Глава 3. Филосовские смыслы и национальная ментальносить в русской волшебной сказке

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

А.С.Пушкин

Появилось большое количество работ, авторы которых пытаются выявить русскую (российскую) ментальность и идентичность. Мнения их сильно расходятся. Во многом это связано с тем, что многие авторы опираются в своей аргументации на отдельные исторические факты, отдельные явления государственной и культурной жизни России. Такого отрывочного эмпирического материала недостаточно для познания российской ментальности. Отсюда их излишняя полемичность и противоречивость. В связи с этим с научной точки зрения встает вопрос об эмпирическом материале работ такого направления.

Ментальность можно определить (предельно кратко) как психологическую особенность мышления или, другими словами, тип мышления в части его обусловленности особенностями душевного склада. Можно говорить о ментальности отдельного человека, какого-либо профессионального сообщества, локального гражданского сообщества и т.д., наконец, этноса, народа, нации.

Наилучшим образом душа народа, надо думать, представлена в результатах его коллективного творчества, прошедшего через века и проверенного временем. Фундаментальной эмпирической основой для исследования народной (национальной, этнической) ментальности является его коллективное анонимное творческое самовыражение — фольк-лор. В связи с этим я хочу рассмотреть русские волшебные сказки с философской точки зрения, особенно с точки зрения выражения в них русской (российской) национальной ментальности и идентичности (см. об этом также [Курашов, 1999]).

Методологическая установка данного раздела следующая: 1) народная волшебная сказка — фундаментальный эмпирический материал для понимания народной души, духовных основ нации; 2) в сказке в образно-символической форме («сказка — ложь, да в ней намек...») суть две ипостаси духовной народной жизни — душа и ум, или психика и интеллект — связаны между собой предельно органично; 3) выявляя и систематизируя философские смыслы народной сказки, мы выявляем психологическую особенность мышления народа, т.е. его ментальность.

Для понимания русской ментальности осмысление народных волшебных сказок существенно и потому, если говорить об особенностях русского этноса в категориях глобальных измерений, то у русского народа ментальность, идентичность и духовная устойчивость особенно тесно связаны с тяготением к преданиям «старины глубокой».

Фольклор — мифы и сказки, пословицы и поговорки — выразители и носители природы и духа народа. Шеллинг, более того, полагал, что народ не создает мифы, а «зарождается» одновременно с ними [Шеллинг, 1989]. Сказки — это краткие мифы. Русские волшебные сказки — выразители «русского духа», русской идеи, русского самосознания, русской идентичности, природы русских, сущности русских — все эти понятия близки по смыслу. Как уже было сказано, я хочу рассмотреть именно философский смысл русской волшебной сказки, т.е. этот подход отличается, например, от литературоведческого анализа В.Проппа или культурологического психоанализа Юнга. При этом основное связующее положение существует для всех подходов к осмыслению сказки: сказка — метафорическое выражение народного духа, поэтому и в русской сказке, по словам Пушкина, «Русью пахнет». Это не случайно сказано. Пушкин как гениальный русский национальный поэт и сказочник особо ценил русские народные сказки и сам особо гордился написанными им сказками. Он видел в них выражение русского духа.

Не случайно, а закономерно великие русские писатели обращались к сказке и как читатели, и как сочинители, и как пересказчики. Воспитательное кредо русских писателей ясно высказано В.А.Жуковским. По его словам, он стремился создавать сказки, которые должны представлять «воображению одни светлые образы, чтобы эти образы никакого дурного... впечатления после себя не оставляли...». Можно сказать, это внутренняя цензура. При этом не миновать и обращения к Платону. Платон в диалоге «Государство» видел большое воспитательное значение в изучении мифов, правда, он предлагал подвергать их цензуре и редактированию [Платон, Государство, 377a—379a]. Цензура сама по себе процедура необходимая. Вопрос все тот же: какая цензура? Любая редколлегия по сути и есть цензура. В деле воспитания детей, думаю, и книгоиздательская цензура на уровне государства, по крайней мере рекомендательная, необходима. Народные сказки тем и хороши, что не нуждаются в цензуре — они отобраны самим народом во всем диапазоне его становления и выживания. Приобщение к национальным преданиям должно начинаться с раннего детства при слушании и чтении народных волшебных сказок.

В методологическом плане здесь надо кратко сказать о различии национальных народных и авторских сказок с точки зрения рассмотрения их как эмпирического материала при исследовании душевного склада народа. Волшебные народные сказки, поговорки, пословицы вместе с творениями отдельных гениальных, или «говорящих голосом природы», выразителей души народа — ключ к пониманию национальной идеи, идентичности, ментальности. Повторюсь, буквальный смысл слова «гений» (genius — лат.) — дух и покровитель народа. Пример национального гения — А.С.Пушкин. По уровню одаренности, поэтичности и всем атрибутам гениального поэта А.С.Пушкин находится в первом ряду столпов мировой поэзии, но он не так известен народам мира, как некоторые поэты его уровня, ставшие действительно всемирно известными. Дело в том, что А.С.Пушкин в большей степени гений своего народа, связанный с «преданиями старины глубокой». Как и всякий гений, Пушкин не все осознавал, что творил, но не случайно он так гордился своими сказками и высоко ценил их. Существенно при этом отметить, что национальная душа выражается без замутнений только гениальными представителями народа, а это предполагает сложный этап различения. Поэтому обращаюсь к чистому источнику — русским народным волшебным сказкам.

