Глава 3. Итоги постижения истины к началу XXI века

Как видно по реконструированной панораме, в сфере человеческого знания сложилось много разнообразных концепций, являющихся попыткой приблизиться к решению неразрешимой по существу проблемы «Что есть истина?». Неразрешимой, во всяком случае, рационально-научным способом.

В связи с этим — поскольку дело связано с попытками решений неразрешимой проблемы — философская мысль, не имея единой линии (или, другими словами, никакой конвергентности), уже в древности «пробежала по кругу» всех возможных (смежных и диаметрально противоположных) подходов к решению проблемы Истины.

Нетрудно заметить, что все рассмотренные выше концепции основаны на постулатах, вере в некоторые очевидные для творцов этих концепций принципы.

В научно-философском знании это онтологизация языка и мышления; отрицание возможности достоверного познания и сколько-нибудь близкого приближения к Истине (от античного скептицизма к неопозитивизму ХХ в.); вера в универсальность и достоверность эмпирических источников постижения Истины (от античного материализма к эмпиризму Бэкона и далее к диалектическому материализму с критерием истины «практика»); представление Истины как знания, утверждающего ценность человеческой жизни, «по ту сторону» от проблем познания мироздания как такового; введение «суррогатных» истин «по договоренности» (конвенционализм) или как соответствия достижению утилитарных целей (прагматизм) и т.д.

 

Какие безусловные истины доступны человеку?

В целом можно выделить два рода основ для убежденности человека в истинности чего-либо.

Есть истина разума, интеллекта — осознание или рефлексия чего-либо с убеждением, что это истинно. Как правило, истина разума относится к утверждениям о достаточно абстрактных предметах суждений, в их числе сознание, бытие, субстанция, материя, пространство.

Есть истина чувства — наше душевное состояние, совершенно не нуждающееся в доказательствах, что оно есть. Как правило, истина чувства относится к утверждениям о конкретных экзистенциальных состояниях: любовь, красота, боль, ожидание, тоска, страх.

Можно также говорить об интуитивном чувстве истины, когда без рациональных оснований мы убеждены в чем-то. Если о каком-либо предмете можно высказать утверждения на основании истины разума и истины чувства, то можно говорить об истине, не вызывающей для человека сомнений, т.е. о безусловной истине. Следовательно, истина — это тождественность переживания его осознанию (рефлексии). Все чувства, все экзистенциальные состояния таковы и относятся к истине. Мы осознаем такие состояния (чувства), как тоска, боль, грусть, любовь, ненависть, красота, гармония, ревность; все они есть истина для человека.

Таким образом, мир в нас, наш экзистенциальный мир познаваем, более того, он дан нам в непосредственном созерцании, в тождественности переживания и его осознания. Эти безусловно истинные знания составляют опору всех дальнейших интеллектуальных конструкций, всех философских систем («идолов театра», по Ф. Бэкону), которые основаны на таком человеческом чувстве, как убеждение.

 

Истина и философская мысль ХХ века

В истории философии ХХ в. мы видим уже преимущественно интерпретацию и детализацию известных подходов. Эти псевдоновые подходы (часто восхваляемые научно-философским сообществом) содержат, как правило, замаскированные в иную словесную оболочку положения и идеи, репродуцирующие предшествующие учения и изоморфные им по идеям и логической структуре. Многие примеры в отношении ко всей истории философии проанализированы выше, в частности в разделе о философии Гуссерля и Хайдеггера.

Замечу, Кант был критичен и скромен, он назвал свои работы «критиками», поскольку специально оговорился, что философия пока еще не наука, в том числе и его философия. Гегель без обиняков назвал свой основной труд «Наука логики». Он, конечно, знал о позиции Канта по этому вопросу и, думаю, специально, в силу амбициозности использовал в названии своего труда слово «наука», показав тем самым «подвижку» по отношению к трудам Канта. Также и Гуссерль, как уже было отмечено, создал по его декларациям «философию как строгую науку», в которой, по сути, строгости не более, а может быть, и менее, чем в другой философской системе. О Хайдеггере я уже также высказался ранее.

С позиции принципиальной стороны обсуждаемой нами проблемы «Что есть истина?» не представляет большого интереса сформулированный в ХХ в. так называемый «принцип когерентности». Принцип когерентности — это просто неформальная процедура отнесения того или иного знания к критерию истинного знания по определению, принятому в «авторитетной» системе знания. Мы также не разделяем мнения о «принципе конвергентности», заключающегося в том, что «факт конвергентности (сближение, приближение знаний к какой-то одной системе, “доказавшей свою пригодность”. — В.К.) представляет собой серьезную, не подлежащую сомнению гарантию возможности реальной объективной действительности нашего познания природы» [Энциклопедия, 1994, с.218].

