Глава 9. «Логико-философский трактат» Витгенштейна

«Логико-философский трактат» (1921) — наиболее крупная из прижизненно изданных работ Витгенштейна, именно она принесла ее автору известность. Что интересно, эта работа составляет в целом всего 30—40 страниц книжного текста (см. [Витгенштейн, 1994]).

 

Контекстуальный анализ

Данный анализ претендует не на полноту, но на выделение характерных особенностей аргументации Витгенштейна и его концепции.

Вначале, как и у всех авторов, даны программные идеи Витгенштейна. У Витгенштейна это — редукция философии к логике: «В книге обсуждаются философские проблемы и показано, как я надеюсь, что постановка этих проблем зиждется на понимании логики нашего языка» [«Логико-философский трактат», Предисловие]. Здесь Витгенштейн полностью сходится с Расселом, который также не видел в философии ничего ценного для познания, кроме логических проблем.

Принципиальные посылки Витгенштейна в этой работе следующие:

«Мир — это факты в логическом пространстве» [«Логико-философский трактат», 1.13].

«Происходящее, факт — существование со-бытий» [«Логико-философский трактат», 2].

«Со-бытие — связь объектов (предметов, вещей)» [«Логико-философский трактат», 2.01].

«Из структур событий складывается структура факта» [«Логико-философский трактат», 2.034].

«Если объект известен, то известны все возможности его появления в со-бытиях. (Каждая такая возможность должна быть заложена в характере объекта.)

«Если даны все объекты, то тем самым даны и все возможные со-бытия» [«Логико-философский трактат», 2.0124].

«Мир — действительность во всем охвате» [«Логико-философский трактат», 2.063].

«Мы создаем для себя картины фактов» [«Логико-философский трактат», 2.1].

«Картина представляет определенную ситуацию в логическом пространстве, представляет существование и не-существование со-бытий» [«Логико-философский трактат», 2.11].

«Картина — модель действительности» [«Логико-философский трактат», 2.12].

«Объектам в картине соответствуют элементы картины» [«Логико-философский трактат», 2.13].

«Целокупность истинных мыслей — картина мира» [«Логико-философский трактат», 3.01].

Простые на первый взгляд посылки оказываются темными и неопределенными при вдумчивом к ним подходе, при котором встают безответные вопросы, завязанные в ответах в порочный круг: что такое факт? что такое со-бытие? что имеется в виду в высказывании «связь объектов»? что имеется в виду в высказывании «если даны все объекты»? что имеется в виду в словах «целокупность истинных мыслей» и кто и как эту «целокупность» идентифицирует?

Кроме того, в работе встречаются «рубленые» фразы, которые можно толковать и так, и этак, и еще вот этак:

«Нельзя задним числом открыть новую возможность» [«Логико-философский трактат», 2.0123].

«Пространственный объект должен находиться в бесконечном пространстве... Пятну в поле зрения не обязательно быть красным, но оно должно иметь какой-то цвет — оно включено, так сказать, в цветовое пространство. Тон должен иметь некую высоту, осязаемый предмет — некую твердость и т.д.» [«Логико-философский трактат», 2.0131].

«Объект прост» [«Логико-философский трактат», 2.02].

«Кстати говоря, объекты бесцветны» [«Логико-философский трактат», 2.0232].

«Лишь наличие объектов способно придать миру устойчивую форму» [«Логико-философский трактат», 2.026].

«Форма изображения — возможность того, что вещи соотносятся между собой так же, как элементы картины» [«Логико-философский трактат», 2.151]. Один из главных тезисов Витгенштейна: логические формы выражают реальные соотношения и связи вещей. Этот тезис, заявленный еще в предисловии, повторяется на все лады, например: «То, что в картине должно быть общим с действительностью, дабы она могла по-своему — верно или неверно — изобразить ее, есть присущая ей форма изображения» [«Логико-философский трактат», 2.17]. Далее находим опять почти буквальный повтор этой же мысли: «То, что во всякой картине, при любой ее форме, должно быть общим с действительностью, дабы она вообще могла — верно или неверно — изображать ее, суть логическая форма, то есть форма действительности» [«Логико-философский трактат», 2.18]. Далее еще: «Мысль — логическая картина факта» [«Логико-философский трактат», 3]. И еще: «Конфигурации простых знаков в знаке-предложении соответствуют конфигурации объектов в определенной ситуации» [«Логико-философский трактат», 3.21], и т.д.

