав Пинского владыки. Полоцкая епархия после взятия Полоцка русским войском (1563) не упразднилась, и хотя с того времени в Полоцк присылались архиепископы из Москвы, называвшиеся Полоцкими и Великолуцкими, но и в Литве после некоторого перерыва существовали свои архиепископы Полоцкие, Витебские и Мстиславские, вероятно жившие в Мстиславле или Могилеве. Таковы были: Варсонофий Валах, неизвестно когда рукоположенный, и преемник его Феофан — Богдан Рпинский или Рыпинский. Последний, из земян Ошмянского повета, был прежде протопопом в Маркове и получил грамоту на Полоцкое владычество и на все его имения от панов рад, вероятно, в период междуцарствия и по их ходатайству возведен в архиерейский сан митрополитом Ионою, а с воцарением Стефана Батория испросил себе у него подтвердительную грамоту (15 декабря 1576 г.). Этот владыка был, видно, большой охотник до управления монастырями: он выпросил их себе почти разом три. Один из них, могилевский Спасский, держал прежде по грамоте Сигизмунда Августа протопоп могилевский Иван, а когда он скончался, то владыка Феофан, получив этот монастырь со всеми его имениями и доходами в свое управление от маршалка земского великого княжества Литовского Яна Ходкевича, поспешил испросить на то утверждение со стороны короля (19 февраля 1578 г.). Два другие монастыря находились в Мстиславле: Николаевский Нагорный и Пустынский. Первый держал по грамоте Сигизмунда Августа Мстиславский поп Евпатий, последний — сын его Матфей.

А как они не хотели принять монашества, то владыка Феофан донес об этом королю и просил отобрать у них оба монастыря и пожаловать ему. Король, ссылаясь на ходатайство подканцлера Воловича, отозвавшегося о Феофане с большою похвалою, действительно предоставил ему (24 июня 1578 г.) тот и другой монастыри со всеми их имениями в пожизненное управление. Нельзя сказать, чтобы владыка Феофан нуждался в имениях монастырей для своего содержания, потому что по его просьбе еще в 1577 г. король Стефан Баторий приказал возвратить ему все владения Полоцкой кафедры, присвоенные разными лицами после взятия Полоцка, в тот промежуток времени, пока кафедра оставалась вакантною.

Раздача православных монастырей светским лицам никогда еще, кажется, не совершалась так часто, как теперь. Шесть из них были розданы Сигизмундом Августом в последние годы его жизни. Гродненский Коложский монастырь, и без того разоренный, он отдал гродненскому подкоморию пану Павлу Котовичу (12 августа 1568 г.), который и распоряжался им двенадцать лет; Заручайский Успенский в овручском замке — писарю земли Киевской шляхтичу Богухвалу Павше (17 июня 1570 г.) в пожизненное владение, с тем чтобы он держал от себя в монастыре духовное лицо в качестве игумена; минский Вознесенский — дворянину Ивану Ивановичу Баке. Но этот Бака держал монастырь так небрежно, что в нем не осталось ни чернеца, ни священника и богослужение совсем прекратилось, а принадлежащее монастырю село Тростенец уступил князю Петру Горскому, и потому брестский воевода Гавриил Горностай признал нужным отобрать (1576) монастырь у Баки. Киевский Межигорский монастырь король сперва (1571) пожаловал было своему писарю Евтихию Высоцкому только в пожизненное владение, а потом (1572) по его просьбе и "на вечность", в потомственное владение. Еще два монастыря, Дерманский и Чернчицкий Спасский, отданы были (1571): первый — королевскому земянину Михаилу Игнатовичу Дчусе, а последний — вельможному пану стольнику Дорогостайскому, но оба эти монастыря по смерти Сигизмунда Августа отобраны были (1574 — 1575) киевским воеводою князем Константином Константиновичем Острожским у названных панов, конечно, за нерадивое или разорительное управление. Король Стефан Баторий отдал монастыри: кобринский Спасский, который держал дотоле какой-то Василий Григорьевич, — дворянину Николаю Кирдеевичу в пожизненное управление (1576); минский Троицкий, бывший пред тем в держанье какого-то Артемия Червяцкого, — дворянину Богушу Невельскому в пожизненное же управление (1576); Черейский Троицкий, основанный еще около половины XV в. Смоленским епископом — митрополитом Мисаилом, — одному из потомков его, подляшскому зоеводичу Ивану Сапеге (1578), который предъявил грамоты, что монастырем этим всегда владели его отец и дед. А минский Вознесенский монастырь, отобранный (1576) у дворянина Баки, переходил затем в самое короткое время три раза из одних рук в другие. Сначала Баторий отдал его дворянину Богушу Невельскому и вскоре потом по просьбе Невельского, пожелавшего уступить монастырь земянину Минского повета Стефану Достоевскому, утвердил (7 сентября 1577 г.) за этим последним. Когда же митрополит Киевский Илия Куча, каштелян минский Ян Глебович и некоторые минские шляхтичи донесли королю, что Стефан Достоевский даже не греческого закона, держит монастырь только для своего пожитку и в монастыре служба Божия никогда не совершается, и просили, чтобы монастырь был отнят у Достоевского и отдан земянину Минского же повета Михаилу Рагозе, человеку богобоязненному и в Письме Святом умелому, изъявившему притом желание принять монашество, тогда Баторий, ссылаясь на известное постановление гродненского сейма, объявленное митрополиту Ионе, чтобы светские люди, получившие от короля духовный хлеб, но в течение трех месяцев не захотевшие принять духовный сан, были лишаемы этого хлеба, приказал (17 февраля 1579 г.) взять у Достоевского минский Вознесенский монастырь и отдать Михаилу Рагозе, с тем чтобы он, сделавшись монахом и архимандритом, правил монастырем до своего живота. При передаче этого монастыря Михаилу Рагозе, уже архимандриту (17 ноября), оказалось, до какого жалкого состояния монастырь был доведен. В нем церковь Вознесения Господня, деревянная, была опалая и гнилая; икон в ней находилось одиннадцать старых и слинялых; в алтаре престол, покрытый выбойкою, Евангелие старое, немного обитое медью, потир и дискос оловянные, кадило старое медное; книг — двенадцать месячных Миней, Евангелие учительное, Устав, три Октоиха, Пролог, две Триоди, Требник, Апостол и Псалтирь; две ризы, один епитрахиль; в приделе Благовещения престол ободранный; на колокольне три колокола; все избы и прочие строения в монастыре деревянные, старые, иные без кровли; ограда вокруг монастыря и монастырского сада вся разобрана.