Рассмотрим русские сказочные сюжеты, где философские смыслы наиболее существенны. В этом разделе моя главная задача состоит и в раскрытии (экспликации) философских смыслов русской сказки, и в выявлении особенностей русской ментальности, а вместе с этим и русской идентичности. Замечу также, что сказка, конечно, создается не за один день, и я не ставлю задачи анализировать, в какие времена были сделаны какие-либо добавления к той или иной сказке. Для меня важно то, что при этом сказка остается целостным выражением духа народа.

Постоянно присутствующая в русских сказках приговорка «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается» подчеркивает не только то, что дело не скоро делается, т.е. дело делается не без усилий и не сразу, но, думаю, в не меньшей степени она внушает мысль о том, что большая мудрость содержится в этом малом сказании — народной волшебной сказке. Другими словами, в сказке подчеркивается: вслушивайся, и в краткой форме ты получишь мудрость для больших и нескорых дел.

 

Вопрошание о смысле жизни

Вопрос о смысле жизни — принципиальный, философский вопрос. Нефилософским он является только для узких ортодоксальных философских традиций, тяготеющих к эмпиризму и скептицизму: позитивизму, неопозитивизму, аналитической философии.

В русских народных волшебных сказках много философской мудрости преимущественно экзистенциального и метафизического свойства. Первый вопрос для русской философии: В чем смысл жизни?

В русских сказках проблема смысла жизни ставится, я бы сказал, в наиболее красивом метафорическом представлении, в ситуации на распутье. Царевич или просто добрый молодец подъезжает на коне к камню на развилке трех дорог. На камне могут быть разные надписи, предвещающие судьбу путника на этих дорогах: и обретение богатства, и власть, и женитьбу, но всегда присутствует предсказание неблагоприятное: «Смерть найдешь», «Коня потеряешь». С детства я задумывался, почему в некоторых русских сказках герой выбирает именно эти пути. Отгадка пришла ко мне в достаточно зрелом возрасте: смысл жизни и смысл смерти — тождественные вопросы. Если мы ответим на один, найдем ответ и на другой. На этом основании можно говорить о философско-метафизическом складе русского народа, поскольку в его фольклоре ставится принципиальная философская экзистенциальная проблема о смысле жизни-смерти.

Выбор добрым молодцем пути, где «коня потеряешь», выражает его (т.е. русского человека) желание понять смысл своего личного пути в жизни, т.е. опять-таки «смысл жизни» в ситуации, когда человек остается наедине с самим собой.

 

Философская созерцательность
и метафизичность поступков

Герои русских народных сказок (Иван-дурак, Емеля) и сказок гениальных выразителей народного духа (работник Балда в сказке Пушкина «Сказка о попе и работнике его Балде») достигают многого с помощью не суетной деловитости, а созерцательного, мудрого взгляда на жизнь и пренебрежения к ее суете. Каждый мыслящий человек хорошо знает, что созерцания, размышления прибавляют знания и мудрости в тысячу крат больше, чем физические движения или даже усвоение сказанного кем-то. Уверен, те, кто ошибочно считают этих героев лентяями, пусть считают такими всех мыслителей, ученых, композиторов.

Эти известные образы показывают сущностную особенность русского народа, выражающуюся в философской созерцательности (любомудрии), поиске идейных основ жизни, в том числе сказочно-таинственных, или, говоря философским языком, метафизических, т.е. находящихся за пределами возможного опыта, оснований бытия и путей «прорыва» к новой жизни. Иван-дурак — мудрец, чей образ жизни, мыслей и действий непонятен окружающим, живущим по общепринятым нормам. Так, например, в сказке «Сивка-Бурка» [Афанасьев, 1992б, с.3—8] Иван-дурак получает диковинного коня в награду за то, что один исполнил завет отца, данный всем сыновьям. Отношение братьев к Ивану-дураку выражено в словах, сказанных ему в тот момент, когда он собрался ехать во дворец: «Сиди, дурак, на печи, чего ты поедешь? Людей, что ли, смешить». В итоге же Иван-дурак выполняет все условия царя и женится на царевне. В этой сказке, кроме представления мудреца, непонятного людям, присутствует выражение характерной черты русской ментальности — важность верности преданиям и отеческим заветам. Сказка завершается словами: «Тогда-то братья узнали, что значило ходить на могилу к отцу».

Замечу, что при выявлении смыслов, выражаемых в образе дурака в народной сказке, само собой напрашивается обращение к известным работам по народной смеховой культуре Запада [Бахтин, 1990] и Древней Руси [Лихачев, Панченко, 1976]. Не вдаваясь в подробности, выделю только следующую особенность. Смеховая карнавальная ситуация, где живой человек под маской и в образе дурака позволяет себе высказываться на табуированные темы, не аналогична как предмет исследования образу сказочного героя-дурака, который не нуждается, по сравнению с живым человеком, в спасительной и раскрепощающей маске дурака. Поэтому при анализе феномена карнавального «живого» дурака и сказочного персонажа «дурака» необходимы неодинаковые интерпретации и методологические подходы. Сказочный дурак в русской сказке вообще не дурак. Таким он предстает в глазах персонажей сказки или слушателей и читателей сказок, воспринимающих мир на обывательском уровне «здравого смысла».

