Глава 2. Что есть Россия и чем она жива

Интересно в связи с этим привести замечание игумена Иоанна Экономцева: «Именно религиозный элемент, а не расовый и племенной, является ферментом этногенеза, подобным песчинке, которая, попадая в раковину, ведет к образованию жемчужины. Характерно, что в эпоху великого переселения народов родственные племена отталкивались друг от друга, как тела с одинаковыми зарядами, и «разбегались». Формирование же наций происходило повсеместно на основе смешения неродственных племен. В частности, племена, из которых сложилась русская нация, относились к четырем различным краниологическим типам, и племя полян, росов, давшее имя русскому народу, по всей видимости, не было славянским» [Экономцев, 1992, с.150]. Далее он пишет: «Сменилось, например, всего два-три поколения после Крещения Руси, и конгломерат враждовавших между собою племен — вятичей, полян, древлян, дулебов и т.д. — превратился в единую русскую нацию» [Экономцев, 1992, с.151].

Это начало есть выражение святости, которая субстанциональна в отличие от нравственности, и в данном смысле национальная идентичность не может быть ограничена исключительно социальным или расово-биологическим аспектами, но неизбежно указывает на духовную общность людей, на их внутреннее единство и родство с Богом.

В заключение повторю следующую важную мысль: святой князь Владимир и преподобный Сергий Радонежский — это не только естественно-исторически сложившиеся символы российского единства, но и сами по себе суть Идея России в онтологическом понимании.

 

Русская идентичность в русской иконе

Икона, думаю, не совсем то, что называют произведением искусства. Искусство создает искусственные объекты, т.е. объекты, не существующие в природе. В природе нет машин, зданий, нет поэм, романов и романсов. То, что изображено на иконе, не может быть просто самовыражением или видением мира художником. Словом, она должна быть Боговдохновенной и хотя бы в какой-то степени излучать свет Абсолютного Бытия. Другими словами, она должна содержать, я бы сказал, не второй искусственный мир как мир сотворенных человеком вещей, и даже не только первый искусственный мир как мир, сотворенный Богом, но она должна излучать свет Абсолютного Бытия.

Русская иконописная традиция близка к этому. Во-первых, в произведениях иконописцев «ценилось не то, до чего дошли они сами и в чем выразили свои личные способности, свое артистическое умение и свои идеи, а то, в чем они ближе подошли к старине, жертвуя своей личностью верности предания. Икона предназначалась для молитвы, и так же, как молитва, не должна она была подвергаться изменению по личному произволу» [Буслаев, 1997, с.6]. Во-вторых, к русским иконописцам предъявлялись личные требования, которые высказаны в «Стоглаве» (основном руководстве по русской православной иконописи): «Подобает быть живописцу смиренну, кротку, благочестиву, не празднословцу, не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьянице, не грабителю, не убийце; особенно же хранить чистоту душевную и телесную, со всяким опасением» (см.: [Буслаев, 1997, с.7]).

Названная черта русской иконописи (следования традиции и старине) высвечивает не только своеобразие православия, но и особенность русской идентичности — обращение к преданиям, верность отеческим традициям. Говоря огрубленно, русская идентичность имеет определенную черту, которую можно обозначить как взгляд назад, западноевропейская — взгляд вперед. Здесь взгляд назад — обращение к преданиям, а взгляд вперед — обращение к лучшему будущему, и это необходимые экзистенциальные состояния, соответственно русского и западноевропейских народов.

Замечу, что коммунистическое общество в России образца 1917—1991 гг. — химера, поскольку в этот период была предпринята попытка сочетания русской общинности с западной идеей прогресса на фоне борьбы с русскими преданиями.

Западноевропейская иконопись выражает названную особенность идентичности западноевропейских народов — ценность нового, прогрессивного. Как замечает Ф.Буслаев, «наша древняя иконопись имеет свои неоспоримые преимущества перед искусством западным уже потому, что судьба сберегла его в этот критический момент от художественного переворота, известного под именем Возрождение, и таким образом противопоставила первобытную чистоту иконописных принципов тому тупому материализму и той бессмысленной идеализации, которые господствуют в западном искусстве с половины XVI в. до начала текущего столетия» [Буслаев, 1997, с.10].

Как я уже отметил вначале, религиозная живопись и светская живопись имеют разные метафизические измерения. Отсюда воздействие светской живописи при всех ее достижениях нельзя назвать благотворным для религиозной живописи. В странах Западной Европы такое воздействие было сильным. Буслаев пишет: «В истории всякое позднейшее явление связано законами необходимости и последовательности с предыдущими: и мы не должны сожалеть, что у нас не было Джотто или Беато Анжелико Фьезалийского, потому что рано или поздно они привели бы за собою чувственную школу Венецианскую и приторно-сентиментальную и изысканную Болонскую» [Буслаев, 1997, с.31].

Опять-таки, за все надо платить, и западноевропейская живопись превзошла на определенном этапе русскую по разнообразию техники, жанров, изобразительных средств в искусстве. Русская же иконопись испытала меньшее давление ренессансного натурализма по сравнению с западноевропейской.

Отсюда понятна специфика кросскультурного восприятия русского искусства западноевропейцами. Буслаев, например, цитирует высказывание Эрнста Ферстера в Энциклопедии по истории искусств 1862 г.: «Отклонение от стиля византийского, или вернее искажение его представляет стиль Русский, в котором скопление неправильных форм, нагроможденных одна на другую, и произвол в сочетании частей соединяются с безобразным родом куполов, в виде луковицы помещаемых на церквах и башнях» (цит. по: [Буслаев, 1997, с.202]). Конкретно о русской живописи другой немец, Карл Лемке, в своей Популярной эстетике, изданной в 1865 г., пишет: «Русский, исполненный коммунистических начал (в данном контексте “коммунистический” — общинный. — В.К.), но под деспотическим правлением, по религии и преданиям связан с Византией и наследовал ее ограниченность во всем, где только еще не сказалось западное влияние. Это особенно видно в изобразительных искусствах, потому что они состоят еще в услужении Религии. Схематизм, безжизненность и безвкусие — отличительные их качества; тупая, восточная пышность заменяет в них красоту» (цит. по: [Буслаев, 1997, с.203]).

«Тупой материализм» и «приторная сентиментальность» в характеристиках западной живописи русскими, «произвол в сочетании», «безвкусие», «тупая восточная пышность» в характеристиках русской архитектуры и живописи западноевропейцами — вот показатель кросскультурного понимания.

Другой важный аспект: есть русская иконопись, которая выражает русскую идентичность, есть иконы, которые, кроме того, являются символами русской идентичности. Приведу сначала слова Павла Флоренского о всемирно известной иконе «Троица» Андрея Рублева: «Из всех философских доказательств Бытия Божия наиболее убедительно звучит именно то, о котором даже не упоминается в учебниках; примерно оно может быть построено умозаключением: “Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог”».

Связывая высшие идеи с идеей России, князь Евгений Трубецкой в 1917 г. писал: «Икона — явление той самой благодатной силы, которая некогда спасла Россию. В дни великой разрухи и опасности преподобный Сергий собрал Россию вокруг воздвигнутого им в пустыне собора св. Троицы. В похвалу святому преподобному Андрей Рублев огненными штрихами начертал образ триединства, вокруг которого должна собраться и объединиться вселенная. С тех пор этот образ не переставал служить хоругвью (по сути, символом русской идентичности. — В.К.), вокруг которой собирается Россия в дни великих потрясений и опасностей» [Трубецкой, 1991, с.109]. Не одна «Троица» Рублева среди русских рукотворных икон является символом национальной идентичности. Есть и ряд других икон известных иконописцев, и, конечно, символами национальной идентичности служат нерукотворные чудотворные Владимирская, Казанская иконы Божьей Матери.

О русской иконе как святыне православия и проявлении русской идентичности, русского духа, русской ментальности, русского характера писали многие известные русские — от Иосифа Волоцкого и Максима Грека (XVI в.) до Василия Розанова, Евгения Трубецкого, Павла Флоренского, Сергея Булгакова и Леонида Успенского (XX в.) (см., напр., [Антология, 1993]).