Рядом с раздачею монастырей светским людям, ведшею почти всегда к разорению обителей, совершались иногда и благотворения монастырям, проявлялась и заботливость об устроении их, но только гораздо реже, чем прежде. Княгиня Анна Нелединская записала (10 октября 1568 г.) на трокский Рождественский монастырь два поля в пустоши Янкишки с находившимся там двором, постройками и домашним скотом. Король Сигизмунд Август дал киевским монастырям несколько жалованных грамот, хотя лишь подтвердительных, на прежние их имения и привилегии. Такие грамоты выданы: Киево-Выдубицкому монастырю на владение землею Зверинцем, вновь обмежеванною киевским воеводою Константином Константиновичем Острожским (1568); Киево-Михайловскому на все прежние его имения (1570); Киево-Николаевскому также на все прежние имения (1570) и на право избрания себе архимандрита с благословения и утверждения не киево-печерского архимандрита, как было доселе, а Киевского митрополита (1572); Киево-Печерскому на право держать общину в монастыре и избирать себе архимандрита (1570), на право посылать старцев своих и слуг в московские северские города для сбора дани (1571) и на владение селом Вишенки в Киевском повете (1571). К сожалению, в Печерском монастыре вновь появлялись искатели настоятельского места, и между ними происходила борьба, конечно, не к благу обители. В 1571 г. сильно домогался этого места шляхтич Богдан Шашкович Конюский, ссылаясь на то, что архимандрит Печерского монастыря Иларион Песочинский и братия будто бы добровольно, с согласия киевской шляхты уступили ему перед врядом киевского замка и королевскими ревизорами архимандритство печерское, отдали ему монастырь, и все владения его, и документы на владения и засвидетельствовали это грамотою за своими подписями. Между тем, когда король поручил воеводе русскому, Юрию Язловецкому, сделать на месте дознание, архимандрит Иларион объявил, что своего архимандритства и права на монастырь никогда добровольно не уступал, а что королевские ревизоры отняли у него монастырские документы и грамоты и отдали Конюскому, почему воевода тотчас же и возвратил Илариону настоятельство. Король и рада утвердили распоряжение воеводы особенно потому, что никто и не имел права уступать и передавать Печерский монастырь без ведома и соизволения короля. В 1573 г. по смерти Илариона Песочинского называл себя печерским архимандритом какой-то Иона Деспотович, который и распоряжался монастырским имуществом, но в следующем году печерская братия избрала себе в настоятеля шляхтича Мелетия Хрептовича и просила короля Генриха утвердить избранного, говоря, что настоятельство это по смерти Илариона Песочинского уже немалое время "ваковало", т. е. было не занято. Между тем, пока Мелетий, утвержденный королем (15 марта 1574 г.), еще не успел сделаться действительным архимандритом, в Киеве уже существовал другой нареченный печерский архимандрит, Сильвестр Иерусалимец, которого признавали и братия, и шляхта, и сам воевода князь К. К. Острожский. Когда этот Сильвестр приехал в Минск к митрополиту, вероятно, для посвящения в сан архимандрита, то Мелетий, находившийся там же, может быть, с тою же целию, сделал со множеством слуг нападение на Сильвестра, отнял у него все церковное золото и серебро, и слуг, и коней, и возы, и все, что он имел. Напрасно киевский воевода князь Острожский ходатайствовал (14 марта 1575 г.) за Сильвестра пред могущественным Яном Ходкевичем и просил оказать справедливость; Мелетий, нося уже имя печерского архимандрита, успел выпросить себе подтвердительную грамоту на настоятельство (10 ноября 1576 г.) у нового короля, Стефана Батория, который вслед за тем (13 ноября) издал свой лист ко всем сановникам, шляхте и обителям в государстве, чтобы признавали Мелетия Хрептовича Богуринского законным архимандритом Киево-Печерского монастыря. В том же 1576 г. Баторий пожаловал грамоту запорожским казакам, по которой они имели на Днепре (в 80 верстах ниже Киева) свой город Терехтемиров и свой Терехтемировский монастырь и назывались его "фундаторами и подавцами".