Смеховая культура на Руси исследована в ряде интересных работ [Лихачев, Панченко, 1976; Пропп, 1976; Колесов, 1999]. В преемственной связи она прослеживается и в народном, фольклорном смехе, и в шутовском поведении Ивана Грозного, издевательском смехе протопопа Аввакума, шутовских собраниях Петра I. Уверен, что популярность В.Жириновского связана именно с тем, что он интуитивно или сознательно тонко выступает как выразитель утрачиваемой смеховой русской культуры. Речи и поведение В.Жириновского — карнавальность, гротеск, шутовство, ошарашивающая прямота — находят отклик в архетипах смеховой культуры жителей России. В известной мере к феномену «Жириновский» подходят слова В.Колесова о Петре I:

«И как смеялся Петр Великий. Россия словно возвращалась к тем далеким временам, когда во всеобщем ритуальном смехе видели единственную возможность преобразовать мир, пробуждая его к новой жизни, украсить его и облагородить. Русский смех остался смехом созидающим, но изменился качественно. Он стал понятием и был осознан как сила творческая» [Колесов, 1999, с.425—426].

Следует сказать также еще об одном практически важном философском смысле русской сказки. Почти в каждой русской сказке есть утверждение значимости, я бы сказал, «метафизических поступков», т.е. поступков, не следующих из соображений обыденного здравого смысла и опыта.

Например, в сказке «Волшебный конь» [Афанасьев, 1992б, с.9—16] Иван поехал покупать доброго коня; по дороге его встречает «стар человек» (по сути, мудрость. — В.К.), который советует Ивану заплатить любые деньги и купить «крепко худую, паршивую» лошадь. Иван послушался мудрого старика, купил такую лошадку, но она впоследствии становится «такая сильная, крепкая да красивая, что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать». Подобная идея «метафизических поступков» в разной форме часто выражается в русской сказке. Это отнюдь не обывательская идея, а принципиальная установка на прорыв к новому, большому успеху. Из истории жизни общества мы хорошо знаем, что максимального успеха и в науке, и в искусстве, и в бизнесе, и в политике достигают люди, которые умеют найти необычное направление действий. Проще говоря, они идут не по тому пути, по которому устремляется толпа, хотя, конечно, и не куда попало, а основываясь на каких-то своих соображениях и интуициях.

В сказке «Волшебное кольцо» опять-таки незадачливый Мартынка, вместо выполнения хозяйственных покупок, на деньги, данные матерью, покупает поочередно собаку Журку, кота Ваську, спасая их от побоев. На вопрос матери: «А больше ничего не купил?», Мартынка отвечает: «Коли деньги бы остались, может, и купил бы еще что-нибудь». В итоге Мартынку за его доброту спасают собака Журка и кот Васька. В этой сказке наиболее ярко выражен этический идеал русского народа — нестяжание денег и употребление их, если они есть, в первую очередь для «стяжания мирного духа».

В сказке «Кощей бессмертный» Иван-царевич отправляется на поиски своей матери, которую унес Кощей Бессмертный. Он стал искать себе коня, но все неудачно: «на которого руку положит, тот и падает» [Афанасьев, 1992, с.182].

Затем происходит следующее:

«Неоткуда взялась старуха и спрашивает:

— Что, Иван-царевич, повесил голову?

— Уйди, старуха! На руку положу, другой пришлепну — мокренько будет.

Старуха обежала другим переулком, идет опять навстречу, говорит: “Здравствуй, Иван-царевич! Что повесил голову?” — Он и думает: “Что же старуха меня спрашивает? Не поможет ли мне она?”» [Афанасьев, 1992а, с.182—183].

Далее старуха указывает Ивану-царевичу, где взять богатырского коня: в необычном месте — под землей, за чугунной доской на двенадцати замках. В этом эпизоде заключен важный смысл. Часто в состоянии кризиса, неразрешимых проблем человек ищет и не может найти решение, потому что видит только пути выхода в пределах своего опыта, т.е. в пределах прошлой жизни. В ситуации «нет выхода!» выход, как правило, — это действие, не «выписывающееся» из прошлого опыта, это метафизический прорыв. Сказка показывает и более того — стереотипы опыта закрывают герою глаза и уши даже тогда, когда выход или помощь ему идут в руки, персонально предлагаются. Нужно переходить через представления состоявшегося опыта при решении необычных проблем, т.е. принципиально новые проблемы требуют нового опыта и не могут решаться на основе опыта прошедшего — думаю, это и есть основной глубокий метафорический философский смысл описанного эпизода.

Образы встречающихся на пути героев стариков и старух олицетворяют мудрость, к которой сказка призывает прислушаться. Важность обращения к мудрости показана через преодоление обыденных взглядов героев.

В сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» [Афанасьев, 1992б, с.87—96] описан, например, такой эпизод: «Стал царевич искать перстень, идет по берегу, и попадается ему навстречу старушка.

— Куда идешь, Иван-царевич?

— Отвяжись, не докучай, старая ведьма! И без тебя досадно.

— Ну, оставайся с Богом!

И пошла старушка в сторону. А Иван-царевич пораздумался: “За что обругал я старуху? Дай ворочу ее; старые люди хитры и догадливы! Авось что и доброе скажет”». Этот поворот в мыслях и действиях царевича — по сути поворот к мудрости — приносит ему спасение.

Кроме того, в русской сказке часто повторяется мысль: «Ложись-ка спать; утро вечера мудренее» (см., напр., сказку «Мудрая жена» [Афанасьев, 1992б, с. 81], в которой утверждается принцип «несуетливых размышлений».

Замечу — но это относится и к моему анализу других сказок, — что я не претендую на раскрытие всех смысловых слоев сказок, но на выявление характерных философских смыслов (поверхностных или глубинных — не важно).

