Экзистенциальный феномен самоизбавления от тягот счастья

Надежда как особое экзистенциальное состояние веры в счастье при реальном несчастье

"Когда доведется, так все минется"

"Не все ненастье - будет и ведро"

"Свет стоит до тьмы, а тьма до свету"

Русский фольклор

Надежда как ожидание счастья или, по крайней мере, разрешения жизненных невзгод - атрибут душевной жизни. Еда для тела, знание для интеллекта, чувства для души, надежда для жизни в целом. Потеря надежды - потеря основ жизни. Феномен "надежда" важное экзистенциальное состояние человека и одновременно важная составная часть мировоззрения. Отсюда исследование этого феномена существенно и для психологии, и для философии, и для антропологии в целом.

Здесь я сразу хочу сказать о понятийном аппарате данного раздела. Я не ставил задачей заниматься вопросами дефиниций понятий "счастье", "полное счастье", "надежда", "благодать" (о семантике слова "надежда" см., например, [Анисимова, 1994]). Попытки точного определения общих понятий, особенно понятий душевных состояний, если не остановить время, всегда заканчиваются схоластикой. Дело в том, что строгие дефиниции душевным состояниям дать невозможно по определению потому, что они не сфера интеллекта и не могут быть предметом строгих рассудочных определений. При этом смысл названных понятий можно постигать в большей или меньшей степени в синтезе смыслов контекста данного эссе и контекста жизни читателя, его личного опыта, т.е. в диалоге "автор-читатель".

Особый взгляд на феномен "надежда" у А. Шопенгауэра. Для него надежда - иллюзия, продуцируемая интеллектом для убаюкивания "воли" человека. Понятие "воля" у Шопенгауэра - специфическое онтологическое понятие, близкое обычному понятию неведомой нам души. Так, он пишет: "Надежда заставляет нас видеть вероятным и близким то, чего мы желаем, страх - то, чего мы опасаемся, и оба преувеличивают свой объект...Сущность ее заключается в том, что воля (в данном контексте "душа" - В.К.) заставляет своего слугу интеллект, в тех случаях, когда он неспособен доставить ей желаемое, по крайней мере нарисовать его образ, вообще играть роль утешителя, успокоителя своего господина, теша его, как няня дитя, сказками, всячески приукрашенными, чтобы они стали казаться истинными" [Шопенгауэр, 1993, с.280-281]. Здесь видно, что по Шопенгауэру надежда выполняет для жизни человека только успокоительную, убаюкивающую функцию. Я рассматриваю надежду, напротив, в первую очередь как конструирующий жизнь феномен: в слабом варианте она дает терпение, пока естественные события не приведут к желаемому разрешению проблемы; в сильном варианте она дает не только терпение ожидания, но и терпение в действии по направлению к реализации предмета надежды.

Как для человека, стремящегося к познанию мира, в котором он живет, важен процесс движения к истине, хотя он вполне может и не познать Истины; так и стремление человека к счастью связано с надеждой, которая помогает ему жить, хотя он вполне может и не достигнуть земного счастья.

Иногда утверждают, что надежда связана с преодолением настоящего и устремленностью в будущее ввиду пребывания человека не в жестко детерминированном, а вероятностном мире (см., например [Современная философия, 1995, с. 149]. Последняя часть, очевидно, неверна: надежда может быть и при осознании того, что человек живет в жестком детерминированном мире, но при условии незнания человеком своего будущего. Другими словами, незнание детерминированного будущего и вероятностная неоднозначность будущего в равной степени порождают надежду. Разница здесь лишь в том, что в первом случае человек может бездействовать, не имея шанса повлиять на будущее, а во втором случае должен действовать, влияя на будущее.

Сказанное позволяет объяснить то, что дети при более или менее сносной жизни, как правило, счастливы. Во-первых, в отличие от "битых" жизнью взрослых они еще не боятся потерять счастье. Во-вторых, практически всем детям и юношам свойственна надежда на счастливое личное будущее.

Сложный и тяжелый вариант: счастье без надежды. Здесь имеются в виду ситуации, когда человек по всем обстоятельствам телесной, интеллектуальной и душевной жизни находится в состоянии счастья, но вместе с этим, либо по психическому складу панически боится потерять его либо в любой последующий момент, либо даже в любой отдаленный момент, но переживает это как завтрашнюю потерю.

В целом, я думаю, что надежда для человека предпочтительнее, чем счастье, в смысле ее доступности и стабильности. Надежда всегда с нами. Для человека в определенной мере ближе не счастье, а надежда; так же как не истина, а движение к ней. Каждый замечал, искать чего-то лучшего. Беда в том, что этого лучшего и быть не может - и так все хорошо. В такой ситуации, когда лучшего быть не может, надежда тащит человека к еще чему-то, он начинает капризничать: дождь - плохо; солнце - плохо; сегодня ехать - как рано!; завтра ехать - как поздно!; жена покладистая - как скучно; жена сноровистая - слишком беспокойно! и т. д., и т.п.

В результате надежда несет нас по волнам несчастья и счастья, помогая переждать и преодолеть несчастье, но мешая состоянию счастья и его ощущению при вполне счастливой ситуации. Получается, что надежду - нашего верного друга в несчастье, нужно оставить в счастье.

Нужно сказать и о мечтах избавления от земного счастья ради большего счастья во время и после смерти. Это особый подход, характерный для экзистенциальной философии. Так, например, основатель религиозного экзистенциализма С. Кьеркегор писал: "Но то, чего не хватает нашему времени, - это не рефлексия, но страсть. По-этому наше время в некотором смысле чересчур живуче, чтобы умереть, ибо умирание - это один из самых удивительных прыжков, и небольшое стихотворение одного поэта всегда нравилось мне, поскольку автор, пожелав себе всякие прекрасные и простые вещи в этой жизни, закачивает за тем следующими словами: "Ein seliger Spring in die Ewigkeit" ("Блаженный прыжок в вечность") [Кьеркегор, 1993, с.42]. Мысли Кьеркегора были бы христианскими, если бы он был не за страсть, а за терпение и стойкость человека при не-сении своего «креста» по пути земной жизни.