Факт приближения знаний к какой-то одной системе знания еще не есть однозначное свидетельство объективного знания. С позиции, например, Канта можно было бы сказать, что знания приближаются не к истинной системе знания (в смысле знаний о мире таком, каков он есть), а к совершенной упорядоченности наших априорных форм чувственности и рациональных познавательных форм.

Что же касается проблемы обоснования источников истинного знания, то даже приняв принцип конвергентности, мы видим, что научно-философские представления об источниках истинного знания не сближаются с какой-либо одной системой и не редуцируются к ней. Другими словами, «истинное знание об источниках и основах истинного знания» не находит обоснования с точки зрения принципа конвергентности, в том числе и сам этот принцип.

Я уже не раз обсуждал вопрос об отношении проблемы истины к логике. Вернусь к нему еще раз. В философии ХХ в. в лице западного позитивизма и так называемой аналитической философии вопрос об истине сведен до тривиальности. Когда Тарский утверждает, что «высказывание “снег белый” истинно тогда и только тогда, когда снег белый» или вслед за ним Поппер повторяет, что «утверждение Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15, соответствует фактам, если, и только если Смит вошел в ломбард чуть позже 10.15», — это просто определение истины, содержащееся в традиционной проблеме корреспонденции: истинное знание — это знание, соответствующее миру такому, каков он есть на самом деле. Другими словами, эти выражения говорят нам, что за истину в посылках логических выводов нужно брать истину. При этом мы никоим образом не приближаемся к решению проблемы «Что есть истина?» в смысле выяснения путей получения истинного знания и критериев различения истины и заблуждения.

В целом можно сказать, что в философии ХХ в. не сложилось направлений, в которых можно было бы найти что-либо новое в вопросе об Истине. К этому могут быть отнесены все течения с приставкой «нео», а также течения, перешедшие из прошлого, — такие как диалектический материализм, позитивизм, персонализм. В позитивизме, герменевтике, структурализме создаются положения, значимые преимущественно не столько для общефилософского знания, сколько для методологии конкретных областей знания. В смысле новизны, пожалуй, наиболее свежие (новые и свежие, но не обязательно предпочтительнее уже известных) мысли о проблеме Истины можно найти в экзистенциализме, хотя и в этом философском течении ХХ в. продолжена традиция, оформившаяся в ХIХ в. Об этом я, впрочем, уже говорил.

Я не анализирую здесь критерии истинности (точнее, достоверности) знания в конкретных сферах научной деятельности, поскольку они лишь косвенно относятся к философской проблеме «Что есть истина?». Замечу только, что все без исключения области научного знания в конечном итоге основаны на вере в исходные принципы и постулаты, т.е. не имеют обоснованных ab initio критериев достоверности знания (см. об этом, например, [Курашов, 1992; 1992а, 1993, 1995]).

В целом можно сказать, что в отношении к конкретным наукам философская проблема истинного знания переходит в методологическую проблему достоверного знания или даже в проблему большей или меньшей инструментально-операциональной эффективности функционирования того или иного знания в соответствующей конкретной области науки, техники, технологии. Но это уже предмет отдельного рассмотрения.

 

О доказательствах вообще
и обоснованности философских учений

В этой части я сделаю существенное замечание: строгих доказательств не может быть в принципе. Без развернутого текста приведу ниже ряд своих высказываний, которые помещены в конце книги в разделе «Философские и житейские максимы и мудрости».

● Любая система научного знания покоится в конечном итоге на убеждениях, на вере в какие-то постулаты.

● Доказательство — это одна из форм установления единых правил игры в устойчивой системе заблуждений.

● Доказательство — это научный способ убеждения кого-либо в чем-либо на основании далеко спрятанных недоказуемых положений, или постулатов. То есть, строго говоря, строгих доказательств не существует.

В связи со сказанным возникает вопрос: стоит ли философу аргументировать свою точку зрения, доказывать свое учение, если в ходе аргументации и доказательств обязательно включаются бездоказательные постулаты или безосновательные связи и следствия в ходе умозаключений? Может быть, ему следует воздерживаться от суждений, т.е. совершать эпохе, что рекомендовали античные скептики? Может быть, философу можно выражаться как угодно и о чем угодно, что рекомендуют современные постмодернисты?