Два сына основателя Супрасльского монастыря, называвшие себя его ктиторами, Григорий Александрович Ходкевич, пан виленский, гетман литовский, и Юрий Александрович Ходкевич, пан трокский, староста пинский, замечая, что в последнее время начали в монастыре происходить нестроения и устав, данный их отцом и митрополитом Иосифом Солтаном, не вполне соблюдался, съехались в монастырь и здесь вместе с архимандритом его Тихоном и всею братиею составили и изложили (2 октября 1568 г.) несколько пояснительных и дополнительных правил, которые назвали своим заветом. В завете, между прочим, было постановлено: а) церковные службы совершать в монастыре по церковному уставу без малейшего от него отступления; б) первоначальный устав монастыря написать на доске и повесить в трапезе, чтобы всем был ведом для руководства; в) деньги и прочие доходы, церковные и монастырские, архимандрит не должен брать к себе и один распоряжаться ими, как велось в последнее время, но все эти деньги и доходы должна принимать в трапезе вся братия вместе с архимандритом, потом вносить в казнохранилище за церковною печатью; точно так же с ведома всей братии должны совершаться и расходы; г) для большего порядка в помощь архимандриту избираются из среды братии шесть человек, с которыми он и правит монастырем, и распоряжается в монастырских имениях; д) в монастыре мясного не есть, хмельного не держать; е) архимандрит не должен иметь стола особо, а есть вместе с братиею в трапезе; ж) в церковь должен приходить к началу всякой службы; з) не должен сам ездить по фольваркам для подбирания пчел и может посещать фольварки только однажды в год; и) монахов, приходящих из чужих монастырей, не избирать ни в келари, ни в экономы и ни на какую монастырскую службу; и) в настоятели монастыря избирать только из своих постриженцев и пр.

Но в то время, когда православные монастыри в Литве, постоянно раздаваемые в управление светским людям, более и более приходили в упадок, когда благотворения монастырям становились реже и реже и лишь немногие, вроде братьев Ходкевичей, показывали иногда некоторую заботливость об устроении их, нашелся человек, который один основал в своих владениях три монастыря. Это был князь Богуш Федорович Корецкий, воевода земли Волынской, староста луцкии, браславский и винницкий. Монастыри, им основанные, были: Корецкий, Маренинский и Городинский. Каждый из них он наделил и обеспечил фундушами, которые и завещал (21 июня 1576 г.) своему сыну и потомкам никогда не отнимать. К сожалению, главный опекун, избранный князем Богушем, над его оставшимися имениями, знатный магнат Ян Ходкевич скоро отдал (29 марта 1577 г.) один из этих монастырей, Маренинский, в пожизненное управление какому-то "пану филозофу" Сисину Калечицкому со всеми отчинами и доходами, хотя, быть может, этот Сисиний, человек "доброй науки в вере закону греческаго", сделался потом и архимандритом обители по примеру двух первых ее архимандритов, упоминаемых в той же грамоте Ходкевича. Встречались тогда между православными и такие, которые если и не основывали монастырей, то устрояли церкви и при них гошпитали и школы. Каштелян брацлавский Василий Загоровский завещал (11 июля 1577 г.) устроить в городе Владимире, при своей фамильной Ильинской церкви гошпиталь на двенадцать человек нищих и недужных и школу, в которой бы местный церковный дьяк обучал детей грамоте и списывал книги для употребления в церкви, а в своем имении Суходолах — построить новую церковь Вознесения Господня и при ней гошпиталь также на двенадцать человек. И на все это, равно как и на содержание приходского духовенства, назначил достаточные средства. О существовании гошпиталей в Луцке упоминает в своем завещании (13 декабря 1569 г.) архимандрит Жидичинского монастыря Иона, который назначил на русский гошпиталь в Луцке пять коп грошей и на лядский три копы грошей.

