Глава 3. М.Полани. “Личностное знание”

Основная специальность М.Полани — физическая химия, т.е. это ученый, знающий науку изнутри. В предисловии к русскому изданию В.Лекторский характеризует М.Полани как “одного из основоположников исторического направления в англо-американской философии науки постпозитивистской ориентации”, который выступает против элиминации “метафизических проблем” [Полани, 1985, с.5]; и что он вводит в оборот понятие “научное сообщество” и концепцию “неявного знания”, что позднее было использовано Т.Куном [там же, с.5].

 

Ключевое понятие
“эпистемологическая страстность”

Обратимся к контексту названного труда Полани. Его концепция ясно охарактеризована в Предисловии, где он пишет: “Прежде всего я отказался от идеала научной беспристрастности. В точных науках этот ложный идеал (курсив мой — В.К.), пожалуй, не приносит большого вреда, поскольку там ученые нередко им пренебрегают. Но, как я постараюсь показать, в биологии, психологии и социологии его влияние оказывается разрушительным, искажающим все наше мировоззрение даже за границами собственно науки. Я хочу предложить иной идеал знания” [Полани, 1985, с.18].

В силу этой позиции для Полани “истина” — это личностная категория, относящаяся к убеждениям каждого конкретного человека: “Человек рационален только в той мере, в какой истинны концепции, к которым он привязан. Употребление слова “истина” в предыдущей фразе есть часть процесса переопределения значения истины с целью сделать его более истинным в его собственном модифицированном смысле. Мы можем сжигать ведьм в том случае, если верим в их существование; будем строить церкви только в том случае, если верим в бога” [Полани, 1985, с.165].

Что касается проблемы сознания, то Полани так определяет свою концепцию: “Главным ключом для пересмотра этого понятия (понятия “знание”. — В.К.) стали для меня открытия гештальтпсихологии. Я хочу по-своему развить применение понятия “гештальт”. Для меня знание — это активное постижение познаваемых вещей, действие, требующее особого искусства” [там же, с.18].

Для Полани “личностное знание” — это сплав личного, т.е. субъективного, и объективного. Концепция Полани, относимая к принципам познавательной деятельности вообще, применяется им как методологический подход и для его исследования знания, поскольку его труд так же есть выработка знания, в данном случае о самом знании: “ Личностное знание — это интеллектуальная самоотдача, поэтому в его претензии на истинность имеется определенная доля риска. Объективное знание такого рода может содержать лишь утверждения, для которых не исключена возможность оказаться ложными. Все утверждения, которые вы найдете в этой книге, — это мои личные свершения, плоды моей интеллектуальной самоотдачи. Они претендуют на это, и только на это” [там же, с.19]. Сразу скажу, что если мы примем подход Полани, то и все остальные научно-философские труды, включая, конечно, и труды философов науки, будут также сплавом субъективного и объективного, “плодами интеллектуальной самоотдачи” авторов.

Основную идею Полани можно представить одной короткой его фразой: “…...будучи человеческими существами, мы неизбежно вынуждены смотреть на Вселенную из того центра, что находится внутри нас, и говорить о ней в терминах человеческого языка, сформированного насущными потребностями человеческого общения. Всякая попытка полностью исключить человеческую перспективу из нашей картины мира неминуемо ведет к бессмыслице” [Полани, 1985, с.20].

А также: “Мы отказались от грубого антропоцентризма наших чувств в пользу более честолюбивого антропоцентризма нашего разума” [там же, с.22].