Скажу со своей стороны: икона — не картинка природы как земной яви и не портрет. Может быть, это и личное, национальное, конфессиональное суждение, но изображение на русской богородичной иконе Христа как маленького взрослого, а не розовощекого младенца более выражает идею божественной мудрости Христа.

Кроме того, в русских иконах отдается предпочтение мужским идеалам; «женские фигуры в иконописи вообще незначительны, мало развиты и однообразны», а в мужских фигурах «лучше удаются старческие или по крайней мере зрелые» [Буслаев, 1997, с.33].

Надо думать, что помимо религиозных оснований смещение сюжетов русских икон к мужским фигурам, причем фигурам не младенческим, связано с патриархальностью российской ментальности. Наши предки надежды на улучшение жизни связывали с царем-батюшкой, и сейчас почти все претензии и надежды связываются с президентом, с его личными достоинствами как патриарха, отца нации.

Я думаю, что патриархальность русской ментальности, сохранившаяся и в наше время, связана и с верностью русских преданиям, и с нежеланием властвовать. Другими словами, русские «держат» патриарха не от политической слабости, а от нежелания обладать политической властью, поскольку такое обладание обеднит их философски созер- цательный подход к жизни.

В итоге при рассмотрении русской иконописи можно выделить взаимообусловленные черты русской идентичности, проявляющиеся в духовной атмосфере православия: ориентация на предания, патриархальность, созерцательность.

 

Ортодоксальная религиозность

За Богом молитва, за царем служба — не пропадут.

Русская поговорка

Философский труд, посвященный национальной российской идее, сталкивается с проблемами его восприятия и приятия народами, исповедующими иные, чем православие, и иные, чем христианство, религии. Другие народы не будут возражать, что православие — одна из ипостасей российской идентичности, но для них истинно то, во что они верят. Следовательно, миссия России для всего мира как распространительницы православия далеко не всеми принимается. К счастью, здесь нет проблем. Поскольку христианство обращается к каждому человеку с тем, чтобы он спасся в первую очередь сам, то вполне естественно, что миссия России — сохранение, а не распространение православия. История показывает, что русская православная церковь менее активна в миссионерской деятельности, чем католическая или протестантская.

Россия может показать человечеству Путь, но каждый народ волен в выборе, как и отдельный человек. Если бы даже какое-либо государство доказало всему миру свою мессианскую роль, будь то католический Ватикан или православная Россия, то это одновременно означало бы общечеловеческую, а не национальную идею — каждый народ имеет право и обязанность перед Богом нести свет Истины, а не заблуждения, по крайней мере, не лжи.

При этом надо сказать, что в нестабильной России во всей ее истории после Крещения Руси неизменной и связующей народ духовной ипостасью была православная церковь при всех сменах государственно-политических институтов и социально-экономического уклада. А это свидетельствует о том, что только религия может пройти через века как неизменная ипостась духовной связи людей. Это особенно важно для огромной по территории России, где одними силовыми методами целостность государства не сохранишь. Даже Сталин создал культ и массовую идеологию, без которых, на одном страхе, он не смог бы быть вождем такой страны и пассионарного народа. И нет тени сомнения в том, что православие — органическая сущностная основа России. При этом совсем не обязательно для сохранения духовных основ ее целостности, чтобы православие было государственной религией или чтобы все россияне были православными, — главное, чтобы незамутненная духовная атмосфера христианской веры присутствовала на всей территории России. Индивид, например, не может жить без сердца и кровеносной системы, хотя это далеко не единственные составляющие человека как устойчивой целостности. Можно провести аналогию: национальная духовная культура в целом и религия как ее составляющая — сердце, народ с его российской ментальностью — кровеносная система, а экономика — не более чем система пищеварения. Вопрос о полноценном культурно-духовном развитии народов рассматривается в разделах о здоровье нации и стабильности многонациональных регионов.

В добавление замечу, что образованные люди в России владели двумя родными языками: разговорным русским и церковно-славянским. На основе их формировался русский литературный и научный язык. Консервативность (здоровая!) русской православной церкви задавала высокий культурный уровень, препятствуя разгулу просторечий в литературном языке. В этом смысле российская языковая культура обладала преимуществами по сравнению с тяготеющей к модернизму просвещенческой западной культуры.

Если переходить к традиционному сопоставлению социокультурных особенностей России и Запада, то в добавление ко многому сказанному стоит отметить еще следующе. Россия, в силу патриархальности (в России до сих пор от генсеков, премьеров, президентов и губернаторов ждут решения проблем в большей мере, чем от совершенствования законов и политической системы) близка к средневековой культуре, в то время как Запад, в силу культа телесности и непрерывного сотворения кумиров (сейчас это так называемые «звезды» кино, эстрады и спорта) – к языческой.

Не ставя себе сложнейшую задачу разрешить межконфессиональные дискуссии, приведу ниже ключевые понятия, характерные для различных конфессий и избравших их стран:

Православие — «Кесарю — кесарево...» (Россия).

Католицизм — папство как «сотворение кумира» (Ватикан, Западная Европа, Южная Америка).

Протестантизм — как идеология прагматического технологического общества (Западная Европа, Северная Америка).

Мусульманство — фундаментализм (арабский Восток).

Иудаизм — прагматизм и утопизм (Израиль, еврейская диаспора).

Буддизм — форма пантеизма (страны Востока).

Индуизм — формы пантеизма и политеизма, или язычества (Индия).

Мормоны, Бахаи, Толстовство, Виссарионство, Белое Братство — замутняющие душу ереси (вненациональные, разбросанные по всему миру).

Стоит заметить, что из четырех мировых религий христианство, иудаизм и мусульманство генетически родственны, в том числе и в таких важных составляющих, как теизм, возможности и пределы богопознания, природа добра и зла. Из четырех мировых религий христианство, иудаизм и мусульманство сходятся в сфере важнейшей проблемы борьбы с нравственным злом. Физическое зло — болезни; голод, холод и бедность, стихийные бедствия и даже физическая смерть — в значительно меньшей степени являются предметом заботы иудаистов, христиан и мусульман. Четвертая мировая религия — буддизм — в этом отношении отличается: достижение нирваны, т.е. состояния бесчувственного слияния с природой, мирозданием — это в первую очередь потеря чувствительности к физическому злу земной жизни (бедности, болезни, смерти).

 

Перманентная нестабильность
государственного уклада России — феномен
российской идентичности

Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный.

Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды

и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые,

коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.

А. Пушкин «Капитанская дочка»

Мы в море родились, умрем на море!

Ария Варяжского гостя из оперы
Римского-Корсакова «Садко»

У российского государства два полюса — народ и правительство. Россия — страна непрерывных поисков смысла жизни в народе и почти непрерывного реформаторства, учиняемого правительством.

Нетрудно заметить, что в истории России 90% реформ проваливалось, более того, они искупались судьбой поколений и народов. Является ли это только лишь досадным просчетом правителей или же это проявление какой-то характерной особенности россиян?

Вначале выскажусь о реформах, учиняемых правительством. Даже наиболее успешные примеры реформаторства могут оказаться не лучшими при их системном анализе.

В этом смысле мы еще не имеем убедительного анализа, подтверждающего полезность реформ Петра I для всей истории России. Мы знаем о положительных сдвигах, происшедших благодаря реформам Петра I: создание Академии науки и т.д., может быть еще большие положительные сдвиги имели бы место без их внедрения. Не исключено, что традиционным и естественным путем в России развивалось бы что-то лучшее, и это была бы не менее великая, не менее морская, не менее просвещенная и научная держава. Быть может, вместо Санкт-Петербурга в другом месте Отечества стоял бы еще более прекрасный русский город, построенный не в западном стиле, да к тому же не на костях и крови?

Не лучше дело обстояло и в период «великих социалистических преобразований», когда платой за индустриализацию была голодная смерть, за социальное происхождение — расстрел, за свободное слово — тюрьма. Коммунисты бывшего СССР пренебрегали национальными традициями, уничижали отечественные предания. Эти важнейшие ипостаси российской идентичности не были признаны официальной идеологией СССР, что и определило состояние «неустойчивого равновесия» государства. При неустойчивом равновесии, как известно, достаточно небольшого толчка, флуктуации, и состояние системы резко изменяется.

