Глава 2. Что есть Россия и чем она жива

Познание сущностных основ нации и ее предназначения-миссии в мире — сложная, почти неразрешимая проблема, но познание народом самого себя все же возможно так же, как и до какой-то степени возможно самопознание человеком самого себя. В данном разделе речь пойдет о познании России.

 

Смыслы понятий «русская идея»
и «российская ментальность»

Не знаю, есть ли смысл выражать традиционное понятие «русская идея» словами «российская идея». Суть здесь не меняется, поскольку смысл один и тот же: смысл жизни российского этноса, проживающего на пространствах России безотносительно к генетическим (расовым, «кровным») корням его представителей. Россия — территория и Россия — народ. Буду пользоваться в данном тексте двумя вариантами и при этом подчеркиваю, что при употреблении словосочетаний «русская идея» и «российская идея», я имею в виду русских по духу, или россиян по духу, но не русских по генотипу. Генетическая селекция народов — удел махровых националистов, расистов.

Эволюция философской мысли в России 19 в. прошла путь от увлечения философией Шеллинга, Гегелея и марксизмом до самосознания и попыток формирования собственной российской философской традиции.

Одна из характерных тем русской философии – «русская идея». Мысль о русской идее была впервые озвучена Достоевским и Вл.Соловьевым. По моему мнению, можно увидеть равносильные притяжения русской философской мысли и к идеологии славянофилов и западников (Достоевский – скорее славянофил, чем западник; Соловьев, особенно в сравнении с Достоевским, – наоборот).

Русская идея и русская идентичность проявляются в русской ментальности, т.е. в душевно-интеллектуальном складе русских, выражающемся в особенностях переживаний, мыслей, оценок. Я использую как синонимы понятия «русская ментальность» и «российская ментальность». Понятие «российская ментальность» в наше время, думаю, более приемлемо. Понятие «русская ментальность» имеет уклон преимущественно в архаичные корни, архетипы душевного склада русского народа. Понятие «российская ментальность» удачно синтезирует несколько полей смыслов: и архаичные основы, и современные реалии ментальности российского народа. Важно, что при этом в понятие «российская ментальность» я не вкладываю смысла некой суммы ментальностей народов России, но только тех представителей России, которые являются носителями «российской ментальности» как эволюционного итога «русской ментальности», которая в прошлом духовно связала народы России (Руси) в единую нацию, этнос, народ.

В связи со сказанным можно добавить, что традиционное понятие «русская идея», являющаяся метафизической основой русской ментальности, конечно, имеет смысл «российской идеи», поскольку речь идет не о национальности как биологической, или генетической, категории, а о культурно-исторической общности народов России — российском народе.

Учитывая высказанные соображения, преимущественно буду пользоваться понятиями «русская идея» и «российская ментальность».

В первом фундаментальном приближении, я думаю, подход должен быть апофатическим: русская идея не есть националистическая идея, не есть региональная политическая идеология, не есть форма государственного эгоцентризма.

В катафатическом аспекте российская идентичность и русская идея понимаются в целом как онтологическая проблема познания российским народом «самого себя», своей природы. Эмпирически специфическая природа российского этноса может наблюдаться в характере его ментальности и особенностях традиций: созерцательности, любомудрии, антипрагматизме и тяготении к духовным основам преданий (о русской духовности см., напр., [Шумихина, 1998]). Русским действительно свойственна самокритичность, но это скорее христианское противопоставление гордыни. Эту черту ментальности русских ни в коем случае нельзя путать с уничижителями русского самосознания, когда русским приписывают все пороки: завистливость и леность, имперский гегемонизм и расизм. Как справедливо заметил И.А.Ильин, «великую и сильную Россию невозможно построить на ненависти, ни на классовой (социал-демократы, коммунисты, анархисты), ни на расовой (расисты, антисемиты), ни на политически-партийной» [Ильин, 1991, с.217].

Тяготение к свету Истины позволяет находить своеобразный Путь для выполнения миссии российского этноса в жизни мирового сообщества. Познание этого своеобразного пути и есть познание русской идеи.

Русская идея — понятие с онтологическим статусом и то, что оно обозначает, в природе русских есть, но это не значит, что все русские и генетически, и по духу русские, как и нерусские по национальной принадлежности могут быть по природе, по духу, по сущности русскими.

 

Русская идея в понимании В.Соловьева
и Н.Бердяева

Относительно русской идеи написано так много работ, что их анализу должно быть посвящено самостоятельное исследование. Я не ставлю задачей дать анализ большой литературы по русской идее и национальной идентичности. Считаю, что эти вопросы должны в первую очередь выражать собственный опыт жизни автора в России, на основании которого должна строиться основа понимания сущности русского народа.