Хотя при заключении Люблинской унии между Литвою и Польшею было постановлено, что русские и литовцы будут пользоваться всеми правами наравне с поляками и русским будут издаваться указы и грамоты только на русском языке, но скоро начались отступления от этого закона. В 1576 г. все дворяне воеводства Брацлавского писали к королю Стефану Баторию, что к некоторым из них недавно присланы из королевской канцелярии грамоты не на русском, а на польском языке вопреки Люблинской унии и просили, чтобы король приказал впредь выдавать или присылать к ним грамоты из королевской канцелярии не на ином как на русском языке. Опираясь на то же постановление люблинского сейма, русские в Галиции старались и себе исходатайствовать равенство прав с поляками, не жалея для того никаких издержек. И король Сигизмунд Август издал на варшавском сейме, 20 мая 1572 г., грамоту, которою объявлял, что русские в Галиции наравне с прочими жителями имеют право на общественные должности, могут владеть движимым и недвижимым имуществом и вести торговлю, и запретил под страхом пени в 2000 угорских золотых притеснять или преследовать как самих русинов, так и их православное духовенство. Но эта грамота, особенно в городе Львове, не исполнялась поляками. Подтверждали ее потом по просьбе русских король Генрих Валуа (15 апреля 1574 г.) и король Стефан Баторий (26 марта 1577 г.), но без всякой пользы: притеснения русских, несмотря на все их протесты, не прекращались, тем более что сам же Баторий в 1578 г. ограничил права русских, предоставленные означенною грамотою. Все это, впрочем, для многострадальной Галиции было явлением обыкновенным. Но скоро начались притеснения православным не в одной Галиции, но и в великом княжестве Литовском.

III

В июне 1579 г. кафедру Литовской митрополии занимал уже новый нареченный митрополит, Онисифор Петрович Девоча, или Девочка. Родом он был, как можно догадываться, из галицких дворян и до поступления на митрополию имел в своем управлении, еще по грамоте короля Сигизмунда Августа, Лаврашевский монастырь, который потом удерживал за собою и в продолжение своего митрополитствования. На высшую церковную должность назначен был, вероятно, прямо из светских людей, нимало не подготовленный к ней предшествовавшим служением Церкви, как прежде назначены были Сильвестр Белькевич и Илия Куча: по крайней мере, ни в числе архиереев, ни в числе настоятелей и других духовных лиц того времени имя Онисифора Девочки не встречается. Еще прискорбнее было то, что он возведен был в сан архиерея-митрополита вопреки канонов из двоеженцев, к общему соблазну верующих. А между тем Западнорусская Церковь нуждалась тогда, более чем когда-либо прежде, в пастырях и архипастырях достойнейших как по умственным качествам, так и по нравственным. Враги ее — латиняне, особенно иезуиты, с каждым днем усиливались и усиливали на нее свои нападения. Завязывалась борьба открытая, в которой православные хотя старались принимать все меры для своей обороны, но, достаточно не приготовленные и не имея искусных вождей, поневоле во многом должны были уступать своим противникам.