Преемственность рассмотрения Вселенной с математической точки зрения на предмет познания гармонии ее устройства Полани выстраивает по такой линии имен и школ:

Пифагор и пифагорейцы (они рассматривали числа как первичную субстанцию всех вещей и процессов);

Коперник (он считал, что Вселенную следует рассматривать как систему простых математических соотношений: “Возрождение Коперником астрономической теории было сознательным возвратом к пифагорейской традиции (здесь, видимо, имеется в виду рассмотрение мира как всеобщей гармонии, определяемой числовыми соотношениями. — В.К.) спустя два тысячелетия после Пифагора” [Полани, 1985, с.25]);

Кеплер (который экстатически узрел, что Солнце является центром космоса и постигает небесную музыку; Полани здесь особо подчеркивает, что Кеплер шел по верному пути страстного личностного знания, а не по “образцу ложного идеала объективности” [там же, с.26]);

Галилей (который ввел математическое описание в динамике “для анализа земных событий, а в отношении небесных движений он по-прежнему придерживался пифагорейской точки зрения: книга природы написана языком геометрии” [там же, с.26];

Декарт (с его упованием на универсальную математику и принцип построения научных теорий на основе умозрения ясных идей [там же, с.27].

С другой стороны, Полани выделяет отличную от пифагорейского мистицизма традицию, идущую от ионийской философии и Демокрита, примечательной особенностью которой было включение в рассмотрение “вещей всякого рода, в том числе и несовершенных” [Полани, 1985, с.27].

Переход от пифагорейского к ионийскому пониманию теоретического знания, который возобладал в науке на рубеже XVII—XVIII веков, определил, по убеждению Полани, серьезные последствия: “Теория более не рассматривается как открытие совершенства, созерцание гармонии творения. В механике Ньютона механический субстрат Вселенной подчиняется дифференциальным уравнениям, которые не содержат никаких числовых закономерностей или геометрической симметрии” [Полани, 1985, с.28].

Обращаясь к вышеприведенной цитате, заметим, насколько тенденциозно ученые вкладывают в свои концепции различные эпизоды развития науки! Видимо, Полани не читал “Математических начал натуральной философии” Ньютона, где Ньютон ясно провозглашает, что его открытия показывают еще раз, насколько гармоничен мир, что невозможно без Творца. Кроме того, Полани просто не видит другой гармонии, кроме геометрической симметрии или математических пропорций, но ведь механика Ньютона симметрична, например, относительно обращения вектора времени, кроме того, она представляет гармоничный мир, весь укладывающийся в “абсолютные пространство и время”.

В целом же выделенные Полани тенденции с различными образами Вселенной и типами представления ее в научном знании выглядят убедительно. Традиция ионийской философии в конечном итоге привела к резкому понижению статуса научной теории: “К концу XIX в. возникла новая философия — позитивизм, которая отрицала всякие притязания физических научных теорий на рациональность; эти притязания были объявлены метафизикой и мистикой. Первоначальное и вместе с этим наиболее сильное и влиятельное развитие этой идеи было дано в работах Эрнста Маха (в терминах “первоначальное” нужно говорить об Огюсте Конте и Давиде Юме. — В.К.) , который, опубликовав в 1883 г. книгу “Механика”, основал венскую школу позитивизма. Научная теория, по Маху, — это просто суммирование опыта ради удобства” [Полани, 1985, с.28—29].

Из сказанного выше концепция и ход дискурса Полани вполне ясны, они могут быть выражены в следующие тезисах:

1) научное знание всегда является “личностным знанием”, в какой бы форме его ни представляли;

2) идеал без личностного и соответственно бесстрастного знания, т.е. идеал объективного знания, вреден для познания мира человеком;

3) продуктивная традиция человеческого познания Вселенной на принципах поиска ее красоты и гармонии, идущая от пифагорейцев, сильно подавлена в современной интеллектуальной культуре традицией, идущей от ионийской философии и ознаменовавшейся зарождением и развитием позитивизма в последние два столетия.

Для обоснования своей концепции Полани рассматривает систематические погрешности в научном знании, различает вероятностные суждения и вероятность суждения (последнее характеризует степень личной убежденности). Он утверждает, что природа языка, в том числе и научного, неотъемлема от субъективности: “Если язык должен служить для обозначения речи, ему должна быть свойственна способность отражать тот факт, что мы никогда ничего не произносим бесстрастно” [Полани, 1985, с.53]; а также то, что “формализация вряд ли может пойти чересчур далеко, если мы с самого начала не признаем, что она должна остаться в пределах области личных суждений. Попытки формализовать процесс индуктивного умозаключения терпят неудачу вследствие того, что не учитывается именно это обстоятельство” [там же, с.56].