Буду опираться на главу по методологии познания сущности национальной идентичности и выскажу свою точку зрения только по двум наиболее заметным и этапным работам — «Русская идея» (1888) В.Соловьева и «Русская идея» (1946) Н.Бердяева. Отдельного внимания они заслуживают потому, что труд Соловьева — одна из первых философских работ относительно русской идеи, а работа Бердяева считается наиболее полной, объемной и итоговой для своего времени и даже, по некоторым мнениям, для всего ХХ в. Оговорюсь также, что для краткости ограничусь критическими замечаниями и сомнениями по поводу интерпретации русской идеи у Соловьева и Бердяева, поскольку то, что они высказали верного и положительного, само по себе утвердится во времени.

Начну с анализа работы «Русская идея» В.Соловьева. Час-то цитируется фраза Соловьева, с которой вполне можно согласиться: «...Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» [Соловьев, 1911, с.3]. По сути, эта мысль о том, что самосознание нации не всегда есть осознание своей природы, своей сущности. Нация, как и человек, может ошибаться при познании себя.

Важно, что мыслит Соловьев о сути национальной идеи. Вначале он пишет о национальной идее еврейского народа: «Если в философии истории вообще есть твердо установленные истины, то таковой следует считать то положение, что конечное призвание еврейского народа, истинный смысл его существования связаны с мессианской идеей, т.е. с идеей христианской» [Соловьев, 1911, с.7]. Почему это твердо установленная истина и, кроме мнения автора, чем это можно «твердо установить»? Во всяком случае, количество декларативных высказываний не есть достаточный аргумент. Декларативность с тоном очевидной истины вместо обоснованности и доказательности — черта многих: не только публицистов, но и философов и ученых. Миссия народа — метафизическая проблема, и познание ее чрезвычайно трудно. Мы можем сказать о любом народе, что его миссия заключается в несении в мир христианства, или наоборот, что такой миссии у него нет, — подтвердить и опровергнуть это невозможно. Сказанное Соловьевым может быть только предположением, с которым, кстати, не согласится ни один иудей. Однако даже если бы и согласился, то и это не было бы достаточным аргументом.

Далее Соловьев пишет: «...Народ, предназначенный даровать миру христианство, выполнил эту миссию лишь против воли своей...» [Соловьев, 1911, с.8]. Думаю это неверно. Не народ может даровать миру христианство, а только Бог, который послал своего Сына на землю. Может ли Сын Божий иметь национальность? Нет, конечно. Послал же Бог, надо думать, своего Сына с миссией спасения человечества в то место, где было много грешников, а не праведников. Непризнание Иисуса Христа многими иудеями и в итоге крики «распни» лишь умножили число «грешников этой земли». Ни один народ не может «даровать миру христианство», но только Бог. Удивительно также, что многие обыватели причисляют Иисуса Христа к евреям, хотя большего абсурда и предположить невозможно: как это Сын Божий может иметь национальность?

Данную последовательность мыслей Соловьев заключает словами, что «народ при случае может не понять своего призвания» [Соловьев, 1911, с.11]. С этим положением в принципе нужно согласиться, хотя приведенный Соловьевым конкретный пример о миссии еврейского народа неубедителен.

Важнее здесь для нас то, что говорит автор о русской идее. Соловьев в критическом тоне пишет о поддержке Россией болгар и сербов, о том, что Россия стала «орудием “великой идеи” сербской и “великой идеи” болгарской»

[Соловьев, 1911, с.15]. Идеи близких по духу народов Соловьев берет в кавычки с намеренной гиперболой — «великие идеи».

Так где же русская идея? Вот она: «Смысл существования наций не лежит в них самих, но в человечестве» [Соловьев, 1911, с.18]. Это контрапунктный момент в работе Соловьева, поскольку из дальнейшего контекста видно, что он вместо раскрытия специфической национальной идеи, вместо познания природы национальной идентичности русских описывает общечеловеческую идею. Другими словами, Соловьев считает русской идеей то, что равным образом может быть идеей всякого христианина и всякого христианского народа. Работа Соловьева в итоге оказывается не познанием русской идеи и природы национальной идентичности россиян, а идеологией экуменизма. Он пишет: «Участвовать в жизни вселенской Церкви, в развитии великой христианской цивилизации, участвовать в этом по мере сил и особых дарований своих, вот в чем, следовательно, единственная истинная цель, единственная истинная миссия всякого народа» [Соловьев, 1911, с.19].

