Глава 6. В.Куайн. “Онтологическая относительность”
Введение: логические операции со значениями,
конечно, проще философского постижения смыслов

В свое время Фреге ясно различал понятие значения и смысла слова на примере слов “утренняя звезда” и “вечерняя звезда”, где неодинаковые смыслы словосочетаний обозначают один и тот же объект — планету Венера. Тем не менее, в западной философии позитивистского и аналитического направления (в силу редукции осмысленного знания к одним только значениям, к так называемым “фактам” и к логическим конструкциям, построенным на суждениях голого эмпиризма) утверждается, что смысл имеют только слова с эмпирически подтверждаемым значением. Иначе говоря, в этих подходах смысл слова подменяется его значением, а действительный смысл, скрытый за значением в индивидуальном восприятии человеком того или иного слова, называется бессмыслицей.

Такой упрощенческий подход, порожденный ранним позитивизмом, а далее Расселом, Витгенштейном и последователями, конечно, освободил многих западных философов от сложностей традиционной философии, пытающейся проникнуть в индивидуальный ментальный мир человека и в метафизический мир вне человека.

Ученые этого направления зарядились большим запасом снобизма по отношению к традиционной философии и к метафизике в частности. Вполне понятно, что чем проще и беднее содержание схемы мира, тем легче в нее все вместить. Скажите, что все в мире либо квадратное, либо неквадратное, и с точки зрения такой концепции мы прекрасно и просто классифицируем все в мире. Логика не богата возможностями в отношении к познанию многообразия мира. Логика суха — она оперирует объемами понятий (т.е. универсумом их значений), а не смыслами, поэтому ей легко препарировать мир на бессодержательные фрагменты.

 

Философско-методологические принципы Куайна

Свое философское кредо В.Куайн выражает так: “Философски я был связан с Дьюи через натурализм... Вместе с Дьюи я считал, что знание, разум и значение суть части того мира, с которым они имеют дело, и что они должны изучаться в том же эмпирическом духе, который оживляет естественные науки. Для первой философии места нет (курсив мой — В.К.).

Когда философ натуралистического склада обращается к философии духа, он обязан говорить о языке. Значения суть значения языка. Язык же является социальным искусством, которым мы овладеваем целиком и полностью (откуда такая уверенность? — В.К.) на основании явного поведения других людей при общественно распознаваемых обстоятельствах” [Куайн, 1996, с.40]. не буду вдаваться в спор с альтернативным тезисом, что далеко не только “эмпирический дух” оживляет естественные науки, но и метафизический дух так же, не буду также повторять аргументы против сведения духовного к языку, а значений языка — к поведению людей (обо всем этом достаточно сказано в других разделах книги), а перейду к анализу основного содержания последующего текста.

Куайн солидаризуется с тезисом Дьюи, что не существует какого-либо личного языка и со сходным тезисом Витгенштейна: “Язык — это специфический модус взаимодействия по крайней мере двух единиц бытия — говорящего и слушающего...…” [Куайн, 1996, с.41].

Выскажу замечание. Язык — это, конечно, средство общения как минимум двоих, но не только. Существует и индивидуальный язык. люди общаются, “перебрасываясь” значениями слов и некоторыми общечеловеческими смыслами, но индивидуальные смыслы слов остаются в сфере ментальности каждого индивидуума. Я могу, например, твердо договориться с кем-то о значении слова “кролик” и, возможно, многих смыслах, с этим словом связанных, но в моем языке и языке собеседника будут содержаться и невыразимые смыслы, определяемые уникальной личной жизнью каждого (у одного был любимый домашний кролик, у другого — нет, один видел серых кроликов, а другой белых, один интересуется животными, а другой нет и т.п.). Следовательно, существует и индивидуальный, невыразимый для другого монологический язык.

Куайн, как видно, является чистым бихевиористом-эмпиристом, и не удивительна поэтому категоричность его характеристики менталистов: “Семантика будет страдать от пагубного ментализма, пока мы рассматриваем семантику человека как что-то, определяемое в уме человека, за пределами того, что может быть явно показано в его поведении” [Куайн, 1996, с.41].