Полани приводит интересный пример для демонстрации неосознаваемого нами неявного личностного знания. В вольном кратком пересказе он таков. Мы заходим в сад и видим хаотически, внешне неорганизованно разбросанные камешки. Мы можем подсчитать, какова вероятность именно такого случайного расположения. Если мы заходим в этот же сад и видим надпись “Добро пожаловать в Уэльс”, которая состоит из тех же самых камешков, нам даже в голову не придет, что эта надпись может просто случайно состоять из этих камешков, мы обязательно будем считать, что она кем-то сложена. Но ведь априорная вероятность первой и второй картины расположения камешков, как ясно следует из теории вероятностей, одна и та же! Разница только в наших личных неявных допущениях, которые определяются не объективной картиной расположения камешков, а нашей субъективностью.

В связи с этим Полани переходит к рассмотрению проблемы возникновения упорядоченности во Вселенной, например, нас — людей, и критически оценивает эволюционную теорию естественного отбора: “Сказать, что это (появление во Вселенной людей и других живых существ. — В.К.) результат естественного отбора — значит ничего не сказать. Естественный отбор объясняет только, почему вымирали неприспособленные особи, но ничего не говорит о том, как вообще появились любые живые существа — будь то приспособленные или неприспособленные. Такое решение этой проблемы напоминает следующий метод поимки льва: поймать двух львов и одного отпустить”. Для обоснования своей концепции Полани рассматривает систематические погрешности в научном знании, различает вероятностные суждения и вероятность суждения (последнее характеризует степень личной убежденности). Он утверждает, что природа языка, в том числе и научного, неотъемлема от субъективности: “Если язык должен служить для обозначения речи, ему должна быть свойственна способность отражать тот факт, что мы никогда ничего не произносим бесстрастно” [Полани, 1985, с.53]; а также то, что “формализация вряд ли может пойти чересчур далеко, если мы с самого начала не признаем, что она должна остаться в пределах области личных суждений. Попытки формализовать процесс индуктивного умозаключения терпят неудачу вследствие того, что не учитывается именно это обстоятельство” [там же, с.63].

Особое внимание Полани уделяет невыразимому, или неявному знанию. Такое знание присутствует в искусстве любой сферы человеческой практики, в том числе и в науке: “Искусство, процедуры которого остаются скрытыми, нельзя передать с помощью предписаний, ибо таковых не существует. Оно может передаваться только посредством личного примера от учителя к ученику” [Полани, 1985, с.86]. К этому он добавляет: “Наблюдая учителя и стремясь превзойти его, ученик бессознательно осваивает нормы искусства, включая и те, которые неизвестны самому учителю” [там же, с.87]. Полани высказывает в этом контексте принципиально важную мысль, хотя давно известную, но дополнительно им обоснованную в рамках понятия “неявное знание”, что “искусство, которое не практикуется в течение жизни одного поколения, оказывается безвозвратно утраченным” [там же, с.87].

 

Культурологический аспект

Свою концепцию Полани переносит и на важный вопрос, относящийся к проблеме теории и истории интеллектуальной культуры и культуры в целом: “Неявные силы, присущие нашей личности, определяют ее приверженность определенной культуре, в рамках которой происходит наше интеллектуальное, художественное, гражданское и духовное становление. Артикулированная жизнь разума человека — это его вклад в жизнь Вселенной, создав символические формы, человек положил начало мышлению и обеспечил условия его непрерывности” [Полани, 1985, с.275]. И далее он пишет: “Критическое мышление, которое сегодня приблизилось к своему концу, было, по-видимому, наиболее плодотворной линией развития человеческого разума. Последние четыре или пять столетий, на протяжении которых был постепенно разрушен весь космос средневековья, принесли интеллектуальные и моральные плоды, которых не знал ни один сравнимый по длительности период человеческой истории. Пламя, создавшее этот накал, питалось христианским наследием, а кислородом в этом процессе служил греческий рационализм; когда это топливо подошло к концу, стала догорать сама критическая система” [там же, с.277].