Я не ставлю задачей анализ и оценку экуменических позиций Соловьева, ясно главное — работа Соловьева «Русская идея» должна бы называться «Общечеловеческая идея», поскольку она раскрывает не специфическую русскую идею, а экуменическую идею всего христианства. Эта позиция Соловьева утверждается во всех заключительных частях его работы. Он пишет: «Русская идея, мы знаем это (лучше и корректнее “я знаю”. — В.К.) не может быть ничем, как некоторым определенным аспектом идеи христианской, и миссия нашего народа может стать для нас ясна, лишь когда мы проникаем в истинный смысл христианства» [Соловьев, 1911, с.38]. В истинный смысл христианства мы проникаем, постигая «Новый Завет», но в нем нет ничего об особой миссии русского народа. Нет и не может быть, поскольку все народы равны перед Богом. Соловьев идет дальше и выделяет преимущество основ католицизма с одобрением идеи первосвященника: «И для всеобщей, или католической, Церкви должно существовать общее, или интернациональное, священство, централизованное и объединенное в лице общего Отца всех народов, верховного первосвященника» [Соловьев, 1911, с.40]. Нужен или не нужен, а точнее говоря, возможен или невозможен «отец всех народов» — отдельный вопрос, но ясно, что это вопрос не национальных особенностей российского народа.

В заключительных словах, конечно, нужно отдать должное гуманистическому пафосу «Русской идеи» и личному человеколюбию В.Соловьева, его обоснованному стремлению преодолеть разобщенность христианских конфессий, другой вопрос — насколько это возможно и какой народ исповедует «православное» христианство. Кроме того, сама по себе неравнодушная постановка вопроса о «русской идее» имеет большое значение для осмысления русскими своей национальной идентичности.

Перейдем к «Русской идее» (1946) Н.Бердяева — этапной работе в русской философии. Многие ее положения Бердяев высказал в 1918 г. в книге «Судьба России» [Бердяев, 1990б]. В этой книге Бердяев сформулировал свои известные антиномии — противоречивые и равно значимые характеристики России, как бы углубляя процитированные им слова Тютчева: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать, в Россию можно только верить».

Рассмотрим антиномии Бердяева.

Первая антиномия. Тезис: «Россия самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире. И русский народ — самый аполитический народ, никогда не умевший устраивать свою землю» [Бердяев, 1990б, с.4]. Антитезис: «Россия — самая государственная и самая бюрократическая страна в мире: все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю» [Бердяев, 1990б, с.6].

Вторая антиномия. Тезис: «Россия — самая нешовинистическая страна в мире. Национализм у нас всегда производит впечатление чего-то нерусского, наносного, какой-то неметчины. Немцы, англичане, французы — шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства (здесь он судит по своему опыту жизни во Франции. — В.К.). Русские почти стыдятся того, что они русские...» [Бердяев, 1990б, с.8]. Антитезис: «Россия — самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой...» [Бердяев, 1990б, с.9].

Третья антиномия. Тезис: «Россия — страна безграничной свободы духа, страна странничества и исканий Божьей правды. Россия — самая не буржуазная страна в мире; в ней нет того крепкого мещанства, которое так отталкивает и отвращает русских на Западе» [Бердяев, 1990б, с.12]. Антитезис: «Россия — страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности, страна инертного консерватизма, порабощения религиозной жизни государством, страна крепкого быта и тяжелой плоти» [Бердяев, 1990б, с.14]. Бердяев говорит, что «можно установить неисчислимое количество тезисов и антитезисов о русском национальном характере» [Бердяев, 1990б, с.12]. В чем же, по Бердяеву, основная причина такой антиномичности характеристик русского народа? Он считает, что в этом вопросе «мы сталкиваемся с тайной соотношения мужественного и женственного», и заключает: «Корень этих глубоких противоречий — в несоединенности мужественного и женственного в русском духе и русском характере» [Бердяев, 1990б, с.15].

Прежде чем перейти к рассмотрению образного отнесения Бердяевым России к мужскому и женскому началам, замечу предельно простую вещь — все антиномии русского характера, «высмотренные» Бердяевым, в полной мере могут быть приписаны к характеру любого народа. Посмотрите на немцев, французов, евреев, поляков, индийцев и т.д. — на все народы! А отсюда можно сделать существенное за-ключение — антиномичность в определениях характера русской нации, по Бердяеву, свойственна многим народам. Следовательно, если это и верно, это не есть специфика русского народа, не есть его сущность, не есть природа русской идентичности. Другими словами, как и В.Соловьев, Бердяев в своих антиномиях указал на общечеловеческие черты, а не на специфически русские.