 

Неприятие схем жизни

В русской сказке выражается идея поиска решений проблем, обретения смысла жизни и счастья путем прорыва через здравый смысл и обыденный опыт. Это уже видно по сказанному выше. Такой подход русского народа к жизни предполагает и порицание принципов жизни по схемам. Показательная сказка для иллюстрации этого — «Набитый дурак» [Афанасьев, 1992в, с.116—117], в которой старуха-мать (старуха как образ мудрости) говорит сыну: «Ты бы, сынок, пошел около людей потерся да ума набрался». Сын слушается совета и буквальным образом начинает тереться о работников, молотящих горох. Работники побили его цепами. Сын возвращается к матери, и она ему дает совет, как надо было поступить: «Ты бы сказал им: Бог помочь, добрые люди! Носить бы вам — не переносить, возить бы — не перевозить!» Сын слушается совета, и когда встречает похоронное шествие, кричит то, что ему сказала мать, за что его опять побили; и т.п. В итоге дураку «порядком бока помяли». В данном случае неприятие схем жизни показано через героя, который в буквальном смысле «набитый дурак», а не необычный дурак-мудрец.

 

Сила слова и духа по отношению к физическому

В сказке «Лиса, заяц и петух» [Афанасьев, 1992а, с.10—12] лиса выгнала зайца из норки. После этого все сильные телом звери: собака, медведь, бык пытались помочь зайцу, но всякий раз пугались слов лисицы: «Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам!». В противоположность этому обычная жертва лисиц — петух, который физически заведомо слабее лисицы, при помощи слов: «Кукареку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!» вынуждает ее убежать из заячьего дома. В этой сказке присутствуют одновременно психологический и философский смысл: психологический — утверждение о превосходстве силы духа над физической силой; философский — приоритет и сила «слова» по отношению к физическому в мире. Думаю, все эти смысловые уровни содержатся в сказке, хотя первичный смысл — это значимость сильного характера в жизни.

 

Влияние предсказания будущего на будущее

В сказке «Вещий сон» [Афанасьев, 1992б, с.126—135] выводится важная мысль, относящаяся к философии истории: предсказание будущего невозможно, поскольку само предсказание повлияет на события будущего и они будут уже не теми, как предсказано. Это та же самая мысль, которая, например, является главной в «Нищете историцизма» К.Поппера.

В сказке «Вещий сон» Иван, купеческий сын, видел сон, но отказался говорить о нем с отцом даже под страхом казни. Он не рассказал сон и Царевичу, который посадил его за это в темницу. После сказочных приключений, в том числе удачных ответов на загадки Елены Прекрасной с целью помочь Царевичу, после заключения в темницу и т.п., Иван получает признание и награду от Царевича — богатые имения и генеральский чин и, не помня зла, призывает к себе отца, чтобы «вместе жить-поживать и добра наживать». Основной смысл сказки заключается в последних словах Ивана: «А знаешь, царевич, все, что с тобою случилось, мне было наперед ведомо; все это я во сне видел; оттого тебе и про сон не сказывал». Здесь можно было бы подумать, что вещий сон сбылся, предсказание будущего возможно. Это не так, Иван подчеркивает, что свой сон он никому не рассказал, иначе все могло бы получиться вопреки сну. Сам же Иван, храня тайну, шел по ходу событий, а не пытался их изменить.

 

Метафизическое ожидание лучшего

Человеку свойственно планировать свое будущее как продолжение состоявшихся прошлого и настоящего. В таком случае «лучшее» — это просто лучшее от известного. Русскому человеку свойственно ожидать лучшего, которое не вытекает из его наличного опыта, это и есть метафизическое стремление к лучшему. Такая идея неоднократно воспроизводится в русских сказках, когда, например, младшая дочь желает отцу привезти ей либо «перышко Финиста-ясна сокола», либо «чудный цветок» и т.п. В сказке «Заклятый царевич» [Афанасьев, 1992б, с.201—204] старшая дочь просит отца привезти ей обновку, а младшая — неизвестный, диковинный цветочек. Получив заветный цветочек, младшая дочь проходит трудный путь, полный испытаний, к своему счастью.

Эта сказка также свидетельствует о ложности многих поверхностных толкований русских сказок, в которых говорится о желании русских только чудом обрести счастье, не прилагая никаких усилий — моральных и физических.

 

Счастье — в нестяжании богатства и власти

Понятие «счастье» в русской душе и ментальности не связано с обладанием властью и материальным достатком. Это одна из особенностей русского народа.

В сказке «Скорый гонец» [Афанасьев, 1992б, с. 158] два старца выполняют желания трех братьев за сделанное ими доброе дело — постройку моста калинового через болото. Старший брат просит денег, средний — хлеба на век, а младший Семен — особой милости: послужить великому государю в солдатах. «Проси другого! — говорят старцы. — Солдатская служба тяжелая; пойдешь в солдаты, к морскому царю в полон попадешь и много будет твоих слез пролито!» На что Семен отвечает: «Эх, люди вы старые, сами не ведаете: кто на сем свете не плачет, тот будет плакать в будущем веке». Старцы благословили Семена, и далее он после приключений и испытаний получает милость от царя, который выдает за него Марью-царевну и делает его своим наследником.