Почему же тогда некоторые реформы удаются? Думаю, по закону случая, отнюдь не в связи с мудрыми предвидениями реформаторов.

Мир с удивлением изучает опричнину Ивана Грозного, тотальные прозападные реформы «брадобрея-Петра», государственный деконструктивизм анархиста Бакунина, коммунистическую реконструкцию марксиста Ленина, перестройку партийного либерала Горбачева, быстрое перерождение партработников в олигархию при демократе Ельцине. Мир вне России в большинстве регионов в течение длительных исторических периодов стабилен. Это либо традиционные цивилизации (общности, государства) Востока, либо потребительские «машины» западных прагматических стран.

Теперь о сущностной основе нестабильности жизни российского этноса. Как обыватель со своей организованной и законсервированной жизнью отличается от порывистого, открытого к жизни человека, находящегося в постоянном познании самого себя и поиске своей идентичности, так и Россия отличается от благодушествующих западных государств с «подлинной демократией» и «устойчивым развитием». Русский народ протестует против подавления свободы культом труда как в западном буржуазном, так и советском коммунистическом вариантах (здесь под трудом я понимаю труд как таковой без удовольствия, радости и творчества, т.е. труд, называемый в физике «работа»).

Каждый природный организм стремится к минимуму работы, и это, естественно, правильно. Не нужно при этом смешивать понятия «работы» как подневольной деятельности человека и «творчества» как свободной и интеллектуальной деятельности человека в любой сфере (от сапожника до артиста и профессора).

В итоге приходится делать вывод, хочется нам этого или нет, что постоянные изменения государственных институтов и всей государственности в России являются неотъемлемой чертой ее прошлого и неизбежны в ее будущем. Указанный феномен российской идентичности обусловливается взаимосвязью двух факторов: в онтологической части — это установка россиян на непрерывный поиск индивидуального и национального смыслов жизни (личной и национальной идеи), в феноменальной части — это волюнтаризм власти, вхождение в которую так немило русскому народу. Не ошибусь, сказав, что тот не вполне русский, кто стремится к власти, не путать эту мысль с той, что вполне русский тот, кто вопреки желанию властвовать берется за нее для спасения России (таких людей отличить нетрудно — они всегда тяготятся властью, не цепляются за нее).

Особенность государства российского при сравнении со многими другими государствами состоит в том, что, как правило, ее «госуправленческая» форма не соответствует ее содержанию (духу народа). Или, другими словами, государство российское, являющееся в облике политической власти, не соответствует сущности государства российского как духовного единства людей со своеобразной единой ментальностью.

 

Был ли «золотой век» в России?

Если некоторые вспоминают «золотой век» периода Брежнева, то Н.М.Карамзин называл благоприятным для России период правления императрицы Екатерины, а многие беды видел от нововведений последующего правления императора Павла.

То, что вопреки мифологизации прошлого почти ничего не меняется в жизни государства, легко показать на материале исторического эссе Карамзина «Записка о древней и новой России» (1811). Специально подчеркну, что работа написана почти двести лет назад; в иных социальных условиях — в условиях монархической России, в период стабильности государственно-политического уклада.

Какие же реалии России отмечает Карамзин и что он критикует? Оказывается, все то же самое, что заботит и нас, современников. Для подтверждения этого приведу несколько цитат без комментариев, поскольку сравнение с современной Россией напрашивается само собой: «...Вместо того, чтобы отменить единственно излишнее, прибавить нужное, одним словом, «исправлять» по основательному рассмотрению, советники Александровы захотели новостей в главных способах монаршего действия, оставив без внимания правило мудрых, что всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему надобно прибегать только в необходимости: ибо одно время дает надлежащую твердость уставам; ибо более уважаем то, что давно уважаем и все делаем лучше от привычки» [Карамзин, 1991, с.56].

«Указы и законы, предлагаемые министрами, одобряемые государем, сообщались Сенату только для обнародования. Выходило, что Россией управляют министры, т.е. каждый из них по своей части мог творить и разрушать» [Карамзин, 1991, с.58].

«Мне чертят линии для глаз, оставляя мой ум в покое. Говорят россиянам: “Было так, отныне будет иначе”. Для чего? — не сказывают» [Карамзин, 1991, с. 61].

«Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой. Коли история справедливо осуждает Петра I за излишнюю страсть его к подражанию иноземным державам, то оно в наше время не будет ли еще страшнее?» [Карамзин, 1991, с.63].

«Скажем ли, повторим ли, что одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи, и коих благотворность остается доселе сомнительной» [Карамзин, 1991, с.64].

«Государства живущи и в особенности Россия, движимая самодержавною властью! Если не придут к нам беды извне, то еще смело можем и долгое время заблуждаться в нашей внутренней государственной системе! Вижу еще обширное поле для всяких новых творений самолюбивого, неопытного ума, но не печальна ли сия возможность?» [Карамзин, 1991, с.97].

Далее Карамзин выделяет важную мысль о том, что люди служат государству и своему народу «из чести», а не из-за денег, в то время как «изобилие располагает человека к празд-ной неге» и «за деньги не делается ничего великого» [Карамзин, 1991, с.104]. Отсюда Карамзин делает вывод, что государство сильно людьми, для которых высшей ценностью является честь. Он пишет: «Честь, честь должна быть главною наградою! Римляне с дубовыми венками завоевали мир. Люди в главных свойствах не изменились: соедините с каким-либо знаком понятие о превосходной добродетели, т.е. награждайте им людей единственно превосходных, — и вы увидите, что все будут желать оного, несмотря на его ничтожную денежную цену!» [Карамзин, 1991, с.104]. Наконец, высказывая пожелания императору Александру, Карамзин пишет то, что опять-таки, как и все процитированное выше, подходит для современной России: «...если он (император Александр. — В.К.), не умножая денег бумажных, мудрою бережливостью уменьшит расходы казны и найдет способ прибавить жалованья бедным чиновникам воинским и гражданским; если таможенные Уставы, верно наблюдаемые, приведут в соразмерность ввоз и вывоз товаров; если — что в сем предположении будет необходимо — дороговизна мало-помалу уменьшится, то Россия благословит Александра (читай «президента России». — В.К.), колебания утихнут, неудовольствия исчезнут, родятся нужные для государства привычки, ход вещей сделается правильным, постоянным; новое и старое сольются в одно...» [Карамзин, 1991, с.110].

Этот здравый глас историка-монархиста и бюрократа (губернатора Астраханского края) был когда-то осужден советской историографией за «консерватизм». Сегодня, в современной России, потрясаемой реформами, на этой оценке историческая наука уже не настаивает, а консерватизм, к счастью, перестает быть ругательным словом (зато иронический смысл в контексте современной России получило слово «демократ»).

Наши переживания в связи с кризисной ситуацией в России: «Пропадаем!», — также не новы, и беды, описанные Карамзиным, все те же. Ощущение «Пропадаем!», видимо, присуще всем временам и народам. Это сказано у Гете в «Фаусте» словами Мефистофеля:

Народ созрел, и близок страшный суд.

В последний раз на Брокен я взбираюсь.

Так мутно дни мои текут,

Что и весь мир к концу идет, ручаюсь.

Гете [Гете, 1997, с.305]

Гоголь в письме «Страхи и ужасы России» приводит слова графини ...ой (хоть и условного персонажа): «Все падают духом, как бы в ожиданье чего-то неизбежного... Каждый думает только о спасенье личных выгод, о сохранении собственной пользы, точно как на поле сраженья после потерянной битвы всякий думает только о спасенье жизни» [Гоголь, 1992, с.188].

А это относится к жизни России середины XIX столетия! Ничего в ней не изменилось, что одновременно и утешает, и удручает.

 

Искажения русской идеи
и «болезни» российской государственности

Противодействие искажениям российской идеи и уничижениям России — вопрос национальной безопасности, а не только теоретический вопрос национальной философии и культурологии.