Доселе деятельность литовских иезуитов сосредоточивалась в Вильне и направлена была преимущественно на подавление протестантства. Теперь они успели утвердиться и в других местах Западнорусского края, и в некоторых почти исключительно для совращения православных. В августе 1579 г. Стефан Баторий осадил Полоцк. При короле и войске постоянно находились иезуиты. Сначала осада шла неудачно от постоянных проливных дождей. По совету иезуитов король приказал служить в лагере молебствия, а сам дал обет основать в Полоцке, как только он будет взят, иезуитскую коллегию. По взятии города (27 сентября) Баторий в благодарность Богу за одержанную победу действительно тотчас же основал там коллегию и костел для иезуитов, отдал им во владение все русские церкви и монастыри в Полоцке, именно восемь церквей и семь монастырей, большею частию разоренных, а вместе и все принадлежавшие им имения. Некоторые из этих имений были расхищены в предшествовавшее смутное время, а три находились в пожизненном владении смоленского каштеляна Зеновича, но король велел назначить комиссию, которая расследовала дело и возвратила иезуитам одиннадцать сел, а в 1583 г. к ним присоединены королевскою грамотою и три села, бывшие во власти Зеновича. Новою своею грамотою (11 апреля 1584 г.) король уступил иезуитам и разные дани, которые прежде шли с пожалованных им крестьян в королевскую казну и на земские повинности. Варшавский сейм 1585 г. утвердил за полоцкими иезуитами все подаренные им православные церкви, монастыри и их имения. Такое действие Стефана Батория было вопиющею несправедливостию. Жители Полоцка почти все были православные, и он оставил им только одну церковь, кафедральную Софийскую, и за одним только владыкою-архиепископом утвердил все прежние его имения, а все прочие церкви и монастыри с их имениями насильно отнял у православных и отдал иезуитам. И для чего отдал? Для того, как сам говорит в грамоте (20 генваря 1582 г.), чтобы они основали семинарию для воспитания юношества, распространяли в схизматических странах католическую веру, устрояли латинские приходы и, следовательно, искореняли православие. Очень естественно, если православные жители Полоцка относились вначале к иезуитам враждебно и противодействовали им, как только могли. Открытая иезуитами семинария, или школа, едва имела до пяти учеников, но вскоре в ней находились уже многие ученики, и в числе их даже дети местного православного владык. В 1582 г., получив под свою власть Ливонию, Баторий лично посетил город Ригу, сопровождаемый иезуитами и принимая меры к восстановлению между жителями страны католицизма, основал и в Риге иезуитскую коллегию при церкви святого Иакова. Эта коллегия, при которой скоро открыта была и школа, назначалась прежде всего для привлечения к латинству местных протестантов, но могла оказывать влияние и на православных, которые имели в самой Риге свою церковь святого Николая, находившуюся в ведомстве Полоцкого архиепископа. Третью коллегию иезуитов и при ней школу основал (1585) в своем имении Несвиже князь Николай Христофор Радзивилл и наделил ее богатыми имениями. Из Несвижа, который находился в Новогрудском воеводстве, иезуиты часто предпринимали путешествия по соседним городам, и особенно в Новогрудок, и в нем одном обратили в латинство до тридцати человек православных. Следует упомянуть и о четвертой коллегии иезуитской, которую основала еще в 1571 г. по совету Скарги, тогда пока львовского каноника, одна польская магнатка, София Одровонж, в своем городе Ярославле, потому что город этот, находившийся в Галиции, в Перемышльской епархии (ныне местечко Люблинской губернии), был окружен сплошным православным народонаселением. Ярославская коллегия имела свои миссии, при латинских бискупах, в городах Львове и Луцке, где также много обитало православных, а ярославская школа, существовавшая при коллегии, по своему устройству принадлежала к числу высших. Но главным местом иезуитской деятельности оставалась Вильна. Здесь кроме академии, которая быстро возрастала и в 1586 г. имела уже 54 иезуита и 700 воспитанников, в руки иезуитов отданы были еще два новые училища, две семинарии. Одна из них, епархиальная семинария, устроена была (1582-1584) Виленским бискупом — кардиналом Юрием Радзивиллом, который на содержание ее пожертвовал несколько своих имений. Другая получила начало по мысли Антония Поссевина. Совершив путешествие в Москву без всякого успеха для католицизма, Антоний пришел к убеждению, что для обращения русских Московского государства к римской вере надобно прежде обратить к ней их единоверцев, живущих в Литве и Польше под властию короля-латинянина, что при этом обращении можно на время дозволить им богослужение на славянском или греческом языке, чтобы они мало-помалу от своих несовершенных обрядов переходили к древним греческим и наконец перешли к обряду латинскому, лишь бы только приняли догматы Флорентийского Собора, и указывал папе Григорию XIII как на первое средство к обращению русских на учреждение двух семинарий: в Риме и в Вильне. В Риме семинария, или коллегия, была учреждена в 1581 г. для молодых людей из греков и других восточных христиан, в том числе и русских, и из нее вышло немало ученых мужей, особенно греков, бывших усердными пропагандистами католицизма и унии между своими прежними единоверцами. В Вильне семинария основана в 1582 г. папою Григорием XIII, обещавшим отпускать на нее ежегодно по 1200 коропатов из собственной казны, и основана собственно для воспитания русских юношей с целию пропаганды между православными обитателями края. Впрочем, эта последняя семинария существовала недолго, потому что, как объясняет сам Поссевин, преемники папы Григория XIII († 1585) перестали высылать на содержание ее ту сумму денег, которую назначил и высылал Григорий XIII. Кроме коллегий и других учебных заведений иезуиты старались учреждать церковные братства. Старшее из них, братство Тела Господня, или Евхаристии, основанное по мысли Скарги, как мы видели, еще в 1573 г. при костеле святого Яна, ежегодно совершало в Вильне свою церковную процессию, при особом участии всех отцов иезуитов и их многочисленных питомцев, и всегда привлекало ею толпы народа всех исповеданий. Но никогда эта процессия не отличалась такою торжественностию, пышностию и обстановкою, как в 1586 г., когда она привлекла к себе несметное множество разноверцев даже из окрестных мест Вильны и произвела на них такое впечатление, что многие родители побрали своих детей из протестантской школы и отдали в иезуитскую, а из взрослых вскоре за тем более трехсот человек приняли латинскую веру. Самым важным для себя приобретением в это время считали иезуиты обращение знаменитого впоследствии канцлера Льва Сапеги, который еще в юности, когда воспитывался в Саксонии, изменил православию и принял кальвинство, а теперь, под влиянием Скарги, сделался католиком. В том же 1586 г. учреждено при иезуитском Свято-Яновском костеле братство Марии (sodalitas Mariana), вскоре распространившееся по всей стране. А в 1588 — 1589 гг., когда в Вильне свирепствовало поветрие, образовалось при том же костеле братство милосердия Господня, и члены братства, преимущественно иезуиты, с великим усердием посещали больных, без различия вероисповедания, в домах и гошпиталях, кормили бедных и убогих у своего кляштора, утешали и напутствовали умирающих и не упускали случаев обращать облагодетельствованных ими иноверцев к своему исповеданию, в это время одних православных они обратили пятьдесят три человека. Таким образом, иезуитские братства имели главною своею целию латинскую пропаганду.