Хочу специально подчеркнуть, что награда за нестяжание богатства и славы героям русских волшебных сказок, которая исходит к ним в виде богатств, имеет скорее метафорический смысл: награда — это метафора благодати, счастья, а не буквально деньги и власть. В описанной сказке это хорошо видно, потому что Семен предпочел службу царю, т.е. отечеству, любым иным желаниям, которые волшебные старцы могли бы исполнить сразу.

Нестяжание власти русским человеком ярко выражено в сказке «Никита Кожемяка» [Афанасьев, 1992а, с.175—177]. В ней русский богатырь победил змея, который «брал с народы поборы немалые». Когда в последней решающей схватке Никита начал побеждать змея и повалил его, «змей стал молить Никиту: “Не бей меня до смерти, Никита Кожемяка! Сильней нас с тобой в свете нет; разделим всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, а я в другой”». В ответ на это герой убил и утопил змея в море. Сказка показательна для выражения русской ментальности: «Никита Кожемяка, сделавши святое дело, не взял за работу ничего, пошел опять кожи мять».

Мысль о том, что счастье — это не власть и не стремление к власти, выражена и в сказке «Золотая рыбка» [Афанасьев, 1992а, с.74—78] через образ старика-рыбака. Когда он поймал в море золотую рыбку, та ему сказала: «Не бери меня, старичок! Пусти лучше в синее море; я тебе сама пригожусь, что пожелаешь, то и сделаю». В ответ на это старик подумал-подумал и говорит: «Мне ничего от тебя не надобно: ступай, гуляй в море!». В противоположность этому старуха выказывает неуемные желания вплоть до желания стать царицей и, наконец, владычицей морскою, что приводит в итоге к потере приобретенной власти и богатства. Характерно также и то, что, получая все больше и больше, старуха не менялась по натуре и не достигла счастья, оставаясь все время сварливой, злой и недовольной.

Аналогичные мысли выведены в сказке «Жадная старуха» [Афанасьев, 1992а, с. 79—81]. Разница только в том, что желания исполняет старое дерево, которое старик собирался срубить. Старик ближе к отрицательному образу старухи из предыдущей сказки, он желает сам вначале стать богатым. Сказка кончается тем же: желая все больше и больше, старуха показывает беспредельность жажды власти. После того, как старик со старухой стали царем и царицей, старуха говорит: «Велико ли дело — царь! Бог захочет, смерть нашлет, и запрячут тебя в сырую землю. Ступай-ка ты к дереву да проси, чтобы сделало нас богами». В ответ на такую просьбу дерево обратило старика и старуху в медведя и медведицу, и побежали они в лес.

В сказке «Морозко» [Афанасьев, 1992а, с.102—104], как и в «Золотой рыбке», проводится христианская мысль воздаяния за терпение и нестяжательство. Мачеха приказывает мужу отвести его дочь, т.е. ее падчерицу, в зимний лес на погибель. Когда девушка осталась в лесу, Мороз Красный Нос оценил ее терпение и полюбил за слова, которые звучат в духе христианского учения: «Добро пожаловать, Мороз; знать, Бог тебя принес по мою душу грешную». Мороз одарил красную девушку шубой, платьями, «шитыми серебром и золотом». После возвращения падчерицы домой мачеха послала в лес свою родную дочь, но Мороз от нее «хороших речей не дождался; рассердился, хватил ее (морозом. — В.К.) и убил». Помимо философского смысла обретения счастья, в том числе и достатка (если оно от Бога — здесь Бог в образе Мороза) через терпение и нестяжание богатств, сказка в доступной народу форме ведет людей к пониманию основ христианской жизни (если даже и эта сказка происходит из времен языческой Руси).

Можно сказать, что русская сказка выполняет такую же миссию, как и религиозная философия, только философия — это путь рационального понимания божественной мудрости, а сказка — образная форма выражения народной мудрости и ментальности.

Ветхозаветная «философия жизни» Екклезиаста выражена в сказке «Баба-Яга» [Афанасьев, 1992а, с.121], где премудрая Баба-Яга на просьбу Василисы спросить ее «кой о чем», отвечает: «Спрашивай, только не всякий вопрос к добру ведет: много будешь знать, скоро состаришься!». Эта фраза несет не только житейский смысл (есть опасное знание), но и общий философский смысл вселенской печали от многознания. В этом случае, скорее всего, мы встречаем народную мудрость, аналогичную по смыслу библейской мудрости Екклезиаста: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» [Еккл.1, 18].

Что касается личного счастья, то герой русских сказок часто встречается с мудрой женщиной, которую он может покорить только своей мудростью и умом. Это показано во многих сюжетах, где герой или отгадывает загадки, или, наоборот, загадывает их, или демонстрирует свою смекалку другими способами (например, сказки «Елена Премудрая», «Царевна, разрешающая загадки»). Идеал мудрой жены выражает одновременно и идеал счастливой семейной жизни, и идеал приоритета мудрости как таковой над другими жизненными ценностями.

 

Путь к счастью через терпение

Одна из самых мудрых русских сказок — «Царевна-Лягушка» [Афанасьев, 1992б, с.177—181]. Младшему сыну царя, Ивану-царевичу, выпало взять в невесты лягушку. «Иван-царевич призадумался и заплакал: “Как я стану жить с лягушей? Век жить — не реку перебрести или не поле перейти!” Поплакал-поплакал, да нечего делать — взял в жены лягушку». После этого Иван-царевич стал убеждаться в не-обыкновенных качествах своей жены и, наконец, понял, что она может сбрасывать «на время свою шкурку» и становиться девицей-красавицей. Иван-царевич от нетерпения сжигает лягушачью шкурку, нарушая тем самым ход событий, в результате которых она вскоре была бы расколдована. Лягушка так говорит своему супругу: «Ну, Иван-царевич, немного ты не потерпел, твоя бы я была, а теперь Бог знает. Прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве». Только пройдя большой путь испытаний, Иван-царевич возвращает свое счастье, которое было так близко и возможно при смирении и терпении. Сказка выражает принципиально важную для каждого человека мудрость, которую можно кратко выразить так: «Не торопись жечь лягушачью шкурку!»