Выскажусь дополнительно по первой антиномии Бердяева о государственности и безгосударственности русских.

В понимании характера русского народа ошибка здесь за-ключается в том, что Бердяев смотрит на Россию-государство, а не на русский народ, но это не одно и то же. Согласно моему пониманию, русские безгосударственны, они чураются власти, она им не нужна, поскольку русские созерцательны, философичны — эта национальная особенность русского народа, замеченная многими, думаю, верна.

Об этом пишет и Бердяев: «Русскому народу свойственно философствовать. Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера — о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божие» [Бердяев, 1990а, с.68].

В силу этой особенности русские по духу (по сути!) отдают власть людям любой национальной принадлежности и политической ориентации — варягам и немцам, наследственным родовитым князьям-монархам и самозванцам, коммунистам и демократам. Как я уже говорил, люди в российской власти могут быть русскими, но только по генам, не по сути, не по духу.

Здесь и корень терпимости русских к произволу власти в большом диапазоне — русские не хотят заниматься этим малоинтересным и недостойным делом и за это должны платить большой терпимостью по отношению к тому, кому они это перепоручают. Отсюда и отмеченный Пушкиным «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Русский бунт бессмыслен не потому, что его участники люди неразумные, а потому, что начинаясь из-за беспредела власти, он вновь заканчивается отдачей власти неким силам не русским по духу, поскольку русские по духу, как уже говорилось, всегда от власти отстранятся. Русских по духу, пожалуй, можно только попытаться найти среди монархов, поскольку здесь может по долгу, а не по политическим амбициям, случайно оказаться русский по духу, хотя таким же образом может оказаться на монаршем престоле и злодей.

Подытоживая этот фрагмент, скажем, что государственная власть, государственность и ее формы не суть сферы реализации природы русского человека. Отсюда и ошибочность антиномии Бердяева — тезис и антитезис в ней относятся к разным предметам. Жесткая авторитарная государственность России и безгосударственность русских — это не антиномия русского характера, так как государственная власть не есть сфера, где следует искать русских по духу, и соответственно, не есть сфера, где можно найти русский характер для обоснования антиномии Бердяева.

На основании сказанного можно опровергнуть и утверждения Бердяева о «бабьем» характере русских. Русские, уверен, поддерживают веру в отца государства не от бабьего характера, а от нежелания бороться за власть, чтобы стать этим «отцом».

Таким образом, Бердяев оказался в плену своей схемы. Приписав России женственную пассивность и узрев «вечно бабье» в русской душе [Бердяев, 1990б, с.30, 42], он не смог стать пророком первой мировой войны: «Из этого безвыходного круга есть только один выход: раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине мужественного, личного, оформляющего начала, овладение собственной национальной стихией, имманентное пробуждению мужественного светоносного сознания. И я хочу верить, что нынешняя мировая война выведет Россию из этого безвыходного круга, пробудит в ней мужественный дух, покажет миру мужественный лик России, установит внутренне должное отношение европейского востока и европейского запада» [Бердяев, 1990б, с.16].

Бердяев видел в России «бабий характер» и желал «пробуждения мужественного духа». Ф.Ницше, напротив, видел в России «величайшую волю», в столкновении с которой только и может воскреснуть ослабленная воля Европы — противоположная точка зрения на «русский дух». Так, Ницше в «По ту сторону добра и зла» пишет о «болезни воли» государств Западной Европы, отмечая, что «сильнее и разнообразнее всего она проявляется там, где уже давно привилась культура» [Ницше, 1990б, с.331]. В связи с этим он заметил: «Поэтому в нынешней Франции, как это ясно до очевидности воля немощна более всего... Способность хотения, и именно хотения всею волею, уже несколько сильнее в Германии ... значительно сильнее она в Англии, Испании и на Корсике, там в связи с флегматичностью, здесь — с твердостью черепов...» [Ницше, 1990б, с.331]. В нашем контексте важно то, что Ницше пишет далее: «... но величайшей и удивительной силы достигает она (воля. — В.К.) в том огромном срединном государстве, где как бы начинается отлив Европы в Азию, — в России. Там сила воли откладывается и накопляется с давних пор, там воля — и неизвестно, воля отрицания или утверждения, — грозно ждет того, чтобы по излюбленному выражению нынешних физиков освободиться» [Ницше, 1990б, с.331]. Надо сказать, что мысли Ницше о России провидческие, поскольку относятся к 1885 г.