Православные ничего не могли противопоставить с своей стороны всем этим коллегиям и семинариям, которые заводили иезуиты в разных местах Литвы и Польши, и, чувствуя потребность в образовании, волею или неволею принуждены были отдавать своих детей в те же училища. Антоний Поссевин сам видел русских детей и студентов из бедного сословия и из богатого в Виленской коллегии-академии и свидетельствовал, что русские обучались также в Ярославской коллегии и Ольмюцкой семинарии. Но, зная по опыту, как видно из отзыва Курбского княгине Чарторыйской о Виленской коллегии, что в иезуитских училищах дети могут потерять веру отцов и затем сделаться проводниками латинства в родную среду, православные начали заботиться об учреждении своих собственных училищ. Доселе мы не встречали никаких следов даже первоначальных школ в Литовской митрополии и ни одного об них свидетельства; теперь находим указания на существование (1572) церковной школы в Турове и на учреждение (1577) такой же школы во Владимире Волынском. А один протестантский писатель (Павел Одерборн), бывший пастором в Ковне, входивший в собеседования с русскими священниками, посещавший Вильну и в Пречистенском соборе видевший богослужение самого митрополита Онисифора, в своем сочинении, писанном в 1581 г., свидетельствует следующее: "Русские всегда имеют при церквах школы; здесь тридцатилетний юноша обучает детей первым начаткам грамоты; алхвавит их весьма похож на древний греческий. Катехизиса не преподают никакого, а предлагают детям только молитвы к Пресв. Деве и св. Николаю, написанные в книгах; впрочем, изучают апостольский Символ, несколько измененный. Затем следуют псалмы Давида, которые они употребляют и днем и ночью". Без сомнения, такие школы мало могли оказывать помощи для противодействия латинской пропаганде: они давали только своим питомцам возможность развиваться и обогащаться познаниями впоследствии чрез чтение книг. Но "князья острожский и слуцкий, — как писал Антоний Поссевин в 1581 г., — имели типографии и школы, которыми далеко и широко поддерживалась схизма", следовательно, школы, уже не первоначальные. О Слуцкой школе дальнейших известий не сохранилось, но Острожская школа, основанная князем Константином Константиновичем около 1580 г., по сношению с Цареградским патриархом и с благословения его, продолжала существовать и действительно была не из первоначальных. В ней обучали не только славянскому языку, но и наукам греческим и латинским. Первым ректором этой гимназии князь определил ученого мужа Герасима Смотрицкого, бывшего дотоле подстаростою каменецким, уважаемого русскими, назначив ему достаточное жалованье и подарив два села, Баклаевку и Борисовку, в Острожском княжестве. Учителем школы был приглашенный князем из Греции известный Кирилл Лукарис, сделавшийся впоследствии Цареградским патриархом. В гимназии воспитывались многие русские юноши как благородного, так и простого звания, и в числе их два сына Герасима Смотрицкого. Острожская школа, при которой тогда же открыта была и типография, называлась не только гимназиею, но иногда даже академиею, как назвал ее в своем сочинении сам Герасим Смотрицкий, и принесла немало пользы православной Церкви в ее борьбе с латинянами — это увидим впоследствии. Не менее принесла пользы православной Церкви в том же отношении и другая школа — львовская. К началу 1586 г. прибыл в город Львов патриарх Антиохийский Иоаким, путешествовавший в Москву за милостынею. Увидев во Львове "нерадение о исправлении в росском роде", первосвятитель дал совет православным жителям завести братство, школу и типографию и известил о том Вселенского патриарха Иеремию. Братство во Львове существовало издавна при городской церкви Успения Пресвятой Богородицы, но оно, видно, не имело определенного устава и прочного внутреннего устройства. Теперь братство испросило себе устав у Антиохийского патриарха и как бы образовалось вновь. Этот устав гласил: 1) всякий желающий вступить в братство, мещанин, шляхтич или кто другой, из жителей города или из сторонних, должен дать вступного в братскую кружку шесть грошей. Живущие в городе братья должны сходиться в братский дом однажды в четыре недели или как случится надобность и давать в четыре недели по полгроша в братскую кружку. А братья, живущие далеко от братства, дают по шести грошей в год. 2) Каждый год братья избирают из среды себя четырех старшин, которые по окончании года и дают отчет пред всеми. Кружка братская должна находиться у старшего из них, а ключ от нее — у младшего. 3) В своих заседаниях, окончив все дела, братья должны читать священные книги и скромно друг с другом разговаривать. 4) Если брат заболеет, не имеющий достатка, братья помогают ему братскими деньгами; если впадет в беду и напасть, ему дают деньги в долг без лихвы; если умрет, все провожают его в церковь и потом до могилы с братскими свечами. 5) Все братья записывают своих родственников в поминник братской Успенской церкви, по которому они и поминаются братским священником, а дважды в год должны совершаться литургии за все братство: заздравная и заупокойная, и при этом раздастся посильная милостыня бедным. Кроме того, в уставе говорилось о самоуправлении и самосуде братства и определялись наказания виновным: виновный осуждался или сидеть на колокольне, или давать братству определенное количество воску, или на то и другое. А "если кто из братий, — присовокуплялось в уставе, — пренебрежет с гордостию церковным братским судом, тот да судится как преступник Церкви, и если в четыре недели не покается, то как поганец и явный грешник отлучается: священник имеет обличить его пред всеми в церкви и отлучить от Церкви. И когда какой-либо брат будет отлучен братством от Церкви чрез братского священника, тогда ни протопоп, ни епископ не вправе благословить отлученного, пока он не покорится братству..."