Уверен, что склониться нужно в пользу стремления философа к обоснованности и доказательности своего учения. Конечно, все философы грешат тем, что провозглашают основные положения своих философских доктрин в форме всеобщности и необходимости; все философы убеждены, что они в этом правы; но мы, благодаря критическому взгляду со стороны, знаем, что все они страдают максимализмом и поэтому всегда преувеличивают эпистемологический статус своего учения. При этом все же чем больше аргументов и серьезных попыток доказать содержится в философской работе, тем больше объективная вероятность истинности данной работы и соответственно тем больше будет число сторонников данного учения в научно-философском сообществе.

 

Извечность поисков истины

Стоит только удивляться, при взгляде на историю философии, что подавляющее большинство философов смело строят свои системы, с искренним убеждением в доступности им истины в последней инстанции (кстати сказать, эта черта могла бы стать весьма интересной темой для обсуждения обобщенного психологического портрета философа).

Откуда такая убежденность у Платона и Аристотеля, Декарта и Бэкона, Гегеля и Шопенгауэра, Ницше и Гуссерля?! Только Кант со своим критическим подходом ввел понятие о «синтетических суждениях a priori» как составляющих человеческого знания, не претендующих на выражение предельных, или метафизических, Истин; и главное, он поставил вопрос о границах человеческого познания мира. Скорее всего, именно в этом секрет его исключительно высокой значимости и соответственно неизменно высокой цитируемости.

Итак, как видно из вышесказанного, различные мыслители пытались решить неразрешимую для философии проблему «Что есть истина?», вводя в исходные принципы своих учений различные постулаты. То есть, строго говоря, они не решали проблему Истины, а подменяли ее решение тем или иным вариантом веры в те или иные познавательные принципы на основе некоторых предпочтений, склонностей, убеждений, пристрастий и т.п.

Если же говорить о предпочтениях (коль скоро нет и не может быть строго обоснованных оснований для выбора), то, пожалуй, варианты объективного идеализма представляются наиболее внутренне непротиворечивыми, да к тому же традиция онтологизации Слова (Логоса), пожалуй, доминирует в истории философской мысли по числу ее сторонников. Причем в настоящее время эта традиция находит новое продолжение в связи с осмыслением проблем природы информации и ее объективного онтологического статуса.

В поисках Истины мы всегда опираемся на то, что есть в нашем сознании. Наши чувства, например, не есть «вещи сами по себе», они даны нам непосредственно, и в нашем сознании мысль о них тождественна их переживанию. Проблема истины знания имеет место только для мысли в случае, если делается посылка о внешнем или внутреннем мире, не входящем в сферу сознания. Отсюда возникает проблема самопознания — «познай самого себя!» и проблема познания мира вне нас — «вещей самих по себе». Возможность полного обоснования истинности любого знания о вещах, находящихся вне нашего сознания, есть миф ренессансной науки, происхождение которого связано с верой в достижение идеала объективного знания.

Любая система научного знания покоится в конечном итоге на убеждениях, на вере в какие-то постулаты. Наука, действительно, позитивна по отношению к миропониманию. Она основана не на истинном знании, а на систематизации эмпирических данных и системе рационализированных основополагающих убеждений (принципов, постулатов, установок). Философия позитивизма так же близка к истине (точнее говоря, так же далека от истины), как и вся позитивная ренессансная наука (как и наука настоящего времени). Наука не может претендовать на постижение истины, поскольку в ней не решается познавательная проблема принципа корреспонденции; она только вырабатывает знание, которое отбирается по двум основным требованиям: эмпирической проверяемости и логической непротиворечивости.

Принятие человеком какого-либо утверждения как истинного есть его личное убеждение в этом утверждении, а не соответствие утверждения онтологическому или гносео-логическому критериям истины. В конечном итоге, что бы мы ни говорили об истине, человек принимает за истину то, что принимает за истину; т.е. то, что ему лично представляется убедительным; то, в чем он не сомневается; а несомненное для одного, для другого может быть более чем сомнительно. Переживание того, что представляется личности безусловно верным, вопрос убеждений, вопрос внутренних (в том числе и неосознаваемых) критериев убедительности. Это вопрос в первую очередь личный и лишь во вторую — коллективный.

Следовательно, каждый человек будет принимать за истину то, что входит в сферу его убеждений. Например, если он религиозный человек, истинно все, что входит в священную догматику его конфессии. Убежденность в чем-то — вопрос субъективно-психологический. Другое дело, какие рациональные и эмпирические объяснения дает человек своим убеждениям. Убеждения человека определяются его натурой, его характером, его традициями и культурным окружением, ситуационным душевным состоянием, а также авторитетом лиц, несущих ему «свет истины», их психолого-гипнотическими, риторическими приемами. Здесь уместно привести слова Сенеки: «...место истины занимает для нас заблуждение, едва оно станет всеобщим» [Сенека, 1986, с.383]. Эта мысль напоминает нам осаждающих разум «идолов площади» Ф.Бэкона и описание коллективных заблуждений у Э.Фромма в его работе «Бегство от свободы».