Интересны следующие из них. Так, из-за величайшей силы воли России, намного превосходящей в этом плане страны Западной Европы, по мнению Ницше, Европа находится в «величайшей опасности», для ослабления которой необходимы не осложнения и войны в Азии, а «внутренние перевороты, раздробление государства на мелкие части и прежде всего введение парламентского тупоумия с присовокуплением сюда обязательства для каждого читать за завтраком свою газету» [Ницше, 1990б, с.332].

Мы можем констатировать, хотим этого или нет, что в современной России наблюдается реализация того, о чем Ницше говорил только как о возможном. Правда, с несущественной поправкой: помимо своей газеты наш обыватель смотрит также свою программу по ТВ.

Ницше, однако, не желал ослабления России по той причине, что, на его взгляд, сила воли России воскресит таковую Европы: «Я говорю так не потому, что желаю этого (ослабления России введением парламентаризма и ее раздроблением как государства. — В.К.): мне было бы больше по сердцу противоположное, подразумеваю под этим такое усиление грозности России, которое заставило бы Европу решиться стать в равной степени грозной, т.е. посредством новой господствующей над ней касты приобрести единую волю, долгую, страшную, собственную волю...» [Ницше, 1990б, с.332].

Можно говорить о женском характере России, но не в смысле «бабьего характера», который имеет в виду Бердяев, а мудрого отношения женщин к суетности взрослых игр, мудрости женщин, выражающейся в предпочтении душевной жизни в бесчувственном мире техники, политики и государственного управления.

Взгляд Бердяева на Россию более личный, нежели общезначимый. Умозрительный характер своих взглядов на Россию Бердяев представляет в своем итоговом труде «Русская идея», который по времени с его «Судьбой России» разделен двумя мировыми войнами.

Так, Бердяев повторяет мысль В.Соловьева (правда, не ссылаясь на него): «Меня будет интересовать не столько вопрос о том, чем эмпирически была Россия, сколько вопрос о том, что замыслил Творец о России, умопостигаемый образ русского народа, его идея» [Бердяев, 1990а, с.43]. Таким образом, он провозглашает чисто метафизический подход к проблеме, хотя не стоило бы ограничиваться только «умопостижением». Умозрительное постижение метафизических проблем — более чем ответственное дело, и часто имеет итогом не метафизику предмета, а чисто личностно-субъективный взгляд на него.

Думаю, последнее значительно проявилось в его «Русской идее». Он слишком противопоставляет русский народ, не знающий меры, и культурный Запад: «Русский народ не был народом культуры по преимуществу, как народы Западной Европы, он был более народом откровений и вдохновений, он не знал меры и легко впадал в крайности» [Бердяев, 1990а, с.44]. Это русская иконопись, архитектура, литература — не культура с чувством меры? Это в Западной Европе не было безграмотной и примитивной в культурном отношении массы? Правда, следует заметить, что не вполне понятно, какой смысл имеет слово «культура» в вышеприведенных словах Бердяева. Он видит в масонстве источник культурного развития России: «В масонстве произошла формация культурной русской души, оно выработало нравственный идеал личности» [Бердяев, 1990а, с.58]. Это княгиня Ольга, Преподобный Сергий Радонежский, Андрей Рублев, Минин и Пожарский были масонами? Это до XVIII—XIX вв., до появления масонских лож в России, не было «формации русской души» и «нравственных идеалов личности»? Заметим, что если некоторые просвещенные люди в России были масонами, это не означает, что их просвещенность происходила от масонства.

Бердяев с симпатией относится к обличению Л.Толстым общества, хотя это обличение органично сочеталось с вероотступничеством, с гордыней, посягающей на пересмотр христианского учения. В то же время одно из лучших произведений отечественной духовной культуры «Выбранные места из переписки с друзьями» Бердяев в сравнении с учением Толстого называет «рабьим учением об обществе» [Бердяев, 1990а, с.115].

При этом жанр работы Бердяева больше относится к культурологическому описанию, нежели к анализу феноменов национальной природы: в нем много имен, обзора различных точек зрения, социокультурных характеристик, но нет рассмотрения таких важнейших для понимания русского человека эмпирических феноменов народного духа, как фольклор: народные мифы, волшебные сказки, народное искусство; не рассматривается специфика русской духовной поэзии, прозы, живописи, архитектуры.

«Русская идея» Бердяева заканчивается перечислением заново антиномий русского характера, или, как он еще говорит «поляризованности природы русского народа»: «смирение — бунт», «сострадательность — жестокость», «любовь к свободе — склонность к рабству». Комментарии по поводу справедливости отнесения этих антиномий только к русским я уже высказал. В итоге Бердяев не без пафоса говорит: «Русский народ, по своей вечной идее, не любит этого земного града, а устремлен к Граду Грядущему, к Новому Иерусалиму, но Новый Иерусалим не оторван от огромной русской земли, он с ней связан, и она в него войдет» [Бердяев, 1990а, с.269]. Нельзя оспаривать пожелания лучшего, но все же и здесь непонятно, почему за русский народ говорится, что он «не любит этого земного града». А если и не любит, как к «земному граду» относятся другие народы? Или только русские не любят?