В результате Витгенштейн всю философию втискивает в узкую щель аппарата формальной логики. Принцип этого «втискивания» — установление строгого соответствия знака и значения с тем, чтобы знаковый язык подчинялся логической грамматике — логическому синтаксису (см. [«Логико-философский трактат», 3.322—3.325].

Именно на этой проблеме сосредоточилась вся аналитическая философия, но она ее не решила. Витгенштейн, например, скрупулезно обсуждал достоверность высказывания «это моя нога» в трактате «О достоверности», а Куайн — одно ли значение имеют высказывания «холостяк» и «неженатый мужчина». Кроме вопросов, давно обсужденных в античном скептицизме, в данных интеллектуальных упражнениях есть, конечно, кое-какие новые логико-семантические проблемы, но к философии они имеют косвенное отношение. Для того чтобы удостовериться в том, что аналитическая философия, порожденная в немалой степени трудами Рассела и Витгенштейна, преобразовалась в своеобразную схоластику, достаточно почитать, например, «Онтологическую относительность» Куайна.

Данная ориентация неизбежно приводит к пренебрежению громадным пластом в интеллектуальной истории человечества — философией. В высказываниях Витгенштейна это выглядит так:

«Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны. Вот почему на вопросы такого рода вообще невозможно давать ответы, можно лишь устанавливать их бессмысленность. Большинство предложений и вопросов философа коренится в нашем непонимании логики языка» [«Логико-философский трактат», 4.003]. На это можно сказать, что большинство предложений и вопросов философии, да и любой области знания, в частности и сам «Логико-философский трактат», не могут и не должны соответствовать критериям формальной логики, или логики языка, так же, например, как они в большинстве случаев не принимают форму математических выражений. В человеческом познании многое создается вне логики (чтобы не быть голословным, прошу обратить внимание на работы по философии науки Полани, Фейерабенда, мои работы).

«Философия не является одной из наук» [«Логико-философский трактат», 4.111]. Это тенденциозное высказывание логика в философии. Философия и наука и не наука (см. мой раздел о взаимосвязи философских, научных и религиозных учений).

В высказываниях Витгенштейна содержится много противоречий, разнесенных в тексте, и поэтому не всегда заметных для читателя.

Так, с одной стороны, в тексте встречаются высказывания, декларирующие сочетание метода редукции и целостного подхода: «Каждое высказывание о комплексах разложимо на высказывания об их элементах и на предложения, описывающие комплексы целиком» [«Логико-философский трактат», 2.0201]. Но, с другой стороны, встречаются высказывания, декларирующие явно односторонний редукционизм: «Элементарное предложение состоит из имен. Оно — взаимосвязь, сцепление имен» [«Логико-философский трактат», 4.22], или: «Задать все истинные элементарные предложения — это полностью описать мир» [«Логико-философский трактат», 4.26]. Витгенштейн был бы прав, если бы было верно высказывание: задать все буквы «Гамлета» Шекспира — это полностью описать трагедию «Гамлет» Шекспира.

Редукционистский подход явно выражен в высказывании: «Перевод с одного языка на другой протекает не путем перевода каждого предложения одного языка в предложение другого: переводятся лишь составные части предложения» [«Логико-философский трактат», 4.025]. Кто хоть мало-мальски сталкивался с переводом, особенно литературно-художественных и философских текстов, хорошо знает, что здесь важнее холистский (целостный), а не редукционистский подход. Без понимания смыслов и генеральной идеи целостного контекста не переведешь верно ни текст в целом, ни отдельные предложения. Здесь более важен путь сверху вниз, т.е. от целостного текста к частям, а не снизу вверх, т.е. от лексических единиц к предложениям и тексту в целом.

Приведу в конце наиболее известное высказывание из этой работы: «Границы моего языка означают границы моего мира» [«Логико-философский трактат», 5.6]. Высказывание красиво своей лаконичностью, но неточно: язык не включает всех наших чувств, интуиций, невыразимых смыслов, поэтому я бы сказал так: границы моего мира — это сфера смыслов, наполняющих мое сознание, часть из которых может выражаться моим языком.

 

Заключение

В отношении к рассмотренной работе Витгенштейна можно выделить следующие характеристики.

1. По Витгенштейну, философия — это логика, оперирующая знаками со строго определенными значениями, все в философии, несоответствующее этому критерию, бессмысленно. На самом деле в подходе Витгенштейна и всей последующей аналитической философии рассматривается только соответствие знака и значения, в то время как все богатство смыслов знака выносится за пределы предмета анализа. Например, у знака «детский сад» значением будет все разнообразие детских садов как учреждений, но смыслом — все это разнообразие плюс наши чувства, переживания, ассоциации, мысли, определяемые нашим опытом и опытом других людей, если они его нам передали, например, посредством художественной литературы, поэзии, музыки живописи, — все это смысловое богатство нашего сознания, нашей жизни в аналитической философии называется бессмысленным.