Далее братству этому предоставлялась власть и по отношению к лицам сторонним, не входившим в состав его: а) если братия увидят или услышат, что при какой-либо церкви или в ином каком-либо братстве живут не по закону миряне или духовные, то должны напомнить таковым словесно или письменно, а в случае их неисправления, донесть о них епископу; б) если и епископ пойдет против закона истины и станет править Церковию не по правилам святых апостолов и святых отцов, то такому епископу да противятся все как врагу истины; в) этому львовскому братству дается первенство и старейшинство между всеми братствами, как прежде основанными, так и имеющими возникнуть, — все они должны сообразоваться с его правилами и ему подчиняться... и пр.

В заключение устава патриарх написал: "Этому праву, данному нами в вечные роды, не должны противиться ни епископ, ни мирские власти и никто другой, а иначе будут под клятвою св. богоносных отцов седми Вселенских Соборов". Дав братству устав, патриарх Иоаким написал от 1 генваря 1586 г. окружное послание ко всему духовенству и мирянам Западнорусской Церкви, в котором, объявляя, что граждане львовские желают открыть у себя школу и при ней печатню греческого и русского письма и построить новую каменную церковь и домы для школы, печатни и гошпиталя, приглашал всех православных делать вспоможение на такие богоугодные дела. Подобные же воззвания от 1 и 20 мая делал по своей епархии и Львовский епископ Гедеон Балабан. В июне того же года прибыл от Вселенского патриарха в качестве экзарха его Елассонский митрополит Арсений и сам начал обучение в школе, которое и продолжал два года. Тогда же начертан был и порядок, или устав, этой школы, устроенной, как сказано в начале его, "при храме Успения Пречистыя Божия Матери накладом всего братства львовскаго и всего посполитаго народа российскаго". В уставе довольно подробно определены обязанности учителя (дидаскала) и учеников и отношения к школе членов братства и родителей учеников и сказано, что учитель должен обучать не только чтению и письму, но и грамматике, риторике, диалектике, музыке, святому Евангелию и книгам апостольским и по всем этим наукам выдавать записки ученикам, а после обеда обучать пасхалии, арифметике, церковному пению; в субботы после вечерни учить детей страху Божию и обязанностям их к родителям и другим людям; в праздники и воскресные дни объяснять ученикам значение праздников и положенные на те дни чтения, евангельские и апостольские. Из устава не видно, чтобы в Львовской школе преподавался латинский язык, и она называлась только школою греческого и славянского письма. Во всяком случае по составу наук это была школа если не из высших, то из средних. К концу 1586 г. Львовский епископ Гедеон письмом к львовскому братству (16 декабря) совершенно одобрил порядок, заведенный в братской школе и типографии. А к концу следующего года пожаловал братству свою грамоту (от 1 декабря) и Цареградский патриарх Иеремия, которою благословил и утвердил и братство, и его училище и типографию и в заключение которой сказал: "Если же кто явится растлителем всего этого, тот, как враг Божий, и убийца, и ненавистник добра, да будет отлучен от Св. Живоначальной, Единосущной и Нераздельной Троицы, и проклят, и не прощен по смерти".