«Русская идея» Бердяева ценна во многих отношениях: в работе показаны разные варианты характеристик народов (например, антиномии); описывается обширная история русской мысли, связанной с вопросами национального самопознания; наконец, она располагает эмоциональным отношением к проблеме. При всем этом остается нерешенным вопрос: Каковы сущностные основы национальной идеи русских и что отличает их от других народов?

В итоге можно сказать, что как ни красивы слова Тютчева «умом России не понять», как ни достойны одобрения порывы Соловьева объединить в мире все человечество, как ни остроумны антиномии Бердяева, — все, что ими сказано, в равной степени с некоторыми вариациями можно отнести к любому народу: и французов «аршином общим не измерить», и миссия итальянцев — нести христианство, и немцы государственны и индивидуалистичны одновременно.

 

Архаичное, утопическое, субъективистское,
актуальное и инвариантное в русской идее:
философский и культурологический аспекты

Проблема русской идеи обсуждается во многих произведениях Ф.М.Достоевского. Возьмем, например, слова героев романа «Подросток». Они говорят об идее как основы единства России: «Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе и завтра собираются вон из России; все живут, только бы с них достало ...» [Достоевский, 1957, с.70]. Они говорят о миссии России: «...высшая русская мысль есть всепримерение идей» [Достоевский, 1957, с.514], – или: «Одна Россия живет не для себя, а для мысли, и согласитесь, мой друг, знаменательный факт, что вот уже почти столетие, как Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы!» [Достоевский, 1957, с.517]. Они говорят о своеобразной свободе российского человека, подразумевая, как обычно для российских писателей, нашу жизнь не согласно схемам общественного устройства, а по правде, по воле: «Нет свободнее и счастливее русского европейского скитальца ...» [Достоевский, 1957, с.520].

К настоящему времени о русской идее написано так много, что пора подвести некоторые итоги, так как простое развитие темы в стиле дополнений и уточнений будет неустранимо скучным.

Работы, где рассматривается «русская идея» можно разделить на три группы: труды русских философов и/или публицистов; современные работы реферативно-исторического жанра, в которых сохраняется пафос миссионерского характера русской идеи; современные работы, которые содержат привкус нелюбви к Росси, в которых порой тонко, а порой явно русофобски опошляется все, что связано с российской идентичностью и национальной гордостью.

Проблема заключается в том, что для прошлого и актуального настоящего мы можем рассматривать и сравнивать авторские, т.е. субъективные, интерпретации как русской, так и российской идеи (соответственно в представлении российских мыслителей прошлого и настоящего). Эти интерпретации различны даже для одного и того же исторического периода. В связи с этим важно проследить генезис смысла понятия «русская идея», особенно в трудах мыслителей «серебряного века» и провести анализ архаического, утопического и актуального в различных интерпретациях русской и/или российской идеи. Архаические составляющие выявляются путем установления эпифеноменов жизни России и "субъективизмов" конкретных авторов. Актуальные составляющие выявляются, в первую очередь, путем установления сущностных и/или инвариантных характеристик, определяющих то чем жива Россия всегда, а во вторую очередь выявлением того, чем она жива сейчас. Словом, архаическое – это то, что было актуально в прошлом («Москва – третий Рим», «Православие-Самодержавие-Народность»); утопическое – это то, что мнилось или мнится актуальным, но таковым не было по сути (воскрешение всех людей у Федорова, или путь к богочеловечеству у Соловьева и Флоренского); субъективистское – это тенденциозное видение одного или группы мыслителей (например, «вечно бабье в русской душе» у Бердяева); актуальное во все времена – это то, что относится собственно к понятию «идея» в ее философском платоновском смысле, т.е. то, что относится к сущности России и ее обитателей. Именно последнее есть фундаментальная и до сих пор почти неизведанная область. Другими словами, принципиальная проблема заключается в поиске онтологических оснований «идеи» как сущности. Только в этом случае мы можем претендовать на объективный и социально-значимый результат философского анализа. Задача эта в идеале неразрешима, поскольку в пределе – это метафизическая проблема, но искать приблизительные решения ее нужно.

Центральным объектом исследования здесь должны быть русская идентичность, т.е. идентичность русских и российская идентичность, т.е. идентичность всех народов, проживающих в России как целостном социокультурном пространстве.

