Глава 8. «Так говорили Заратустра» Ницше

Философия Фридриха Ницше (1844—1900) — это философия жизни, противостоящая классической теоретической философии прошлого.

Образность и метафоричность — забытый стиль философствования. Тексты Ницше являют собой органичное единство академического рационализма с художественными образными формами выражения. В этой части он восстанавливает забытую традицию литературных форм философии, отличающихся высоким академизмом, которые были характерны для таких античных философов, как Платон и Августин.

 

Введение
Главная идея: будь самим собой!

Если основные идеи Ницше свести к одному манифесту, то, думаю, он прозвучит так: будь самим собой! Чтобы быть самим собой, нужно быть человеком. Предполагаю, что образ сверхчеловека у Ницше — не более чем метафорический символ свободного человека.

Философия Ницше — это проповедь спасении своего «Я» в этом, посюстороннем, мире, поэтому его учение, конечно, нерелигиозное. Ницше с надрывом и криком призывал людей быть людьми со своим «Я», а не с размытым сторонним влиянием самосознанием рабов окружающей человека среды. Герой Ницше — «сверхчеловек» (скорее, крайняя гротескная форма выражения для более сильного воздействия на рабов-обывателей) дает людям толчок для освобождения своей воли, чтобы стать, наконец, самими собой.

 

Контекстуальный анализ

Поскольку моей основной задачей является показ метода и стиля философствования, я не стану, как и в большей части предыдущих случаев, анализировать весь труд, но выделю те фрагменты (а вместе с ними, конечно, и основные идеи), которые показывают принципы аргументации автора.

«Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» — одно из основных произведений Ницше. О многом говорит уже само название книги и ее подзаголовок. Заратустра (Заратуштра, Зороастр) — легендарный основатель персидской религии «зороастризм», жил, по преданиям, около 660—583 гг. В зороастризме противопоставляются светлые и темные независимые начала мира, т.е. онтология зороастризма дуалистическая. Надо думать (а здесь вряд ли возможны варианты интерпретации), образ Заратустры привлекателен для Ницше именно тем, что он не единственный вершитель судьбы мира, а сильный и активный борец на стороне светлых сил. Другими словами, Заратустра — воплощение идеи «сверхчеловека» в философии Ницше.

Что касается подзаголовка «Книга для всех и ни для кого», то здесь возможны различные интерпретации, но наиболее близкой пафосу Ницше, я думаю, будет такая: Ницше через уста героя своего произведения — Заратустры призывает всех людей научиться быть «сверхчеловеками», но призыв его никем не воспринимается.

Перейдем теперь к последовательному рассмотрению путей и результатов философствования Ницше (см. [Ницше, 1990д]).

Вначале надо сказать следующее. Методы Ницше просты — это убеждение, обращенное к здравому смыслу и мудрости человека. Стиль изложения мыслей — метафорический, можно сказать — литературно-поэтический. Идея, которую Ницше хочет донести до читателя, одна и та же в каждом фрагменте текста — она уже названа выше при комментарии названия труда Ницше. Несмотря на то, что почти все, что касается смысла произведения Ницше, уже сказано, обратимся к некоторым фрагментам текста, в частности, показывающим его особую художественную выразительность.

В самом начале мы читаем: «Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти лет не утомлялся этим. Но наконец изменилось сердце его — и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему:

“Великое светило! К чему свелось бы твое счастье, если бы у тебя не было тех, кому ты светишь!..

Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне”» [Ницше, 1990д, с.6].

Итак, Заратустра, просветившись мудростью, решил пойти к людям и одарить их благодатью знаний. Что же его ждет? Ответ тут же дан:

«Так начался закат Заратустры» [Ницше, 1990д, с.6].

Когда Заратустра стал спускаться с гор, в лесу ему повстречался старец, который предупреждает его об участи мудреца среди людей. Старец так обращается к Заратустре:

«Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.

Тогда нес ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты нести свой огонь в долину? Неужели не боишься ты кары поджигателю?» [Ницше, 1990д, с.7].

В этом предупреждении отзывается опыт всей истории человечества: и смерть Сократа, и крестные муки Иисуса Христа, и осмеяние Лобачевского. Прямой предшественник Ницше и в историческом, и в тематическом смысле, Шопенгауэр остроумно заметил, что тот, кто рожден для того, чтобы донести до людей великие истины, пусть радуется, если останется цел.