Сознание и самосознание — практически тождественные понятия. В данной части речь пойдет о сознательном или ошибочном искажении русской национальной идеи, или проблеме «затуманивания» национального самосознания. Такие искажения отрицательно сказываются на ясности российского сознания и, соответственно, чувстве национальной идентичности. В конечном итоге потеря идентичности — потеря как культуры, так и государственности. Даже сведение национальной идентичности русских и русской идеи к общечеловеческой идее, как это имеет место, например, у В.Соловьева и Н.Бердяева, не способствует утверждению национального самосознания русских.

Критика — малопродуктивная часть работы, и всякий труд ценен в наибольшей степени своим положительным содержанием. В силу этого я не буду уделять данному жанру много внимания, хотя искажений русской идеи и, вместе с этим, «замутнений» российского самосознания предостаточно. Буду говорить преимущественно о настоящем России — о настоящем в смысле национального самосознания, без которого нет истории и нет будущего. Действительно, вся история и все прошлое и будущее существуют реально только в нашем настоящем.

У блаженного Августина находим: «Совершенно ясно теперь одно: ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен: прошедшего, настоящего и будущего. Правильнее было бы, пожалуй, говорить так: есть три времени — настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе и нигде в другом месте я их не вижу: настоящее прошедшего это память; настоящее настоящего — его непосредственное созерцание; настоящее будущего — его ожидание» [Августин, 1992, с.333].

Эту мысль Августина надо дополнить тем, что история существенна не просто как настоящее памяти и сознания отдельного человека, но как настоящее вселенского сознания, что придает ей смысл и абсолютный, вневременной статус. По мнению князя Евгения Трубецкого: «Вне сознания нет истории. Только через сознание она становится возможной, притом через сознание сверхпсихологическое, объективное, всеединое, которое держит в себе все временные ряды — и бесконечное прошедшее и бесконечное будущее. Если процесс, история, живет только в нашем субъективном, человеческом сознании, то история есть поскольку мы ее представляем, лишь поскольку мы ее помним. Иначе говоря, в этом случае истории нет, процесса нет, ибо нет в нем объективной истины. Объективная истина о временном есть лишь при том условии, если есть объективное, вселенское сознание» [Трубецкой, 1994, с.323].

Что же присутствует в сознании современного человечества и определяет направления человеческих усилий в сотворчестве вселенской истории? Рассматривая «степень за-грязнения» духовной среды, мы приходим к проблемам эсхатологии уже со стороны экологии духовной жизни человека вообще и российского в частности.

Не раз в России пытались «душу русскую убить». Просветленные люди часто бывали гонимы соотечественниками, но «гонители» были русскими в плане генетики, но не по духу. Русские по генам, но не по духу в своих политических целях позволили Золотой Орде «пройтись» в XV в. по верхней Волге и разорить святоотеческие обители, хранящие дух преподобного Сергия Радонежского. Петр I был православным христианином, но поведение его было во многом антихристианским. Коммунисты разрушали национальные святыни и предавали забвению предания, стараясь взамен создать свои, благодаря чему, может быть, держались у власти более полувека. Уничижают Россию и тем, что русским приписывают все пороки: завистливость, леность, имперский гегемонизм.

Искаженные представления о российском характере облачаются и в тоги научных социологических исследований. Приводится, например, «портрет русского» человека по результатам анкетирования [Сикевич, 1996, с.112]. В этом исследовании явно тенденциозная характеристика россиян как жестокого народа: «Известно, что сегодня высказываются мнения в пользу смертной казни как эффективного средства борьбы с организованной преступностью. Конечно, можно найти оправдание: бедный народ — жесток; и это естественно. Жесток не только бедный, но и внутренне несвободный человек, ибо свобода предполагает уважение к чужой жизни, даже если это жизнь преступника» [Сикевич, 1996, с.67]. Во-первых, «высказываются мнения» и в других странах. Во-вторых, не все, что народ говорит «ситуационно и от себя, и о себе» свидетельствует о его характере. Самооценка далеко не всегда объективна, может иметь место уклон и в самокритику, и в самовосхваление. В-треть-их, не слишком ли плоско и утилитарно сводить этическое к материальному, как, например, во фразе «бедный народ — жесток». Ну, а далее для автора просто «жесток внутренне несвободный человек», а несвободны, по его мнению, конечно, русские.

На уровне такой же логики автор интерпретирует социологические опросы об уровне религиозности русских. Он рассуждает, что многие россияне, считающие себя верующими, редко ходят в церковь. Он пишет: «Наиболее распространенный тип религиозного поведения (45,5%) явно не согласуется с традиционными нормами («Был в церкви всего несколько раз в жизни»). Эти данные косвенно свидетельствуют о том, что значение православия в национальном возрождении явно преувеличивается как средствами массовой информации, так и представителями самой церкви» [Сикевич, 1996, с.141].

Во-первых, автор не разделяет церковь как учреждение и церковь как духовное объединение людей. Если бы такое различение имелось в виду, то оснований для характеристики низкой религиозности православия русских только по частоте посещений храма не было бы.

Отсюда и необоснованность утверждения о якобы преувеличении роли православия в национальном самосознании русских. Что можно сказать о научном уровне аргументации в цитированном издании? Немалое число авторов свое-образно интерпретируют феномен русской общинности. Русская общинность и открытость друг другу и вселенским проблемам в исковерканном виде представляется как обезличенность русских, как наличие у них преимущественно коллективного, а не личного сознания. Шельмование здесь основано на преднамеренном смешивании и неразличении понятий «русская общинность» и «свобода личности». Жизнь в среде «русской общинности» показывает нам даже на прос-том эмпирическом уровне, что мы, русские, обезличены (если так угодно) отнюдь не больше, чем, например, европеец или американец, унифицированные обезличенным «истеблишментом», и это не оспаривается на Западе многими и в научной литературе, и на обыденном уровне.

Умаление достоинств нации можно найти и в трудах, в которых высказывается мысль, что сама по себе постановка вопроса о национальном самосознании: смысла, судьбы и назначения национальной истории — признак ее неустойчивой национальной традиции. Так, например, пишут: «Во-первых, проблема “смысла” истории, “судьбы” и “назначения” национальной истории может не слишком волновать людей, которые живут в обществах с устойчивой национальной исторической традицией. Они, как правило, довольствуются непосредственным историческим сознанием и не нуждаются в историософском оправдании своего места или цели своего существования в этом мире. Возможно поэтому у классиков английской или французской философии мы не обнаруживаем тяги к историософским построениям, особенно национально ориентированным» [Филатов, 1998, с.93].

Скажу с уверенностью, что неустойчивость с поисками смысла жизни лучше устойчивости без поисков смысла. Цитированные выше утверждения аналогичны рассуждениям о человеке, задумывающемся о своем назначении и смысле жизни, как о психически неустойчивой личности. Правда, некоторые «твердолобые» материалисты и позитивисты так и считают. Дело здесь, думаю, не в «устойчивой национальной исторической традиции», а как раз в различии ментальности.

Немало трудов в отечественной литературе, прежде всего публицистического жанра, хотя они могут представать в форме произведений философских, культурологических, художественно-прозаических и поэтических, в которых принципиальные вопросы обсуждаются безответственно. Обсуждаются без искреннего чувства, глубокого интеллектуального анализа, с большой долей тенденциозности и предрассудков, мазохистски, а иногда и просто с целью опошления духовных основ российского этноса в мировой геополитической борьбе. Некоторые авторы говорят о потере личностного начала в традиционной русской общинности; другие — о традиционной русской лености, воспеваемой, по их мнению, в фольклоре, об имперских амбициях, о завистливости и прочих ущербных качествах, представляемых как национально-особенные характеристики русских. В этом нет правды. Например, большая территория и многонациональность отнюдь не обязательно свойственны империи. Пусть склонность к большой территории и есть своеобразная «амбиция» русских, связанная с их «созерцательностью на бескрайних просторах», но это не сравнимо с имперскими амбициями, которые привели к грабежу и насилию в бывших колониях Великобритании или почти полному уничтожению культуры и коренного населения Северной Америки. Исторические грехи народов, к сожалению, повторяются. Как в древности евреи уничтожили бЊльшую часть населения, проживающего на найденной ими «земле обетованной», так поступил и западноевропеец по отношению к североамериканским индейцам.