2. По Витгенштейну, знание о мире — это логические формы, или картины, построенные на основании фактов, или существовании со-бытий, но о том, что такое «факт» и «со-бытие» автором сказано очень смутно и противоречиво (более подробно о расплывчатом понятии «факт» я пишу в книге «Начала философии науки»).

3. Помимо научных логических проблем и вариантов их решений, изложенных в труде, в нем присутствует много явных нонсенсов (например, «объект прост»); банальностей (например, «мир — действительность во всем охвате»); амбициозных высказываний дилетанта в естество-знании (например, «пространственный объект должен находиться в бесконечном пространстве»); эпатирующих несуразностей (например, «кстати говоря, объекты бесцветны»); утопически-декларативных высказываний (например, «целокупность истинных мыслей — картина мира»); тенденциозных утверждений (например, «философия не является одной из наук»); явно ошибочных утверждений (например, уже упомянутое — «перевод с одного языка на другой протекает не путем перевода каждого предложения одного языка в предложение другого: переводятся лишь составные части предложения»).

В плане историко-философском эта работа безусловно эпохальная, поскольку она окончательно утвердила в рамках позитивистской традиции становление так называемой «аналитической философии» — главенствующего направления англо-американских исследований.

Но! «Аналитическая философия» — это не философия в ее традиционном классическом виде, а только узкий раздел традиционной философии, представляющий собой логические исследования естественного языка и языков науки. Важно отметить, что этот узкий раздел традиционной философии выставлен как единственный, достойный существования. Все остальное в философии называется бессмыслицей, умершей метафизикой. На самом деле бессмысленна аналитическая философия в том отношении, что в ней понятие «смысл» редуцировано и сведено к понятию «значение». Понятно, почему это сделано: если мы всю философию сводим к логике, то мы вынуждены подчиняться ее нормам, а логика оперирует только объемами понятий, но не их содержанием, так же как только значением высказываний, но не их смыслом.

Сам Витгенштейн в самой поздней своей работе «Философские исследования» пришел, как следует из ее содержания, к стилю философствования вне жестких рамок формальной логики. Это видно уже по его замечаниям в предисловии, написанным в 1945 г.:

«Публикуемые здесь мысли — конденсат философских исследований, занимавших меня последние шестнадцать лет»;

«Философские заметки в этой книге — это как бы множество пейзажных набросков, созданных в ходе этих долгих и запутанных странствий»;

«Своим сочинением я не стремился избавить других от усилий мысли. Мне хотелось иного: побудить кого-нибудь, если это возможно, к самостоятельному мышлению.

Я был бы счастлив создать хорошую книгу. Так не случилось; но время, когда я мог бы ее улучшить, ушло» (см. [Витгенштейн, 1994, с.77—79]).

В другом позднем труде, озаглавленном «Культура и ценности», в разделе, содержащем заметки начала 30-х годов, Витгенштейн продолжает предъявлять упреки философии (которые она, кстати говоря, получала уже со времен античности от софистов и далее от многих скептиков): «Философию вновь и вновь упрекают в том, что она, по сути, не движется вперед, но те же самые философские проблемы, которые занимали еще греков, продолжают занимать и нас. Но те, кто это заявляют, не понимают, почему именно так и должно быть. Причина кроется в том, что наш язык остается тем же самым и вновь и вновь склоняет нас к постановке тех же самых вопросов» [Витгенштейн, 1994, с.425—426]. Не лучше ли сказать: человек остается тем же самым и задается теми же самыми вопросами (которые, конечно, высказываются человеческим языком). Другое дело неразрешимость фундаментальных философских проблем, но дело здесь не только в языке (см. разделы в этой книге по вопросу «Что есть истина?», пределам научно-философского познания, археологии философских систем). Однако, что показательно, в этом позднем труде философия Витгенштейну представляется не только в ракурсе языковых проблем и логических трудностей, но прежде всего сферой, где творится мировоззрение человека в соответствии с его запросами: «Работа в философии — как во многом и в архитектуре — это в значительной мере работа над самим собой. Над собственной точкой зрения. Над способом видения предметов.

(И над тем, что человеку от них требуется.)» [Витгенштейн, 1994, с.427]).

«Полагаю, мое отношение к философии суммарно можно выразить так: философию, по сути, можно лишь творить» [Витгенштейн, 1994, с.434]).