Старец продолжает наставлять Заратустру в отношении к его намерению просветить людей:

«Наши шаги (т.е. мудрецов. — В.К.) по улицам звучат для них слишком одиноко. И если они ночью, в своих кроватях, услышат человека (курсив мой. — В.К.), идущего задолго до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?

Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям!» [Ницше, 1990д, с.7].

В этом фрагменте ясно видно, что идея «сверхчеловека» у Ницше — это не более чем идея «человека» в его достоинстве среди обывателей, спящих в своих кроватях в тиши и потаенном страхе перед новым и неизвестным.

Заратустра в ответ на увещевания старца спрашивает: «А что делает святой в лесу?», на что старец ему отвечает: «Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я Бога» [Ницше, 1990д, с.7].

Эпизод встречи и беседы со старцем завершается известным изречением Ницше:

«Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце своем: Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв» [Ницше, 1990д, с.8]. Выражение «Бог мертв» можно верно истолковать, если его осмысливать не только в контексте «Так говорил Заратустра», но и в более широком историко-культурном контексте. Основная идея здесь, надо думать, состоит в том, что для современных людей Бог умер, т.е. наступил век бездуховности, век обывателей.

Последующий эпизод показывает, что такое толкование вполне соответствует прямым и метафорическим смыслам текста. Этот эпизод можно назвать «Плясун на канате»:

«Придя в ближайший город, лежащий за лесом, Заратустра нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади: ибо ему было обещано зрелище — плясун на канате. И Заратустра так говорил к народу:

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?..

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас осталось еще от червя...

Разве ваша душа не есть бедность и грязь, жалкое довольство собою?

Поистине человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — это море, где может потонуть ваше великое презрение» [Ницше, 1990д, с.8—9].

Что же народ? Народ, имея уши, не слышит:

«Пока Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: “Мы слышали уже довольно о канатном плясуне; пусть нам покажут его!”. И весь народ начал смеяться над Заратустрой. А канатный плясун, подумав, что эти слова относятся к нему, принялся за свое дело» [Ницше, 1990д, с.9].

В этом контрапункте иносказание Ницше меняет смысл. Если вначале ожидание канатного плясуна — это показ пошлости людей, тяготеющих к зрелищам и отвращающихся от мудрости, то далее канатный плясун и канат символизируют человека в его героической попытке движения от состояния человека к состоянию сверхчеловека (точнее говоря, если убрать гротеск Ницше, — от состояния ограниченного обывателя к состоянию свободного человека):

«Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Потом он так говорил:

Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью.

Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.

В человеке важно то, что он мост, а не цель...» [Ницше, 1990д, с.9].

В последней фразе «...а не цель» Ницше явно противопоставляет свое понимание человека пониманию Канта. Это, однако, только поверхностная оппозиция. Из всего контекста вытекает, что человек для Ницше есть конечная цель. Человек в путах общества и растительной жизни может быть только средством для самого себя — быть мостом к самому себе (в гротескном призыве Ницше человек, ставший самим собой, — это «сверхчеловек». Это тот самый ницшеанский «сверхчеловек», гротескный художественный образ которого многие приняли за буквальный тип монстра-человеконенавистника.

Итак, по Ницше, человек есть и средство для самого себя, и высшая цель движения к самому себе. По Ницше, мало родиться и считаться человеком, надо из человека родового и общественного стать человеком индивидуумом и личностью, т.е. стать «сверхчеловеком».

Далее у Ницше идет ритмически организованная проповедь, рефреном которой являются восемнадцать высказываний, начинающихся словами «Я люблю того» и заканчивающихся словами «ибо так он хочет гибели», например:

«Я люблю того, кто живет в познании и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели...

Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я игрок-обманщик? — ибо он хочет гибели.

Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет своей гибели.

Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего...

Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно он идет по мосту» [Ницше, 1990д, с.10].