Конечно, войны, которые вела Россия, были, как и все войны, со всеми грехами человеческими. Если говорить о мирном времени, то, как я уже замечал, в «классической» империи метрополия всегда живет лучше своих колоний, а по отношению к России, в том числе к бывшему СССР, нельзя сказать, что национальные регионы жили и живут хуже метрополии.

Общинность и открытый характер россиян совсем не обязательно предполагают потерю личного в угоду социуму или «авторитету»: монарху, диктатору, президенту с гипервластью, т.е. это не тот случай «бегства от свободы», который известен в представлении Э.Фромма.

В ХХ столетии коммунистическая идея господствовала в политической жизни России. Можно ли сказать, что эта идея коренится в природе русских? Уверен, что нет. Ее связывают с коллективизмом, соборностью, общинностью, но коммунизм и российская общинность не одно и то же.

И еще: как мы не судим человека только по его отдельным ошибкам, отклонениям и заблуждениям, так и нельзя судить о народе во всей его целостной истории по отдельным эпизодам государственной жизни. Если человек переболел корью, то это не значит, что эта болезнь — его атрибут. Даже при наихудшей характеристике можно говорить только о предрасположенности к болезни.

«Общинность» коммунистического периода нашей страны — не та общинность, которая была и остается характерной чертой русской природы, выражающей ее ментальность. «Народ и партия — едины», «колхозы», «собрания трудовых коллективов» — такие же пародии на русскую общинность, как если вместо добровольной встречи друзей организовали бы принудительную встречу разных людей, заставив их общаться на заданную тему, и назвали ее «добровольной встречей друзей».

Кроме того, тот коммунистический уклад, который был (о других возможных вариантах коммунистического устройства здесь нет речи), эксплуатировал естественную общинность россиян и другую важнейшую ипостась русского народа, основу его самосознания и жизни — верности преданиям. Он использовал склонность к отеческим преданиям, подменив сказками «тетушки КПСС». Но их искусственность предопределила внутреннюю неустойчивость, эпифеноменальность реализованного варианта коммунистической идеи на территории России.

Если России насильственно прививают традиции и ментальность другой нации, это приводит к ее душевной болезни. Так, прививка чужеродного наднационального характера мышления коммунистического марксистско-ленинского типа привела к временной душевной болезни россиян. В этот период Сталин, например, — только выразитель коллективного помешательства, но никак не его причина. Слишком слаб один смертный человек, чтобы вершить историю, и «великий кормчий», «вождь всех народов» — не более чем политический миф. Злодеев и без Сталина немало. Сталин — символ, выразитель, проповедник коллективного помешательства на почве насильственного смещения национальной российской ментальности. Это смещение велось по всем направлениям: уничижение традиций и преданий, реформа в языке и новая коммунистическая лексика, новое миропонимание на основе «диамата» и «истмата».

Феномен массовых репрессий Сталина, поддержанных многими исполнителями, в том, что по неким причинам в России зародился общественный организм, — вполне жизнеспособный и как целое удовлетворительно функционирующий. Его античеловеческий характер заключался в том, что его ценность была выше ценности личности. В связи с этим, если, например, укрепление такого организма могло быть достигнуто голодом или уничтожением части его составляющих, то это делалось, и делалось руками тысяч исполнителей.

Интересно, что многие живущие внутри локальной исторической системы «коммунистическая Россия, или СССР», считали ее наилучшей государственной формой. Те же самые люди, однако, стали клеймить ее «как наихудшую» — во время «перестройки» М.Горбачева. Если отбросить беспринципных конъюнктурщиков, то в остатке будут «проснувшиеся», которые наяву осознали свою прежнюю жизнь «во сне».

Как отличить сон от яви? «Во сне мы не знаем себя наяву, но наяву мы знаем себя и во время сна, и наяву». Это более широкое сознание позволяет различать жизнь во сне и жизнь наяву. Так же и российский народ определился в отношении к жизни во время политического господства так называемых коммунистов. Я сказал «так называемых», поскольку нельзя считать вариант, осуществленный в СССР, ни единственно возможным, ни вообще коммунистическим в гуманистическом смысле общей идеи, выраженной словом «коммунизм».

Коммунистическая идея может быть (но только «может быть») жизнеспособной в России, если будет включать отеческие предания, верность и уважение к ним как к духовным основам жизни российского этноса, как инвариант любой устойчивой государственно-политической структуры. Важно иметь в виду, что идея коммунизма, общинности и равенства — не монопольное право марксизма. Можно и нужно ожидать других коммунистических учений об обществе. Марксистское сведение общества к экономической машине устарело и оказалось исторически несостоятельным.

Далее следует сказать, что и несправедливое выделение превосходства моральных качеств русских также относится к разновидностям искажения русской идеи. Уверен, например, что мы не будем справедливы, выделяя как особенность русского характера его доброту или гостеприимство, в этом есть привкус шовинизма. Что, немцы, греки, итальянцы менее добры или гостеприимны? Народы отличаются по темпераменту, традициям, склонности к тем или иным видам занятий, миссии на земле, но не могут различаться по нравственным чертам.

Самосознание этноса, поиски национальной идентичности затруднены при вытеснении духовной культуры псевдодуховной мишурой и «потребительской философией». Жителям России достаточно вспомнить, что они в последнее время видят и слышат по телевидению: реклама, бесконечные повторы которой, как известно, не безвредны для психики, и пропаганда (во всех формах) идеологии потребительского общества (точнее, общества культа материального потребления). Современная мировая культура — это неоязычество, культ телесного, желание жить долго для ублажения тела.

При всем критическом отношении к прошлому, которое дошло до крайней патологии, следует признать, что идеи юных пионеров были человечнее и одухотвореннее идей юных миллионеров. Многим нашим публицистам, журналистам, кинематографистам и прочим представителям «четвертой власти» перейти бы сейчас к конструктивному анализу прошлого, в котором есть что позаимствовать хорошего. Пока же большинство из них уподобились, к сожалению, тем, кто стегает хлыстом не только и не столько себя, сколько отечественную историю, которая (увы!) делалась во все времена не одними злодеями, но и разумными людьми. Такая же ответственность лежит на нас и за историю, которая вершится сегодня. Еще К.Леонтьев говорил, что культура Запада — это культура «ниже сердца», предостерегая Россию от этого пути.

Отечественное телевидение и публицистика предпринимали немалые усилия для придания благородного облика представительницам «самой древней профессии», забывая, что купля-продажа секс-услуг взамен духовных ценностей, к числу которых относится любовь, всегда была безнравственной, а к «самым древним» профессиональным занятиям относятся также воровство, разбой и грабеж. Упрощение интимных отношений и любви до простых «полезных для организма» физических отправлений свойственно обществу потребления и, увы, стало внедряться в наше сознание доморощенными сексологами, психологами, психотерапевтами — продолжателями в основе одностороннего и во многом несостоятельного учения З.Фрейда. Многие «врачеватели душ» призывают к половым отношениям с вытравленной духовностью, словом к вырожденчеству. Сдержанность — отнюдь не искусственная, а естественная и исторически проверенная составляющая человеческой жизни.

Невозможно не заметить давления на духовно-интеллектуальную среду российского телевидения и многих периодических изданий: нам представляют не лучшие образцы западной культуры (речь здесь, кстати, не о безобидных многосерийных бытовых сказках для взрослых) или еще худшие образцы доморощенной «чернухи». Факт очевидный, и не стоит подтверждать его известными многочисленными примерами «загрязнения» нашей национальной культуры и духовности чужеродными поделками.

В этой части важны следующие пояснения. Речь идет не об осуждении западной культуры, а о защите лучшего и светлого в национальной русской культуре и культуре народов России (эти же рассуждения относятся равным образом к национальным культурам других народов и государств). В чем принципиальная разница? В том, что феномен взаимодействия двух различных культур может развиваться в положительном направлении — взаимообогащения культур при сохранении всех ценностей каждой из них, и в отрицательном направлении — при вытеснении ценностей одной культуры ценностями (а иногда и лжеценностями) другой.