Кроме львовского православные имели у себя и другие братства, получившие устройство гораздо прежде, нежели появились в Литве братства иезуитские. Таковы были православные братства в Вильне, панское, купецкое и кушнерское, нам уже известные, и в Мстиславле — мещанское. Три первые испросили себе теперь подтвердительные грамоты от короля Стефана Батория в 1582 и 1584 гг., а последнее, мстиславское, — в 1579 г. К ним начали присоединяться и новые братства: например, в 1582 г. образовалось братство росское в предместии города Вильны — Росе, при церкви Пречистой Богородицы, называвшееся братством Шапошников, сермяжников и ноговичников, которые, впрочем, составили собою не только церковное братство, но и цех и потому имели в уставе своем правила двоякого рода, а в 1589 г. образовалось братство кушнерское, или скорнячное, в городе Могилеве. Все эти братства, совершенно сходные между собою по устройству, с которым мы имели случай познакомиться прежде, приносили свою долю пользы уже тем, что, заботясь "о потребах церквей Божиих и гошпиталей", доставляли им вещественные средства для содержания, а еще более тем, что, соединяя православных в церковные союзы во имя православной веры, поддерживали и возбуждали в своих членах любовь к ней и привязанность и тем предохраняли их от увлечения в другие исповедания. Но по обстоятельствам времени для православных нужны были теперь еще братства другого рода, с более широкою задачею, — братства, которые заботились бы не о вещественных только потребностях своих храмов, при которых они существовали, и своих гошпиталей, но и о духовных потребностях самой Церкви православной, об ограждении и защищении ее от врагов — иезуитов при помощи школы, науки, просвещения. Одно из таких братств, львовское, мы уже видели, другое подобное братство образовалось в Вильне при Свято-Троицком монастыре под названием "братство церковное Троицкое". В уставе нового братства нет и помину ни о покупке меда, ни о братских пиршествах в известные праздники года, продолжавшихся по три дня, и хотя оно не отказывалось от преследования тех же целей, к каким стремились и прежние братства, т. е. от вспомоществования церквам и гошпиталям и вообще бедным и несчастным, но главнейшим своим делом считало содержание училища и типографии, воспитание юношества в духе православия и издание книг, потребных Церкви. В частности, в уставе говорилось: 1) всяк желающий вписаться в духовное братство, должен внести в братскую кружку (скрынку) вписного, сколько хочет и может. Потом каждый вписавшийся брат обязан в каждое воскресенье, после ранней обедни зайти в церковное братство и по своей воле и возможности дать в братскую кружку на милостыню. Каждый год однажды, в четвертую неделю по Рождестве Христово, имеет быть общая складчина братчиков по воле и силе каждого из них на поддержание братства. Наконец, в братскую кружку поступает и то, что кто-либо при кончине своей сам добровольно даст и запишет на церковное братство. 2) На эти доходы имеет быть совершаема ранняя Божия служба братским попом и диаконом у братского алтаря в Троицком монастыре четыре раза в неделю: в воскресенье, среду, пятницу и субботу, а в каждую пятницу, после ранней обедни должно совершаться еще всем Троицким собором молебствие за братчиков, за господаря и за все христианство, за то попам, и диакону, и слугам церковным будет идти плата из братской кружки. Из нее же братство будет посылать и в каждую церковь, где случится храмовый праздник, по шести грошей на богомолье, а чернецам и черницам будет давать на содержание каждую неделю по мере возможности. 3) По гошпиталям, тюрьмам и убогим по улицам братство будет раздавать милостыню два раза в год: на Рождество Христово и на Пасху. Равным образом, если кто-либо из братчиков, по допущению Божию, обеднеет, он будет получать пособие из братской кружки; если убогий братчик подвергнется болезни, и ему будет даваться вспоможение и все нужное от братства; если братчик скончается и не на что будет погребсти его, братство погребет его на свои средства. 4) Братство содержит школу, и в братской школе будут даром обучаться дети членов братства и убогие сироты языкам русскому, греческому, латинскому и польскому. Братство имеет содержать в своем распоряжении людей ученых, духовных и светских, для науки школьной, для поучения народа в церкви и для церковного пения. Братство открывает собственную типографию, в которой будут печататься книги, потребные для школы и для церкви, на языках греческом, славянском, русском и польском. Подробный свой устав виленское Троицкое братство напечатало с благословения митрополита Онисифора еще в 1588 г. и тогда же вошло в сношения с братством львовским. Львовское братство, основавшее у себя школу за два года пред тем, начав печатание "Еллино-словенской граматики", собранной спудеями (студентами) его школы из разных грамматик, поспешило послать первые печатные листы книги братству виленскому. Это последнее в своем ответном письме к львовскому братству, выразив благожелание, чтобы Бог помог ему окончить печатание грамматики, просило выслать сто или двести экземпляров книги по отпечатании ее в Вильну с обозначением цены, а также прислать одного или двух дьяков, которые, сами зная науку, могли бы обучать и других, обещая им щедрое вознаграждение. При письме виленское братство отправило к львовскому тридцать экземпляров своего печатного устава и еще книгу Маргарит (не видно, печатную или рукописную) с статьею "На арменьскую ересь", последователей которой немало было во Львове. В заключение письма виленские братчики просили львовских, чтобы они выслали копию с грамоты, данной их братству Вселенским патриархом Иеремиею.

 

1 2 3