В сказке «Перышко Финиста Ясна Сокола» [Афанасьев, 1992б, с.107—115] младшая дочь просит отца купить ей в городе перышко Финиста Ясна Сокола, в то время как старшие дочери просят купить им платья. По смыслу это желание счастливого будущего с суженым. В итоге младшая дочь выходит замуж за царевича — Финиста Ясна Сокола, но, что важно, перед этим она долго его ищет, после того как сестры от зависти хитростью изгнали Финиста. Сверхтрудность достижения счастья так описывает жених девицы: «Если вздумаешь искать меня, то ищи за тридевять земель, в тридесятом царстве. Прежде три пары башмаков железных истопчешь, три посоха чугунных изломаешь, три просвиры каменных изгложешь, чем найдешь меня добра молодца!»

Здесь русская сказка выражает мудрость народа: большое счастье возможно, но для его достижения нужно иметь надежду и волю пройти через многие испытания. И вновь русская сказка развеивает миф о том, что в характере русских заложена бездеятельность.

 

Счастье не в достатке, а в духовной свободе

В общем виде эта мысль содержится в сказке «Несмеяна-царевна» [Афанасьев, 1992б, с.208—211]. В ней сказывается: «В царских палатах, в княжьих чертогах, в высоком терему красовалась Несмеяна-царевна. Какое ей было житье, какое приволье, какое роскошье! Всего много, все есть, чего душа хочет; а никогда она не улыбалась, никогда не смеялась, словно сердце ее ничему не радовалось». Описывается работник, которому хозяин после года работы дает мешок денег со словами: «Бери сколько хочешь!» «Работник подошел к столу и думает: как бы перед Богом не согрешить, за труды лишнего не положить? Выбрал только одну денежку». Но и эту денежку работник обронил в колодец. На это работник думает: «Все Бог посылает; Господь знает, кому что давать: кого деньгами наделяет, у кого последнее отнимает. Видно, я худо рачил, мало трудился, теперь стану усердней!». В итоге именно он возвращает Несмеяне радость жизни (счастье), развеселив ее проделками своих друзей: мышки, жука и сома. Сказка учит, что только хороший человек, не опечаленный от пресыщенности, может быть счастлив сам и дать счастье другим.

В сказке «Царевна-змея» [Афанасьев, 1992б, с.182—180] казак попадает в «оловянный замок», где исполняются все его желания, но никого нет рядом. Идея свободы в духе русского народа выражена в следующем эпизоде: «Долго-долго оставался казак в оловянном замке, и взяла его скука смертная: шутка ли — завсегда один-одинешенек! Не с кем словечка перекинуть. С горя напился он пьян, и вздумалось ему ехать на вольный свет, только куда ни бросится — везде стены высокие, нет ни выходу, ни входу». Только с помощью волшебных сил и своей смелости казак вновь обрел свободу.

Мысль свободы как высшей ценности проводится и в сказке «Заколдованная королева» [Афанасьев, 1992б, с.187—194]. Солдат попадает в волшебный замок с полным достатком, где ему всего-то нужно было провести три ночи, но и в этом случае «напала на него такая тоска, что на свет бы не смотрел, а чем дальше — то сильнее; если б не вино, кажись бы, одной ночи не выдержал!» Солдат выдержал согласно условию заколдованной королевны три ночи и женился на ней. И в этом случае при всей счастливой жизни с «неписаной красоты» королевной в чуждом ему замке солдат думает о родной стороне.

Отсюда сама собой напрашивается мысль: «бедная свобода» на родине значительно важнее для русского человека, чем «богатая несвобода» на чужбине.

 

Русский идеал красоты

Весьма ярко русский дух проявляется в сказках (сказах) П.П.Бажова. Вот как он выражает русский эстетический идеал в сказке «Каменный цветок»: «То и горе, что похаять нечем, — говорит мастер Данила о малахитовой вазе, которую он сделал по столичному чертежу, — гладко да ровно, узор чистый, резьба по чертежу, а красота где? Вон цветок... самый что ни есть плохонький, а глядишь на него — сердце радуется. Ну, а эта чаша кого обрадует? На что она? Кто поглядит, всяк, как вон Катенька, подивится, какой-де у мастера глаз да рука, как у него терпенья хватило нигде камень не обломить» [Бажов, 1979, с.21].

Данилушка выражает отнюдь не натуралистический идеал, а идеал жизненности, который может быть выражен внешне несовершенными формами. Это, замечу, относится и к выразительности научно-философских текстов. Сведение философского слова к логическим формам выхолащивает выразительность мысли. Поэтому континентальная философия (русская религиозная философия, французский и немецкий экзистенциализм) отличается от островной английской и североамериканской философии (эмпиризм, позитивизм, прагматизм, аналитическая философия), а философия в искусстве и философские национальные ориентации заметно связаны.