Выйти из плена субъективизма в познании этих сложных объектов можно в случае направленности исследования на поиск инвариантных характеристик таких объектов как Россия, русские, россияне в их истории.

Для современной России речь, конечно, может идти, прежде всего, о российской идее, т.е. идеи не этнических русских, а идее (сущности) всего населения России в его государственно-геграфическом, социокультурном и духовном единстве.

«Русская идея» в ее прежнем представлении – это в значительной степени мифологизированная форма национально-патриотической идеологии. У каждого государства и каждого народа такая идеология-мифология есть, она осознанно или неосознанно создается и культивируется. В этом нет ничего плохого, если эта мифология-идеология ненационалистическая, т.е. если в ней нет пропаганды превосходства «своих» над «чужими».

Вместе с этим видением мы задаемся вопросом: Сохранилась ли «русская идея» как онтологическая проблема, или ее озвучивание в прошлом было эпифеноменом русской культуры и не имело онтологических оснований? О русской идее сейчас говорят и пишут много, но этот эмпирический факт еще не свидетельствует в достаточной мере о том, что русская идея продолжает быть продуктивной составляющей нашего отечественного самосознания, а не архаическим рудиментом в нашей современной российской культуре.

Я убежден, что русская идея (или теперь «российская идея») есть понятие с онтологическим статусом, и мы продолжаем двигаться по траектории ее все большего постижения.

В чем же смысл инвариантной с составляющей «русской (российской) идеи»? Думаю, что это миссионерское предназначение нашего российского народа (причем здесь нет никакого шовинизма так как у каждого народа есть своя миссия земного существования). Уникальность духовного своеобразия и особенность миссионерского предназначения России состоит в том, что наша страна, находясь в перманентной нестабильности, живет в состоянии поиска смысла жизни для себя и других народов, словом, для всего мира. Этот поиск и есть траектория прошлой, современной и будущей российской философии. В этом суть «российской идеи». При таком понимании русской идеи многое встает на свои места: находит объяснение неорганизованность российской жизни, ее изменчивость, перманентная нестабильность и вытекающая отсюда невозможность «обустроить Россию» в соответствии с ценностными критериями Запада..

Западная позитивистски ориентированная англо-американская философия в принципе не ставит метафизических вопросов (в том числе и в особенности вопроса о смысле жизни), характеризуя их как бессмысленные. В этом духовно-познавательном смысле Россия является мировым центром, как сегодняшние США являются мировым центром в военном отношении. В этом контексте следует выделить дополнительно важную и актуальную идею: современный мир не только в политическом, но и в идейном контексте мультиполярен, ведь полюса могут быть разного рода: экономические, политические, научно-технические, духовно-познавательные (философские). Последний полюс зарождается в России. Это мое убеждение.

При всем сказанном, строго говоря, ни один человек не в состоянии силами своего ума и опыта сформулировать то, что относится к целостной России. Другим словами, все попытки рациональной формулировки понятия «русская идея» в принципе обречены на неудачу. В этом месте стоит вспомнить слова Н.В.Гоголя в самом конце поэмы «Мертвые души»: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все остается и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель ... Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа».

Но эта ситуация не драматична. Народ может ясно не познать и не осознать свою природу, или сущность, или «национальную идею», но может жить в соответствии с ней, если он знает предания, фольклор, поддерживает традиции, тогда дух народа не покинет его и будет его незримым путеводителем.

Хочу сделать еще одно, на мой взгляд, принципиальное замечание. Понятие «русская идея» (равно как и «российская идея») интересна, все же, главным образом в культурологическом отношении – в отношении исследования отечественной интеллектуальной культуры, в которой выделилось устойчивое словосочетание «русская идея», хотя без него можно бойтись, опираясь на понятия «национальные традиции», «национальная культура», «национальная ментальность» и «национальная (не этническая, а социокультурная) миссия».

Наконец, необходимо заметить, что естественному саморазвитию отечественной философии (как результата собственных внутренних процессов) мешает дезорганизация окружающей интеллектуальной среды постмодернизмом, еще заметное влияние на мировую философию позитивизма и аналитической философии, а также процветающими в современной социокультурной среде потребительского общества неоязычеством.