У Ницше «я люблю» — это то, что я считаю истиной жизни, а истина жизни — это путь по мосту к сверхчеловеку. Путь этот опасен — ведь он проходит среди людей! Это иносказательно выражается словами «так желает он своей гибели», которые, судя по контексту, следует понимать так: он ясно сознает, что путь личного самоусовершенствования, путь самодеятельного воспитания в себе мудрого и свободного человека проходит в жизни среди людей-обывателей, и они сделают все возможное для гибели идущего к истинной цели жизни.

Следующая за проповедью Заратустры сцена показывает именно это.

Вначале Заратустра окончательно прозревает, и прозрев, вновь обращается к людям, уверяя их, что не ушла еще последняя надежда стать человеком:

«Произнесши эти слова, Заратустра вновь посмотрел на народ и умолк. “Вот они, — говорил он в сердце своем, — вот смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей...

Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек”.

И так говорил Заратустра народу:

Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою. Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей.

Его почва еще достаточно богата для этого. Но эта поч-ва когда-нибудь будет бедной и бесплодной, и ни одно высокое дерево не будет больше расти на ней» [Ницше, 1990д, с.11].

Сейчас почти поздно, но все же еще не все потеряно, и, по Ницше, надежда может привести к цели, если человек освободится от поселившихся в его душе и разуме косностей и выстроенных схем, если он найдет в себе первозданную свободу — хаос: «Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить в себе танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще хаос.

Горе! Приближается время, когда человек не родит больше звезды. Горе! Приближается время самого презренного человека, который уже не может презирать самого себя (т.е. может потерять всякую рефлексивность и критичность. — В.К.).

Смотрите! Я показываю вам последнего человека.

“Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?” — так вопрошает последний человек и моргает.

Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех.

“Счастье найдено нами”, — говорят последние люди, и моргают» [Ницше, 1990д, с.9].

В этом фрагменте Ницше, передавая слова обывателей, всегда в конце замечает, что они, сказав что-либо, моргают, этим он подчеркивает слабость, боязливость и неуверенность человека-обывателя.

На мой взгляд, слова Ницше можно трактовать следующим образом:

1) потребительское общество воспитало одномерного обывателя, его род преумножается и, как видим, неистребим;

2) несвободный человек не знает, что такое любовь, что такое творение, что такое устремление, т.е. не знает высших целей, т.е. не знает, что такое «звезда»;

3) обрести себя, т.е. прийти к своей звезде, можно только пройдя через опасное предприятие — выделиться среди массы обывателей и со смертельным риском пройти по канату.

Вот ключевая сцена:

«Но тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун начал свое дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату, протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной площадью и народом (курсив мой. — В.К.). Когда он находился посреди своего пути, маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый, как скоморох (конечно, детина здесь — воплощение силы толпы, пошлости, обывательщины, словом, нормальной жизни), выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во-след первому. “Вперед, хромоногий, — кричал он своим страшным голосом, — вперед, ленивый скотина, контрабандист, набеленная рожа!... Ты вышел из башни; туда бы и следовало запереть тебя...” И с каждым словом он все приближался к нему и ...случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным: он (детина. — В.К.) испустил дьявольский крик и прыгнул через того, кто загородил ему дорогу. Но этот, увидев, что его соперник побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из рук и ног. Базарная площадь и народ походили на море, когда проносится буря: все в смятении бежали в разные стороны...» [Ницше, 1990д, с.12—13].

Канатный плясун после падения, оставшись на базарной площади наедине только с Заратустрой, вскоре скончался.

Владимир Соловьев о сути философии Ницше

Владимир Соловьев в небольшой работе «Идея сверхчеловека», посвященной характеристике философии Ницше, кратко и убедительно показал ее суть. Важно, что В.Соловьев не оказался в плену поверхностного морализаторско-ханжеского восприятия «идеи сверхчеловека».

Вначале Соловьев подчеркивает, что если Ницше стал модным писателем, то это означает то, что его идея «дала ответ на какой-нибудь духовный запрос людей мыслящих» [Соловьев, 1990, с.626]. В связи с этим, говоря о своих современниках, Соловьев пишет: «Да и людьми, особенно чуткими к общим требованиям исторической минуты, не владеет одна, а по крайней мере три очередные, если угодно, модные идеи: экономический материализм, отвлеченный морализм и демонизм “сверхчеловека”. Из этих трех идей, связанных с тремя крупными именами (Карла Маркса, Льва Толстого, Фридриха Ницше), первая обращена на текущее и насущное, вторая отчасти захватывает и завтрашний день, а третья связана с тем, что выступит послезавтра и далее. Я считаю ее самой интересной из трех» [Соловьев, 1990, с.627].