Как бы мы ни размышляли об Истине, какие бы аргументы ни приводили для себя или для других, в конечном итоге решение всегда исключительно субъективно, исключительно лично. Конечный результат любых эмпирических, логических, умозрительных и т.п. аргументов — это наше состояние, когда мы говорим: «Да, это истинно», «Да, это я принимаю за истину», «Да, я в это верю», «Да, я в этом убежден». Другими словами, истинно для нас то, во что мы верим, в чем мы убеждены. А это, конечно, вопрос субъективно-психологический, это в конечном итоге вопрос состояния нашей души, а не вопрос интеллектуально-логический. Совпадение субъективной истины, т.е. истины, которая нужна человеческой душе, с онтологической, т.е. объективной, истиной возможно только при верности онтологии, в которой истина имеет высшие этические измерения. В сфере философии это, например, онтология Платона, в которой в истинном мире идей высшая идея — «Благо». В сфере религиозного мировоззрения истина — это Всеблагий Бог. Можно предположить другие онтологии, в рамках которых будут истинными знания, ненужные человеку. Так, например, один из героев Достоевского предположил, что истиной, о которой так много говорят, может быть чулан, в котором тараканы ползают. В этом случае, конечно, для человека лучше пребывать в заблуждении.

Убежденность наша в истинности чего-то в наибольшей степени проистекает через восприятие чуда. Поэтому чудесное воскресение Иисуса Христа убедило многих в истинности его учения. Нам, конечно, труднее, чем Фоме Неверующему, верить в это чудо, но все исторические свидетельства, подвижничество апостолов, их мученичество и мученичество многих приверженцев убеждают нас в истинности текстов «Нового Завета». По этому поводу в христианской литературе говорится: «Мученичество есть высшее свидетельство об истине веры; оно означает свидетельство до смерти. Мученик свидетельствует о Христе умершем и воскресшем, с Которым он соединен любовью. Он свидетельствует об истине веры и христианского учения. Он принимает насильственную смерть» [Катехизис, 1997, с.583]. Другое безусловное чудо, известное нам, — это «Новый Завет», небольшой текст которого проник во всю человеческую историю, во всю культуру. Это, безусловно чудо, и по силе влияния «Нового Завета» на жизнь человечества с ним не сравнится ни один философский трактат, ни одно литературное произведение. Все известные гении, кроме некоторых гордецов, не претендовали на создание чего-либо более проникновенного, чем Священное Писание.

Вне сферы человеческого познания, называемой здесь для краткости научно-философской, есть и дополнительные подходы к решению проблемы истины, которые основаны на предположении о том, что человеческое знание о мире приобретается не только в области научно-философской, рационалистско-эмпиристской парадигмы познания мира, но и имеет дополнительные источники: априорные и трансцендентные знания, а также откровения.

Существование таких источников истинного знания можно подвергнуть сомнению, но невозможно опровергнуть. Отсюда вывод: вечная проблема «Что есть истина?» в принципе неразрешима для человека, хотя, может быть (и скорее всего это так), человек по природе обладает источниками истинного знания, но сам не знает, какими именно. Надежда и Вера в возможность обладания человеком хотя бы элементами конечной истины, Истины с большой буквы, сохраняется как раз потому, что проблема «Что есть истина?» никогда не будет решена окончательно.

Познание мира состоит не столько в получении нового знания — мы его получаем каждый день во всех сферах человеческой деятельности, — сколько в его систематизации и придании знанию характера всеобщности. Конфуций говорил, что он повторяет старое и не создает нового, а Декарт замечал, что всякую новую свою идею он находил созвучной идеям мыслителей древности.

В современном научно-философском знании также важнее задача систематизации и критического анализа извест-ных философских систем, задача «отделения зерен от плевел», нежели неугомонное «умножение сущностей» по заполнению уже заполненных лакун. «Всему свое время, — говорил Екклезиаст, — время разбрасывать камни, и время собирать камни» [Еккл. 3,1 и 3,5]. Думаю, все философские системы в отношении к проблеме Истины можно назвать синоптическими, но именно по отношению к проблеме как организующему началу, а не по отношению к Истине как знанию сущности вещей.