Тонкость указанного момента в том, что ценности одной культуры не всегда приемлемы и благотворны для другой, именно поэтому всякое давление в этой области губительно. Можно сказать, что для любого народа государство с его границами служит средством удержания и сохранения не только природно-материальных ресурсов для обеспечения физического существования и выживания народа, его населяющего, но и культурно-духовных — для обеспечения благополучной жизни своего народа не как популяции неких безликих биоорганизмов, а как одухотворенных людей.

Здесь уместно привести слова Н.В.Гоголя, который в своем известном духовном завещании «Выбранные места из переписки с друзьями» писал: «И прежде и теперь мне казалось, что русский гражданин должен знать дела Европы. Но я был убежден всегда, что если при этой похвальной жадности знать чужеземное упустишь из виду свои русские начала, то знанья эти не принесут добра, собьют, спутают и разбросают мысли, наместо того чтобы сосредоточить и собрать их. И прежде и теперь я был уверен в том, что нужно очень хорошо и очень глубоко узнать свою русскую природу (национальный дух и его истоки. — В.К.) и что только с помощью этого знанья можно почувствовать, что следует нам брать и заимствовать из Европы, которая сама этого не говорит. Мне казалось всегда, что, прежде чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе примененье самого благодетельнейшего в науке открытия не будет успешно. С этой целью я заговорил преимущественно о старом» [Гоголь, 1992]. Известно, как разъярен был В.Г.Белинский и в оскорбительно-язвительной форме напал на Н.В.Гоголя. В.Г.Белинский проявил себя в данном случае и как западник, и как революционер и язвительный публицист ленинского типа, но отнюдь не литературный критик. Белинский с яростью напал не на Гоголя, а на русскую идею, которую выражал Гоголь.

Более радикально, конкретно и вполне актуально звучат и слова известного славянофила прошлого века Н.Я.Данилевского:

«Все формы европейничанья, которыми так богата русская жизнь, могут быть подведены под следующие три разряда:

1. Искажение народного быта и замена форм его формами чуждыми, иностранными; искажение и замена, которые, начавшись с внешности, не могли не проникнуть в самый внутренний строй понятий и жизни высших слоев общества — и не проникнуть все глубже и глубже.

2. Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву — с мыслью, что хорошее в одном месте должно быть и везде хорошо.

3. Взгляд как на внутренние, так и на внешние отношения и вопросы русской жизни с иностранной, европейской точки зрения, рассмотрение их в европейские очки, так сказать в стекла, поляризованные под европейским углом наклонения, причем нередко то, что должно бы нам казаться окруженным лучами самого блистательного света, является совершенным мраком и темнотою, и наоборот» [Данилевский, 1991, с.267—268].

Пример благоприятного взаимодействия культур демонстрирует история России в известной преемственной связи: Древняя Греция — Древний Рим — Византия — Россия. Эта историческая линия обогатила русскую культуру при сохранении ее самобытности. Наоборот, весьма сомнительны влияния на прогресс России разного рода западноевропейских «прививок» (по выражению Данилевского): от «петровской картошки» до «хрущевской кукурузы», от пиетета Герцена перед «алгеброй революции» до ленинских преобразований. Результаты деятельности реформаторов по интеграции России и Запада любой ценой и в кратчайшие сроки всем известны по личному опыту.

Польза прозападного реформаторства Петра I сегодня не оценивается однозначно. Некоторые из его деяний продиктованы не интересами России, а самодержавно-эгоистическими. Имя «Петр» происходит от греческого petra («камень»), что, видимо, связано с некоторыми идеями Петра I относительно обустройства новой столицы России. Пожалуй, только личным самодержавным самодурством можно объяснить, например, строжайший запрет Петра I возводить каменные здания в любом месте России, кроме Петербурга. Как замечает Б.А.Успенский: «В 1714 г. Петр запретил в государстве “всякое каменное строение, какого бы имени ни было, под разорением всего имения и ссылкою”. Тем самым фактически создается не только образ Петербурга как каменной столицы, но и образ деревянной России как ее антипода» [Успенский, 1994, с.70].

При Петре I традиционное «царь» было заменено на «император». Это нам знакомо и по современной ситуации: в Отечестве появились «президенты»,»мэры» и «спикеры», а вместе с тем объявились вновь титулованные дворяне (ранее по анкетам «из рабочих» и «из служащих»). Не исключено, что в прошлом веке их пращуры были крепостными крестьянами, которые всей деревней часто при получении вольной брали фамилию своих господ. В целом по России прошел ономастический шквал — массовые переименования собственных имен. Примеров тому масса. В истории города на Неве это: Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград — Санкт-Петербург. Возврат к традиционным названиям, бесспорно, необходим, но в некоторых случаях прослеживаются те же идеологические тенденции. Ленинград был переименован не в русифицированное название «Петроград», а в латинизированное Санкт-Петербург (Sankt Petersburg). Предпочтение иностранного названия в ущерб русскому «Петроград», данному городу при Романовых в 1914 г., может быть вызвано осознанным или неосознанным желанием уйти подальше от ассоциаций периода катаклизмов 1917 г., хотя вся история России — это наша история.

После 1917 г. коммунисты увлекались топонимикой, чтобы через изменение названий городов, сел, улиц «вытравить» тягу российского народа к традициям, преданиям. Сегодня переименования, как правило, носят тот же большевистский характер и зачастую касаются объектов, названия которых можно было сохранить хотя бы по причине экономии скудных государственных средств. Красота и семиотическая оригинальность названия «Московское высшее техническое училище» утрачиваются в модном ныне слове «университет». С другой стороны, название станции метро «Лермонтовская» можно было бы и не менять на «Красные ворота»: оба названия благозвучны для жителей России. Тверской улицы, увы, давно уже нет в Москве, а есть спроектированная и отстроенная в советский период улица Горького. Возврат из прошлого этой улицы одного только старого имени-знака не меняет, к сожалению, ее уже нового архитектурного содержания. Пора, наконец, изжить преходящие политические предпочтения и по-настоящему заботиться о возрождении духовно-культурных традиций России.

Стоит задаться вопросом, почему в последнее время был сделан акцент на «имперском устройстве» России? К примеру, Великобритания даже в наши дни состоит из Англии, Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии — эти регионы имеют свою историю, периоды независимости от Англии, своеобразный язык и культуру. Попробуйте, однако, начать идеологический шум, называя устройство современной Великобритании империей, которая «неминуемо» должна распасться? Какая будет реакция, известно. Однако именно это было сделано по отношению к нашей стране — и внутренними «радетелями», и внешними «друзьями».

Более полувека назад И.А.Ильин, размышляя за границей о будущности нашего отечества, высказал опасения, которые, к сожалению, в заметной мере нашли подтверждение. Он призывал к истинному пониманию России: «Беседуя с иностранцами о России, каждый верный русский патриот должен разъяснять им, что Россия есть не случайное нагромождение территорий и племен и не искусственно слаженный «механизм» «областей», но живой, исторически выросший и культурно оправдавшийся организм, не подлежащий произвольному расчленению» [Ильин, 1992, с.3]. Далее И.А.Ильин высказал предположение о том, к чему может привести искаженное понимание нашей страны как «случайного нагромождения территорий и племен». Для лучшего восприятия этого предположения приведем цитату: «Расчленение организма на составные части нигде не давало и никогда не даст ни оздоровления, ни творческого равновесия, ни мира. Напротив, оно всегда было и будет болезненным распадом, процессом разложения, брожения, гниения, всеобщего заражения. В нашу эпоху в этот процесс будет втянута вся вселенная. Территория России закипит бесконечными распрями, столкновениями и гражданскими войнами, которые будут постоянно перерастать в мировые столкновения. Это перерастание будет совершенно неотвратимым в силу одного того, что державы всего мира (европейские, азиатские и американские) будут вкладывать свои деньги, свои торговые интересы и свои стратегические расчеты в нововозникшие малые государства... Россия превратиться в гигантские “Балканы”, в вечный источник войн, в великий рассадник смут. Она станет мировым бродилом, в которое будут вливаться социальные и моральные отбросы всех стран (“инфильтранты”, “оккупанты”, “агитаторы”, “разведчики”, “революционные спекулянты” и “миссионеры”) — все уголовные, политические и конфессиональные авантюристы вселенной. Расчлененная Россия станет неизлечимою язвою мира» [Ильин, 1992, с.3—4].