 

Общинность русского характера

Здесь важно сказать, что известная общинность русских — это не столько коллективизм как таковой, сколько именно общение, однокоренное со словом «общность». Частое и открытое общение — характерная черта русской натуры. В современном русском фольклоре есть анекдот, в котором двое мужиков пригласили третьего распить бутылку «на троих» и восклицают с недоумением: «А поговорить!», когда приглашенный третий собрался сразу после выпивки уйти.

Высокая значимость близости и близкого общения в сильной образной форме выражена в сказке «Гуси-лебеди» [Афанасьев, 1992а, с.133—135]. Целые тома, издаваемые по психологии общения, может заменить эта короткая сказка. Когда девочка выкрала братца и побежала назад, всякий раз, когда ее нагоняли гуси-лебеди, ей помогали молочная река, яблоня, печка, но при условии, что девочка отведывала их угощение. В этом выражается русская народная мудрость: относись внимательно ко всякому, с кем общаешься, и получишь то, чего желаешь и даже сверх того — вот верхний уровень сути и смысла сказки.

В описанных эпизодах есть, конечно, дополнительные смыслы, например, мистический ритуал совместной трапезы. Правда, он имеет сходный общению смысл единения.

 

Взаимосвязь всего со всем

В сказке «Коза» [Афанасьев 1992а, с.55—57] козел послал козу за орехами, а она пропала. Посылал козел волков пригнать козу домой с орехами, но они не шли; тогда козел послал на волков медведя волков гнать, чтобы они козу пригнали, и т.д. Наконец, выстроилась цепочка, благодаря которой коза вернулась: «Добро же, вода! Пошлю на тя бурю. Буря пошла воду гнать, вода пошла огонь лить, огонь пошел камень палить, камень пошел топор тупить, топор пошел дубье рубить, дубье пошло людей бить, люди пошли медведя стрелять, медведь пошел волков драть, волки пошли козу гнать: вот коза с орехами, вот коза с калеными!» Эта сказка не только показывает взаимосвязь разных явлений и вещей, но и содержит установку на поиск непростых взаимосвязей причины и следствия.

Та же мысль содержится в сказке «Смерть петушка» [Афанасьев, 1992а, с.65—67], но она дополнена мыслью: выстраивая сложную цепочку действий для достижения цели, мы можем упустить время и утратить цель. В этой сказке петушок подавился бобовым зернышком, курочка сжалилась и пошла просить воды у речки. Та, прежде чем дать воды, попросила принести ей липового листа, липа, в свою очередь, также поставила условие. В итоге получилась такая невеселая развязка: «снесла курочка уголье к кузнецам, кузнецы сковали косу; снесла косу к сенокосам, сенокосы накосили сена; снесла сено к корове, корова дала молока; снесла молоко к девке, девка дала нитки; снесла нитки к липке, липка дала листу; снесла лист к речке, речка дала воды; снесла воду к петушку: он лежит, не слышит, не дышит, подавился на поповом гумне бобовым зернышком!»

В каждой сказке много смысловых пластов. В названной сказке, например, можно выделить мысли о несовершенстве мира, его разобщенности, осуждение эгоизма.

 

Заключение

Духовный мир народных сказок, входящий в душевное состояние человека, не менее, а более реален, чем внушаемая «четвертой властью» экономическая, государственно-политическая и материально-потребительская «реальность жизни». Это преходящие реальности. Подчеркивая большую значимость духовных озарений человека, протоирей В.Зеньковский писал: «Вне пасхальных озарений мы все бываем придавлены видением той тьмы, которая царит в людях и в жизни: эти злые чары закрывают от нас внутренний мир человека. Мы часто называем эту плененность мысли эмпирическим материалом, “трезвым реализмом”, но именно реализма здесь мало: здесь гораздо больше зачарованности внешними данными, чем трезвого погружения в подлинную сущность человека» [Зеньковский, 1991, с.117].

Народная мудрость и народные озарения, содержащиеся в сказках, не только реальны, но и являют сущность, или идею, народа и выражаются в особенностях его мышления и мировосприятия, т.е. в его ментальности. В сказках речь идет об идеях и чувствах, присущих природе народа в целом в течение всего времени его существования.

Как показало рассмотрение русской волшебной сказки, для апологии Ивана-дурака и Емелюшки не надо больших усилий. Иван-дурак не как все. Он любит размышлять, созерцать мир — он мудрец, непонятный обывателям. Иван-дурак не любит ходить по воду или колоть дрова, но это не выражение русской лености, так как любой народ не любит рутинную работу. Однако в каждом народе есть мудрецы, для которых духовная жизнь важнее физической жизни тела. Иван-дурак поступает не как все: едет не туда, покупает не то, говорит не как принято, — поэтому прорывается через заданный обыденным опытом ход действий. В награду он получает не столько богатство, сколько подтверждение правильности своего подхода к жизни. Несмотря на свободу в мыслях и действиях, Иван-дурак верен заветам родителей. Герои русских сказок — иваны, емели, царевичи и добры молодцы — выбирают на распутье рискованный путь, который приблизит их к первичному вопросу человеческого существования: «В чем смысл жизни?». В своих поисках они не боятся риска, приговаривая, что «семи смертям не бывать, а одной не миновать», «Бог не оставит, свинья не съест».

В результате изучения русских волшебных сказок с точки зрения философских смыслов, в них содержащихся, и ментальности русского народа, в них выражающейся, можно составить цельное представление об особенностях отношения к миру русского народа.