Приведу в дополнение к сказанному критическую оценку С.Т.Тулмина концепции “онтологической относительности” Куайна: “Весьма немногие современные логики пытались согласовать свою позицию с центральным различением между формальными (или “логическими”) сообра- жениями, релевантными в данной теоретической системе, и неформальными (или “диалектическими”) соображениями, релевантными в последовательности теорий. Например, Уиллард ван Ормен Куайн обращается с этим различением по-своему, ограничивая “логическое” формаль- ными отношениями в данной системе понятий и предложений: в тот момент, когда он начинает рассматривать, например, как мы оправдываем замену одного набора терминов или понятий другим, он оставляет математические идиомы символической логики ради прагматических идиом целесообразности. Например, какие “сущности” мы примем в своем объяснении мира, зависит от того, какой формальный язык мы решим применить для его описания (в этом смысле мы обречены на “онтологический релятивизм”), но к своему наилучшему выбору мы никогда не приходим только на “логических основаниях”, т.е. путем формального вывода. Он может быть оправдан только неформально, в утилитарных терминах, на основании экономии, простоты и удобства. Однако, как известно каждому историку идей, этот прагматический подход к концептуальным изменениям в лучшем случае является уступкой грубому упрощению сложного хода познания” [Тулмин, 1984, с.78—79].

 

Критическое осмысление аргументов Куайна

В названной работе Куайн разбирает проблему соответствия при переводе с одного языка на другой (в конкретном его примере — это туземный и английский языки, но это не суть важно) высказываний существования объектов путем остенсивных определений (определений путем указания на предмет пальцем). Такой сюжет Куайн разбирает для обоснования своей концепции онтологической относительности — концепции, согласно которой невозможно привести в однозначное соответствие высказывания существования объектов в разных языках.

Первое, что нужно отметить как критическое замечание, — это то, что Куайн ограничивает возможности такого перевода по сути единичной ситуативной схемой. Схема такова. Некий англоязычный лингвист, не знающий туземного языка, наблюдает за туземцем. Туземец показывает на кролика и говорит гавагаи. Какое значение может придать этому слову англоязычный лингвист по версии Куайна? Оказывается, лингвист может только предполагать варианты значения — это и есть аргумент в пользу онтологической относительности.

Так, Куайн пишет в этой связи: “...…целый кролик наличествует тогда и только тогда, когда наличествует какая-либо его неотделимая часть, и тогда и только тогда, когда наличествует ситуация “появление кролика в поле зрения в данный момент времени”. Если бы мы поинтересовались, переводится ли туземное выражение «гавагаи” как “кролик”, или как “неотделимая часть кролика”, или как “появление кролика в поле зрения”, мы никогда не смогли бы решить вопрос путем остенсии (простого указания пальцем), то есть просто испытующе повторяя выражение “гавагаи”, чтобы получить согласие или несогласие туземца, каждый раз подбирая к этому выражению тот или другой имеющийся в наличии стимул” [Куайн, 1996, с.43].

Далее Куайн призывает не заботиться о достоверной идентификации значения туземного слова гавагаи, так как если даже мы и примем точно неустановленное соответствие условно соответствующим, “гавагаи” — это “кролик”. Мы не найдем формальных противоречий в переводе. Это есть онтологическая относительность. Для подтверждения этого Куайн “вводит в роль” лингвиста с хорошим здравым смыслом: “Лингвисту, проводящему полевые исследования, конечно, хватило бы здравого смысла, чтобы поставить знак равенства между “гавагаи” и “кролик”, вынося за пределы практики такие изощренные альтернативы (курсив мой — В.К.), как “неотделимая часть кролика” и “появление кролика в поле зрения в данный момент времени” [Куайн, 1996, с.46].

Для меня лингвист в искусственном сюжете Куайна — на редкость незадачливый и ограниченный субъект, больше похожий на обывателя, чем на ученого языковеда. Здравый смысл больше пристало культивировать обывателю, а для профессионального лингвиста названные Куайном “изощренные альтернативы” покажутся не особо изощренными, а вполне обычными.

Действительно, вся онтологическая относительность быстро превратится в онтологическую абсолютность, если мы на место образа “лингвиста” — невольного апологета концепции Куайна — поставим обыкновенного профессионального лингвиста. Он быстро поймает кролика за уши и спрячет его от глаз туземца за спину. Если при этом туземец (что вполне возможно даже без обращения к туземцу) будет показывать на лингвиста и по-прежнему твердить свое гавагаи, то наш лингвист сразу исключит из значения слова гавагаи “находиться в поле зрения”. Далее, он вытащит кролика из-за спины на обозрение туземца и ткнет пальцем в голову, а затем в туловище. Если, например, туземец в первом случае произнесет гавагаи, а во втором — совсем другое слово, то наш лингвист предположит, что гавагаи — это не кролик в целом, а голова кролика или “неотделяемая часть кролика”. Думаю, продолжать не стоит.

Таким образом, с “онтологической относительностью” профессиональный лингвист быстро покончит.

Другое дело, ментальность каждого отдельного человека и его личный язык (существование которого не признает Куайн) — здесь действительно невозможно договориться до полного понимания нюансов индивидуальных смыслов. Но это уже не относится к теме онтологической относительности, которую Куайн связывает с показательным примером выявления значений слов незнакомого языка по поведению общающихся людей, сводящегося, главным образом, к указанию пальцем.