Пророческие слова И.А.Ильина сбываются на наших глазах, но есть надежда, что наблюдаемое разрушение организма с историческим именем «Россия» будет приостановлено на основании правильного понимания феноменов «народ» и «государство». Подчеркну, чтобы не быть неправильно понятым: речь идет не о каких-либо произвольных реставрациях, например, абсурдной мысли восстановления СССР, а о естественной, органичной национально-государственной целостности, разрушения которой не хотят ни Россия, ни Татарстан, ни Великобритания, ни Шотландия.

Уместно вспомнить такие же почти пророческие размышления в зарубежье Г.П.Федотова (1929): «Я не буду останавливаться здесь на политических условиях, совершенно бесспорных, русского возрождения. Таким непременным условием является создание национальной власти в России. Замечу лишь в скобках, что момент падения коммунистической диктатуры, освобождая национальные силы России, в то же время является и моментом величайшей опасности. Оно, несомненно, развяжет подавленные ныне сепаратистские тенденции некоторых народов России, которые попытаются воспользоваться революцией для отторжения от России, опираясь на поддержку ее внешних врагов. Благополучный исход кризиса зависит от силы новой власти, ее политической зрелости и свободы от иностранного давления» [Федотов, 1990, с.455].

Какой бы ни была риторика политиков межгосударственных отношений, кто докажет, что для наиболее сильных стран мирового сообщества желательно, если Россия будет: 1) сильной в военном отношении; 2) производителем промышленных и сельскохозяйственных конкурентноспособных товаров; 3) пропагандировать и распространять русский язык и российскую культуру во всех странах мира, как это делают англоязычные страны в отношении к английскому языку.

В связи с этим, если даже не на уровне сознания, а, если так можно выразится, на уровне «государственного бессознательного», каждое государство заботится о своем процветании, в том числе за счет процветания других. Можно много говорить об этике межгосударственных отношений, о взаимных интересах, — все это есть, но если взаимные интересы невозможны, государство действует исходя только из национальных интересов.

Ныне вопросы о федеральном устройстве государства, степени суверенитета того или иного региона — конкретные проблемы, которые не решить на основании одних общих идей, но само по себе предвидение ситуации более чем за полвека свидетельствует о неслучайности сегодняшней обстановки в России.

Разрушение географических, а также духовных границ чревато если не гибелью народа, то вырождением его как целостного культурно-духовного феномена. Война не простой феномен жизни человечества, и он может рассматриваться в двух измерениях: в материально-физическом измерении (войска, пушки, бомбы, ракеты), в измерении духовной жизни (имплантировании инородных ценностей, деконструкции и трансформации национальной ментальнос-ти, экспансии чужеродных религиозных учений). Война во втором измерении наиболее опасна для национальной безопасности, поскольку физическая война может привести только к физическому порабощению народа, в то время как война в духовном измерении может уничтожить народ как уникальную духовную целостность, если даже индивиды, его представляющие, в физическом смысле останутся живыми людьми. Сказанное по сути представляют собой методологические принципы национальной безопасности и так называемые национальные «военные доктрины». Уверен, что военная доктрина России должна учитывать войну в названных мной двух измерениях. Это будет действительно новая и эффективная военная доктрина.

 

Почему так трудно обустроить Россию
и на что надеяться?
 
Держава всякая сильна,
Когда устроены в ней мудро части:
Оружием — врагам она грозна,
А паруса — гражданские в ней власти.
И.А.Крылов (цит. по: [Гоголь, 1992, с.248])

Много написано в Отечестве о том, что делать и как обустроить Россию, немало было и есть практических «деланий и обустройств». Успехи незаметны. В чем причина? Российский народ по природе своей более аполитичен, чем политичен (я не согласен с антиномией Бердяева, что русские и аполитичны, и политичны в равной степени). В той сфере, которую мы называем политикой, русский народ живет по христианскому принципу: «Кесарю — кесарево, а Богу — Божие». Всплески спонтанной душевной жизни русского этноса — русские бунты и революции бессмысленные и жестокие — не суть выражение политичности русских. Это есть именно выражение спонтанной душевной жизни, протестующей против политического схемотворчества и обесчеловечивания жизни людей, где интересы отдельного человека и национально-этнические интересы подменяются интересами аппарата государственного руководства, партий или империалистическим амбициям других государств, которые под «покрывалом открытых обществ и общечеловеческих ценностей» стремятся к мировому устройству монополярного типа.

Идентичность русских не в официальной «государственной идеологии», которая может быть и совершенно нерусской, а в отстраненности от нее. Лучшие люди России отстраняются от власти и борьбы за ее вхождение как дела ненужного, безнравственного и просто неинтересного. С.Л.Франк отмечал факт отстраненности интеллигенции и лучших умов от власти, обрекая эту власть на «дюжинность», что, например, и привело к Октябрю 1917 г.

О том, что русские (по ментальности) не любят вхождения во власть, сторонятся этого, не стяжают власть, эмпирически свидетельствует не только история русского народа, но и народная мудрость. Интересно заметить и то, что слова «каган», «князь», «царь», «монарх», «император», «генсек» — происходят от корней нерусского языка. В разделе о философии русской сказки приведено немало примеров о том, что человек с русской ментальностью не стремится к власти, даже если она ему дается в руки. К ней стремятся интриганы и честолюбцы, т.е. нерусские по духу (если даже по генам они русские), которые формируют российскую бюрократию, неадекватную здоровому обществу ни в культурно-нравственном, ни в экономическом, ни в политическом отношении.

Но бюрократия хочет жить (!), и она объединяется.

К сожалению, нет ограничений сверху для размножения бюрократического аппарата учреждений, их некому ограничивать, они находятся на вершине госуправленческой пирамиды, и только монарх (президент), наделенный сильной властью, может стоять над бюрократией и ограничить ее рост, — но только «может», так как руководитель государства не обязательно бывает мудрым. Поскольку реставрация монархии в России практически невозможна, то учрежденная сильная президентская власть оставляет надежду на мудрого президента и улучшение в связи с этим жизни народов России.

Таким образом, обустроить Россию в государственном измерении, т.е. направить ее по пути экономического процветания, просто — необходимо уничтожить всякие паразитические формы бюрократии. Но реализовать это почти невозможно. Думаю, избыточная бюрократия — юдоль россиян. Если в России в одночасье какой-нибудь добрый гений и приведет управленческий аппарат в соответствие здоровым, а не паразитирующим на неразберихе и неустойчивости силам, то постепенно все восстановится в силу природы русских. Лучшие люди вновь отстранятся от вхождения во власть и уступят место новым интриганам-честолюбцам, бюрократам и узурпаторам.

Плохо ли это? Да, но только в социально-экономическом отношении.

Неустойчивость жизни между расцветом и упадком, между властью и безвластием, между государственностью и ее потерей — ситуация, когда возможны разные пути развития, когда народ имеет возможность наиболее остро чувствовать и осознавать наиболее жизненные проблемы бытия, самосознания, смысла жизни, понимать и чувствовать свою идентичность — в философско-экзистенциальном плане для россиян, видимо, не так уж плохо. Другими словами, неразбериха, неустроенность, неустойчивость политического и экономического состояния в России, на которую так жалуются сами россияне, на самом деле, т.е. по духу народа, им необходимы.

Динамичная ситуация выбора в состоянии кризиса, надо думать, для русских важнее, чем сам выбор. Это ситуация, где сила духа намного превосходит культовое ублажение тела. Здравомыслящий обыватель скажет на это: «Интересно жить в эпоху перемен, но все же “не дай Бог!”». В состоянии выбора Пути гораздо больше свободы, чем в ситуации стабильной жизни в «консервной банке» благополучия. Россия, как человек, находящийся не в застое, а на пути к познанию смысла жизни, не может быть стабильной в силу своей природы. Не надо смешивать сказанное мной о российском народе, находящемся в движении на пути к смыслу жизни, с реформаторской суетой наших госуправленцев.