Характерные черты русской ментальности:

постановка вопроса о смысле жизни и постоянный поиск ответа на него;

философская созерцательность с явной тенденцией к метафизическим размышлениям, а также к практической «метафизике целей и ожиданий» и «метафизике поступка»;

установка на решение принципиальных жизненных задач нетрадиционным образом;

приоритет силы духа над силой физической;

значительно более высокая ценность, по сравнению с богатством и властью, общения, любви, верности заветам старших, сострадания к людям и животным;

убежденность в воздаянии счастьем за терпение, милость, сострадание, стойкость;

утверждение свободы как основы счастья.

Я исходил из непосредственного эмпирического материала русской волшебной сказки. Поэтому по меньшей мере странным представляются интерпретации русской сказки, в которых вместо мудрости героев видят только их чудачества, вместо идеалов терпимости и настойчивости — желание обогатиться без усилий, вместо метафизических озарений — праздномечтательность.

Скажу в заключение и несколько слов о работе князя Евгения Трубецкого «“Иное царство” и его искатели в русской народной сказке» [Трубецкой, 1990]. В первой части работы он высказывает мысль: «Одна забота в особенности служит двигателем сказочных подвигов, одна “дума глубокая”, — как разогнать злую кручину, чем жить поживать» [Трубецкой, 1990, с.101].

Когда читаешь русскую сказку, то не складывается впечатление, что это выражение только мечты в связи со скудностью жизни. Если Трубецкой имеет в виду заботу и душевную кручину в связи с поисками смысла жизни, без которого неизбежны тоска и разочарование, то он прав. Если Трубецкой имеет в виду только материальные заботы «чем жить поживать» — это одностороннее восприятие смыслов русской сказки.

Не думаю, что прав Е.Трубецкой, когда он интерпретирует сказочный образ «народного любимца — дурака» в связи с тем, что русские считают «Бог дурней жалует» (см.: [Трубецкой, 1990, с.101]). Не получается у него при осмыслении русской сказки и вывод о том, что «мечта о богатстве, которое само собою валится в рот человеку» [Трубецкой, 1990, с.102], развивается в многочисленных сказках. Как я уже говорил, целью многих сказочных героев является не богатство, и основной смысл этих сказок не есть просто мечта о легком богатстве, иначе не отказывались бы герои от него так часто.

Трубецкой отмечает важную гуманистическую сторону сказочного сознания, которое «проникнуто глубокой жалостью к низшей твари» в связи со «всеобщим разладом и раздором, царящим в мире». Я могу вполне согласиться на основании анализа русской народной сказки с замечанием Трубецкого о том, что фигура дурака в сказках многих народов связана с «противоположностью между подлинною, т.е. магическою мудростью, и житейским здравым смыслом» [Трубецкой, 1990, с.112]. Далее автор замечает, что мудрость в русских сказках имеет преимущественно «женственные воплощения» в типах «вещей старухи» и «вещей невесты» [Трубецкой, 1990, с.113]. Не думаю, что это существенный момент в смысле понимания русской ментальности. Женское воплощение мудрости в сказке может определяться и просто родовой категорией слова «мудрость».

Нельзя согласиться с мнением Трубецкого о том, что «в русской сказке мы имеем яркий образец мистики пассивных переживаний человеческой души», и что «в русской сказке слабо выражено действие снизу. В ней сказывается настроение человека, который ждет всех благ жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей личной ответственности» [Трубецкой, 1990, с.116]. Многим героям русских сказок приходится странствовать долгое время, побеждать врагов и преодолевать препятствия, проявлять мудрость и смекалку, исполнять невыполнимые условия, которые ставят перед ними другие герои, быть стойкими и терпеливыми, — все это противоречит обобщающему выводу Трубецкого о том, что в русских сказках выражается идея ожидания благ, падающих свыше, и забвения личной ответственности. Если же героям и сопутствуют волшебные помощники, то в этом можно видеть покровительство высших сил.

Все высказанные замечания относительно известной работы Е.Трубецкого, безусловно интересной и полезной, я привел только для выписывания более или менее верного портрета русской души, русской ментальности, проявляющихся в русских сказках. Русская сказка показывает, конечно, не только лучшие качества героев. В ней присутствуют и хитрость, и коварство, и жестокость. Поэтому вряд ли прав И.А.Ильин, сказавший: «Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием» [Ильин, 1991, с.319].

Взрослые не читают сказок, видимо, не только потому, что им внушили мысль: сказки читают в детстве, но и потому, что взрослые, «рекрутированные» ценностями общества материального потребления, уже «закрыты» для мудрости. Но все же когда бы мы ни слушали или ни читали русские народные сказки, — они в нашем сознании. Если кто-либо с ними не был знаком вовсе, — он не вполне русский.

Каждый текст создается для прочтения в будущем (не в прошлом же!). Следовательно, каждый текст, переходя в будущее, влияет на него. Народная сказка есть выражение духа народа, и она есть «заговор» на будущее, т.е. «заговор» на сохранение национального характера.

Анализ сказки, в том числе и в этой главе, выявляет только некоторые смыслы, в ней содержащиеся. Целостные и метацелостные свойства органичного текста [Курашов, 1999, с.109], в том числе смыслы народной сказки как «органичной целостности», невыразимы набором отдельных высказываний и схватываются только при целостном восприятии сказки. Поэтому мы не можем выразить всей мудрости народной сказки.

Другими словами, влияние народной сказки, вообще фольклора, национальной мудрости на наше национальное сознание не может быть полностью выявлено, но это влияние существует, и оно на пользу нации: ведь в народе остаются только те сказки, с которыми живут многие поколения.