 

Полани в сообществе ученых:
преемственность и влияние

Полани во многих фрагментах своего труда обстоятельно разрабатывает проблему холизма в человеческом знании и тем самым дает основоположения многим последующим работам по этой проблеме.

В концепции “личностного знания” Полани нетрудно увидеть сходимость с концепцией “жизненного мира” Гуссерля, а в целом, я уверен, есть основания принять обе эти концепции как имеющие смысл и основания, ведь любое знание есть всегда знание не соснового полена, не лешего, но человека. В отношении к проблемам человеческого познания мира программная установка Полани сходна с программной установкой Ницше — Ницше для философии объявил о переоценке всех ценностей и последовательно провел эту переоценку в пользу “очеловечивания” сухого научно-философского знания; сходную программу Полани заявил для науки: “Цель моей книги состоит в том, чтобы показать, что абсолютная объективность, приписываемая обычно точным наукам, принадлежит к разряду заблуждений и ориентирует на ложные идеалы... Имея это в виду, продолжу начатую мной переоценку всех ценностей в науке (курсив мой. — В.К.)” [Полани, 1985, с.40]. Стоит также заметить, что принципиальные установки концепции Куна вполне явно предвосхищены Полани, что видно не только по идеологии работы последнего (историзм и психологизм), но и по вполне конкретным высказываниям, например: “Ученые сплошь и рядом игнорируют данные, несовместимые с принятой системой научного знания, в надежде, что в конечном итоге эти данные окажутся ошибочными или не относящимися к делу” [там же, с.201], или: “Формальные операции, основанные на одной интерпретирующей схеме, не могут доказать какого-либо утверждения тому, кто исходит из другой схемы. Приверженцы первой схемы не смогут даже добиться того, чтобы приверженцы второй их выслушали, поскольку для этого тех надо сначала обучить новому языку, а никто не будет учить новый язык, пока не поверит, что он нечто означает” [Полани, 1985, с.218], а также: “Не может ли дело обстоять так, что процесс ассимиляции новых проблем уже существующей системой (“парадигмой” в терминологии Куна. — В.К.) всего лишь сохраняет науку, в то время как подлинные инновации влекут за собой революционное изменение, посредством которого преобразуется вся структура науки (“парадигма”. — В.К.)?” [там же, с.291].

* * *

В заключение повторю программные идеи Полани его же словами: “Нельзя рассчитывать, что мы примем такого рода теории (теории, обладающие совершенством. — В.К.) без сознательного признания их красоты, которая нас радует, и глубины, которая приводит нас в восторг. В то же время наиболее распространенная сейчас концепция науки, основанная на разделении субъективности и объективности, стремится — и должна стремиться любой ценой — исключить из картины науки это явление страстного, личностного, чисто человеческого создания теорий... …Ибо современный человек избрал в качестве идеала знания такое представление естественной науки, в котором она выглядит как набор утверждений, “объективных” в том смысле, что содержание их целиком и полностью определяется наблюдением, а форма может быть конвенциональной. Чтобы искоренить это представление, имеющее в нашей культуре глубокие корни, следует признать интуицию, внутренне присущую самой природе рациональности, в качестве законной и существенной части научной теории. Поэтому интерпретации, сводящие науку к экономичному описанию фактов, или к конвенциональному языку для записи эмпирических выводов, или к рабочей гипотезе, призванной обеспечить удобство человеческой деятельности, — все они определенно игнорируют рациональную (судя по контексту, органично включающую “личностное знание”. — В.К.) суть науки” [Полани, 1985, с.37—38].

Если выразить основную идею Полани буквально в двух словах, то это будет его словосочетание “эвристическая страстность” [Полани, 1985, с.208].