В заключение сделаю пояснения. Россия находится в перманентном состоянии кризиса и выбора Пути. Что есть кризис? Это ситуация в жизни человека, этноса, человечества, когда в его сознании либо нет никакого пути, либо существует несколько равнозначных путей. Важно, что речь идет об актуальном состоянии сознания, поскольку никогда не бывает и не может быть «кризиса сущности». Сущность — именно как сущность, природа вещи — безкризисна. Иногда приходится встречать дикое сочетание слов «кризис сущности», но это в конкретном выражении такой же абсурд, как «кризис красоты», «кризис добра», «кризис Бога». Следовательно, можно говорить только о кризисе форм. В отношении национальной идеи, именно как «идеи» (т.е. как сущности этноса), кризис невозможен. Другое дело, что ее можно чувствовать и не чувствовать, осознавать и не осознавать. Таким образом, когда я говорю о кризисе — это не разговор о сущностно-духовных основах России, а о формах жизни: политической, экономической, правовой. Кризис — удел сильных личностей и сильных народов, так как любой объект со «слабой природой» сразу распадается при любой (даже слабой) форме кризиса.

Есть ли все же надежда на полное процветание России во всех сферах — духовно-интеллектуальной, в социально-политической и технико-экономической? Думаю, есть, но на уровне не предсказаний, а ожиданий. О.Шпенглер выделял в истории человечества эпохи культур: майя, египетской, индийской, вавилонской, китайской, арабо-византийской («магической»), греко-римской («аполлоновской»), западноевропейской («фаустовской») с циклами культурного расцвета и цивилизационного вырождения с периодом около 1000 лет.

В будущем Шпенглер видел расцвет и развитие русско-сибирской культуры и цивилизации. Для меня не важно, насколько точен Шпенглер, важна идея: возможно, существуют метафизические закономерности развития этнических целостностей (пусть и не те, что в схеме Шпенглера), которые с необходимостью предопределяют расцвет на том или ином этапе той или иной локальной общности людей, в том числе и российского этноса, или «восточносибирской культуры». Региональные культуры подобны кораблям, движущимся с разными скоростями и разными ускорениями. Корабль, идущий впереди всех, даже если у него на данное время наибольшая скорость, со временем окажется позади, если у него отрицательное ускорение (говоря математическим языком, если у него отрицательная величина первой производной по скорости).

Думаю, отрицательная величина ускорения сейчас у «технологического лидера» — США. Это видно по все более сильному протекционизму национальных производителей в отношении партнеров и острой борьбе за сферы мировых ресурсов («зоны жизненных интересов») в экономической политике; не афишируемому официально, но хорошо заметному «панамериканизму» во внутренней идеологии и конкретной внешней политике; узкой профессионализации знаний в ущерб широкому мировидению в науке и образовании; схоластическому характеру современной североамериканской аналитической философии; изобилию насилия в сюжетах массового искусства; ханжеству и лицемерию в отношении национально-этнических проблем внутри и вне государства (например, афро-американцы или индейцы в США имеют равные права со всеми гражданами, но фактически в социальном, образовательном, экономическом отношениях вряд ли успели приблизиться к социальным стратам населения со светлой кожей); появлению навязчивых идеологем, например, затасканных понятий «социальный контроль» или «демократия»; тенденции сведения богослужений к музыкально-артистическим технологиям массовых «шоу» и пересмотру американскоими теолами христианской эсхатологии (основы основ христианской этики) как ошибочно понятой (об этом см., например, [Паттерсон, 1995]); размещению производств в странах, где за ту же работу люди получают значительно меньше, чем граждане США; эмиграционной политике, которая делит эмигрантов на предпочтительных и нежелательных. Наконец, можно привести простой наглядный пример схематизации американской ментальности: современные американские кинофильмы показывают нам часто не столько взаимоотношения людей, сколько взаимоотношения автомобилей, в сфере которых герои порой выглядят как эпизодические персонажи.

Все это позволяет предположить, что США идет к «закату», как к этому пришли многие лидировавшие в прошлом человеческие общности. Американский корабль слишком велик, чтобы поменять курс. Об ортодоксальности американцев в отношении избранного пути развития свидетельствует, например, такое остроумное замечание в одном из американских журналов: «Американцы не хотят ни войны, ни кризиса, но они предпочитают войну кризису» (см.: [Кюри, 1955, с.13]).

Что можно сказать о России в этом контексте: она не идет к закату просто потому, что не пройдено, даже еще не настало время ее расцвета, вполне возможно, и как «третьего Рима». Россия имеет хорошую культурную родословную: Древняя Греция — Древний Рим и Иерусалим — Византия с Константинополем — Русь Киевская и Московская. Прогноз будущего первенства связан именно с выявлением знака производной от скорости развития народа, т.е. установлением в первую очередь не скорости, а знака ускорения развития. Причем в отношении счастья нации важнее оценивать не технологическую, а культурную составляющую развития народа, которая определяет «свой путь».

 

Метафизика любви к России

Не бежать на корабле из земли своей,
спасая свое презренное земное имущество,
но, спасая свою душу, не выходя вон из государства,
должен всяк из нас спасать себя самого
в самом сердце государства.

Н.В.Гоголь [Гоголь, 1992, с.188]

Для разговора о метафизике любви к России следует привлечь все идеи, высказанные выше по вопросу метафизики любви вообще.

Основываясь на этом, можно сказать, что любовь человека к своему народу основана на его гармонии с ним, выражающейся в ощущении Единства, Целостности миро-здания. Как Ева была сотворена из одной плоти с Адамом, что обусловило метафизические основы тяготения и любви мужчины и женщины, так и человек, рожденный в среде того или иного народа и его духовной культуры, имеет метафизические основы для любви к своему народу. Как и в человеческих отношениях, здесь может быть и любовь явная, и непроявленная (замутненная суетой), может быть и нелюбовь. Однако нелюбовь к своему народу так же патологична, как нелюбовь сына к матери. О любви к России «во всех видах» В.Розанов писал: «Счастливую и веселую родину любить невелика вещь. Мы ее должны любить (еще лучше бы сказать просто “мы любим” без “должны”. — В.К.) именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно когда наша “мать” пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее» [Розанов, 1990, с.106].

Метафизическая тайна любви человека к своему народу (этносу, нации, государству), как и человека к человеку, остается по определению непонятной.

Что касается любви к другим народам, то здесь также первична любовь к своему народу. Не умея любить свой народ и себя вместе с ним, не сможешь полюбить и другой народ («полюби ближнего, как самого себя»).

В сознании человека любовь к своему народу не проявляется при рождении. Вначале ученика (ребенка) учителя (родители и жизнь) приобщают к народному духу. Ребенок слушает сказки и проникается национальным духом. При этом у ребенка воспитывается уважение к преданиям — неотъемлемой ипостаси национального сознания и фактора формирования национальной ментальности (сам я рассказывал своей дочери Вере каждый вечер сказки до отроческого возраста).

Народ может ясно не познать и не осознать свою природу, но может жить согласно ей, если знает предания, фольклор, поддерживает традиции, тогда дух не покинет его и будет его незримым путеводителем.

Россия в определенной степени, при всех ее бедах и неустроенности, является Беловодьем, т.е. землей с благоприятными условиями для жизни в душевно-духовных измерениях. Главное же, есть надежда, что Россия будущего станет Беловодьем уже в полной мере. При этом Беловодье — в душе каждого русского человека, и задача только в том, чтобы отыскать его. Для этого же необходимо высветить путь, затененный материально-потребительской суетой этого мира.

Говоря о любви к Родине следует сказать о патриотизме. Патриотизм – это, конечно, любовь к Родине. Удачное, на мой взгляд, дополнительное разъяснение понятию «патриотизм» дал Г.Гегель в работе «Философия права». Он заметил, что обычно под патриотизмом понимают чувство, проявляющееся в критических для государства ситуациях, когда проявляются героические составляющие народного характера. На самом деле «патриотизм» кроме таких крайних случаев есть особое повседневное умонастроение. Это умонастроение выражает дух единого государства, его онтологические основы.

1, 2