Созерцание истины как “Феноменов чистого сознания”

Созерцание истины как “Феноменов чистого сознания”

(Философия Гуссерля)

Что же касается философии на рубеже XIX - XX веков, то показательным примером является феноменология Гуссерля, принимаемая многими как новое слово о подходах к постижению Истины.

Традиция онтологизации слова (Платон - Августин - Декарт) сохранилась в философии XIX-XX веков. Так, при всем внешнем терминологическом, словесном своеобразии феноменологическая редукция Гуссерля как путь постижения истины через созерцание чистых феноменов по сути недалеко ушла от основ учений Платона о припоминании, или врожденных идеях Декарта.

Действительно, когда мы по методике Гуссерля в результате "эпохе" (воздержание от суждений; по Сексту Эмпирику - это состояние ума, "при котором мы ничего не отрицаем и ничего не утверждаем" - В.К.) и феноменологической редукции постигаем чистый феномен, не будет ли это припоминанием идей, по Платону, или мысленным постижением врожденных идей, по Декарту? Что, собственно, здесь нового у Гуссерля? Пожалуй, нужно говорить не о принципиально новом подходе, а о вариациях на известную тему, которые безусловно ценны, но не в аспекте принципиальной новизны, а в аспекте создания новой формы преподнесения старых проблем и старых решений. Есть новые акценты, новые нюансы и повороты мысли, но нет большой подвижки далее Платона, Августина, Декарта. В чем, на мой взгляд, причина популярности философии Гуссерля?

Во-первых, в его философии за новыми формами и словами "спрятан" Платон. И, почитая Гуссерля, почитают, сами того не осознавая, Платона.

Во-вторых, Гуссерль воздействует на психологию читателя утверждением величия своей системы. Он пишет не только о феноменологии, но и "феноменологах", которые делают так и этак. Т.е. эксплицитно подразумевает уже существование школы, плеяды приверженцев, что также психологически воздействует на читателя давлением коллективного мнения состоявшейся доктрины.

В-третьих, Гуссерль в категорическом стиле утверждает величие своей доктрины путем декларирования предшествующих философских учений как частных, неполных, неполноценных. Так, в работе 1913 г. "Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии" он декларирует, прославляя свою "феноменологию": "...та наука, которая наделена единственной в своем роде функцией производить такую критику (критику, которую другие учения, науки не в состоянии производить собственными силами - В.К.) за других и одновременно за себя, есть не какая-то иная наука, но именно феноменология. Говоря точнее, отличительная особенность феноменологии заключается в том, что в объеме ее эйдетической всеобщности она охватывает все способы познания и все науки..." [Гуссерль, 1994, с.45]. Далее Гуссерль переходит к высшим похвалам своей "науки": "Таким образом, как прикладная наука феноменология производит самую последнюю, выносящую окончательное суждение критику любой принципиально специфичной науке, а тем самым в особенности производит окончательное определение смысла "бытия" ее предметов и принципиальное прояснение ее методики. Таким образом, становится понятным то, что феноменология была как бы тайной мечтою всей философии нового времени" [Гуссерль, 1994, C.46].

И, наконец, Гуссерль использует известный прием возвеличивания своей догмы: похлопать по плечу столпов философской мысли,, снисходительно замечая, что они приближались в своих исканиях к идеям феноменологии в духе Гуссерля, да вот не дошли до нее! Он использует и этот прием: "Тяга к ней (феноменологии в духе Гуссерля - В.К.) ощутима уже в поразительно глубокомысленных картезианских размышлениях (заметим: "поразительно глубокомысленные размышления" все же не дотягивают до вершины - феноменологии Гуссерля - В.К.) , а затем снова в психологизме лок-ковской школы; Юм почти уже вступает на ее территорию, но только с завязанными глазами. Однако впервые по-настоящему узрел ее Кант, величайшие интуиции которого становятся вразумительными лишь для нас теперь, когда мы (не надо обезличивать - не мы, а Гуссерль - В.К.) со всей сознательной ясностью выработали специфику феноменологической области" [Гуссерль, 1994, с.46]. В свое время А. Шопенгауэр, критически отзываясь о философии Шеллинга и Гегеля, заметил, "что достаточно дерзкой, высокомерной болтовни, чтобы пустить немцам пыль в глаза" [Шопенгауэр, 1993а, с.14].

Что касается методики вхождения в мир "чистого сознания в его абсолютном само бытии" Гуссерля, выражаемой им в специальных понятиях: "феноменологическая редукция", "вынесения за скобки", "эпохе" и т.д., то я еще не нашел ни одного философа, который оказался созерцателем феноменов чистого сознания, совершив "феноменологическую редукцию", то есть выключив из сознания все знания, свое "я", понятия и т.п. Философское сообщество, как загипнотизированное или закодированное восхваляет Э. Гуссерля, хотя для оценки его концепции достаточно восклицания мальчишки в сказке Г.Х. Андерсена "Новый наряд короля": "А король-то голый!".

Последнее выражение я употребил для большей выразительности, специально акцентируя высказанное отношение к феноменологии Гуссерля; но я не хотел бы в связи со сказанным услышать упреки в тенденциозности оценки это системы. Положительного в ней отмечено более чем достаточно. Как игра ума вокруг неразрешимых философских проблем, как одна из любопытных систем "философии как строгой науки" система Гуссерля заняла свое место. Более того, сам Гуссерль во второй фазе своей философской биографии усомнился в своей "строгой науке", как только пришел к концепции интерсубъективного "жизненного мира". При всем этом любая претензия философа создать не просто законченную систему, но систему как "строгую науку", как это имело место у Гегеля и Гуссерля, вызывает справедливое недоумение.