Далее Соловьев критически оценивает названные направления: сквозь «умственное окошко» экономического материализма мы видим только «задний двор»; «окно отвлеченного морализма выходит на чистый, но уж слишком, до совершенной пустоты двор бесстрастия» [Соловьев, 1990, с.627]. Что касается учения Ницше, то: «Дурная сторона ницшеанства бросается в глаза. Презрение к слабому и больному человечеству, языческий взгляд на силу и красоту...» [Соловьев, 1990, с.628]. При этом, однако, «из окна ницшеанского “сверхчеловека” прямо открывается необъятный простор для всяких жизненных дорог...» [Соловьев, 1990, с.628].

В этой части В.Соловьев дает нам образец непредвзятого критического подхода, что выражается в его следующих высказываниях:

«Теперь я хочу не разбирать ницшеанство с философской или исторической точки зрения, а лишь применить к нему первое условие истинной критики: показать главный принцип разбираемого умственного явления — насколько это возможно с хорошей стороны.

Я думаю, нет спора, что всякое заблуждение — по крайней мере всякое заблуждение, о котором стоит говорить, — содержит в себе несомненную истину и есть лишь более или менее глубокие искажения этой истины; ею оно держится, ею привлекательно, ею опасно, и через нее же только может оно быть как следует понято, оценено и окончательно опровергнуто» [Соловьев, 1990, с.628].

В заключение скажу, что мое восприятие основной идеи Ницше сходится с характеристикой В.Соловьева (и сложилось оно при непосредственном чтении Ницше без влияния недавно прочитанной данной работы Соловьева). В силу этого обстоятельства ниже я приведу три показательные цитаты без излишних комментариев.

«Человек, думающий только о себе, не может помириться с мыслью о своей смерти; человек, думающий о других, не может примириться с мыслью о смерти других: значит, и эгоист, и альтруист — а ведь логически необходимо всем людям принадлежать, в разной степени чистоты и смешения, к той или другой из этих нравственных категорий, — и эгоист, и альтруист одинаково должны чувствовать смерть как нестерпимое противоречие, одинаково не могут принимать этот видимый итог человеческого существования за окончательный. И вот на чем должны бы по логике сосредоточить свое внимание люди, желающие подняться выше наличной действительности — желающие стать сверхчеловеками (курсив мой. — В.К.). Чем же, в самом деле, особенно отличается то человечество, над которым они думают возвыситься, как не тем именно, что оно смертно?» [Соловьев, 1990, с.632]. Таким образом, В.Соловьев в ницшеанском «сверхчеловеке» видит иносказание, метафору, преодоление общечеловеческой беды, затрагивающей души и эгоистов, и альтруистов, и их смешанные варианты (т.е. всех людей), эта беда — смерть.

Эту мысль Соловьев конкретизирует для современного состояния человечества: «И вот настоящий критерий для оценки всех дел и явлений в этом мире: насколько каждое из них соответствует условиям, необходимым для перерождения смертного и страдающего человека в бессмертного и блаженного сверхчеловека. И если старая, традиционная форма сверхчеловеческой идеи, окаменевшая в школьных умах, заслонила для многих людей живую сущность самой этой идеи и привела к ее забвению — к забвению человеком его истинного, высокого назначения, к примирению его с участью прочих тварей, то не следует ли радоваться уже и простому факту, что это забвение и это малодушное примирение с действительностью приходит к концу (курсив мой. — В.К.), что раздаются, хотя бы и голословные пока, заявления: “я сверхчеловек”, “мы сверхчеловеки”. Такие заявления, сначала возбуждающие досаду, в сущности должны радовать уже потому, что они открывают возможность интересного разговора, чего никак нельзя сказать о некоторых иных точках зрения» [Соловьев, 1990, с.634].

Вот хорошая сторона философии Ницше, которую хотел раскрыть В.Соловьев и раскрыл за покрывалом раздражающего обывателя образа «сверхчеловек».