 

Созерцание жизни на бескрайних просторах

Русская земля велика, и ее географический размах неотделим от истории русского народа и его идентичности. Смыслы слов «русская земля» и «русский народ» близки. В Древней Руси выражение «русская земля» обозначало и территорию, и российский этнос. Созерцание жизни на бескрайних просторах — мудрость российского этноса. То, что «доброхоты» относят к свидетельствам лености русских, есть по существу способ высвобождения времени для бесед, размышлений, мыслительного созерцания в ущерб не столь важным суетным делам. Думаю, эта сущностная черта российского этноса в немалой степени обусловила его заботу о своей физической защищенности на большой территории с богатейшими ресурсами.

В России, можно сказать, живет один из самых мудрых этносов, об этом свидетельствует уже тот неоспоримый факт, что она, несмотря на катаклизмы, продолжает оставаться самой большой по территории и ресурсам страной, а следовательно, и самой богатой. Понятно, что именно земля и природные ресурсы — самое выгодное вложение. Это всегда давало нашему народу возможность более вдумчиво, по-философски относиться к жизни. Он никогда не был ленив и бездеятелен, как это пытаются порой представить, но он и не был склонен быть винтиком в механизме безудержной гонки производства ради материального потребления. Даже при отстающей технологии совокупные природные и духовные ресурсы страны свидетельствуют о том, что российский народ, бесспорно, один из самых мудрых, он преумножал богатства в созидательном и ратном труде.

Если русский не работает, то он размышляет. Я специально употребил некорректное выражение, чтобы выделить мысль: есть физическая работа, есть умственная работа — следовательно, не работают только люди, ведущие растительно-паразитический образ жизни. Русских таковыми никак не назовешь, и если умозрение, созерцание, размышления они часто предпочитают «вкалыванию», то почему это плохо и какое отношение это имеет к лености? Приведу слова из письма П.А.Флоренского, написанного 15 июня 1910 г.: «Быть гостем в деревне, это значит быть обреченным на безделие. Так и я: провожу весь день, не имея ни минуты свободной: а если спросишь себя, что же делал, то не знаешь, что ответить. Вы сами знаете, что праздноемкость у нас, русских, весьма велика, а от гостя в деревне и по положению, и по этикету требуется праздноемкость максимальная. Правда, я думаю (! — В.К.) много и упорно» [Флоренский, 1995, с.130].

Северное расположение и большая территория обеспечивают России большую безопасность и в экологическом отношении. Грядущее потепление климата будет весьма неблагоприятным для теплых и «низинных» стран, в то время как в России он станет более мягким, и ее затопление при таянии арктических ледников не будет столь катастрофическим. В этом смысле Россия может стать новым «земным Эдемом».

Другой защитный «пояс» России — неизмеримые ресурсы. Правда, российские компрадоры и временщики вместе с западными «партнерами» энергично этот пояс ослабляют. Важно подчеркнуть, что обладание большой территорией не связано обязательно с имперскими амбициями и имперской политикой. Как говорят, если собаке дать плохое имя, то потом ее можно спокойно убить, так же стоит задаться вопросом: Кому выгодно называть нашу страну «империей, которая обязательно должна развалиться», и почему бы не назвать, пусть даже используя клише «эпохи развитого социализма», «устойчивой исторически сложившейся общностью» или «восточноевропейским общим домом»? Всякий дом несовершенен, но от этого необходимость его ломки не очевидна. Наша страна не была империей потому, что во всех известных в истории человечества империях метрополия жила лучше своих вассалов. Только в России во многих случаях было наоборот.

 

Деревянная архитектура России
как особая среда жизни российского народа

Архитектура – такой вид искусства, целью которого является создание материального мира человека, отвечающего утилитарным, эстетическим, душевным и духовным потребностям людей. Словом, это средство и способ существования человека, среда реализации человеческих взаимоотношений. Многовековая история архитектурной практики показывает, что архитектор выражает эстетические идеи языком души, т.е. архитектура не предстает в форме некоей предельно абстрактной сущности, к которой часто стремятся другие виды искусства. Архитектура являет избрание народом в конкретное время и конкретном месте того или иного типа бытия (архитектура может, конечно, являть и самодурство, власть и/или деньги имущих, но не о такой архитектуре здесь речь). На этом основывается этнографический аспект архитектуры. Выбор архитектурных решений коренится в жизнеполагающем понятии «жилье». Выбор типа жилья несет в себе смысл ценностных ориентаций людей: понимание прекрасного и безобразного, жизнеутверждающего и угнетающего, свободы (в том числе, пространственной и творческой) и закрепощенности. Все это в целом вмещается в понятие «экология человека» (здесь «экология» берется в буквальном, этимологическом смысле как «учение о жилище»).

Можно сказать, что «архитектура жилища» - это понятие, которое имеет смысл не только технический, исторический, искусствоведческий, культурологический, этнокультурный, но и философский, метафизический.

Деревянная архитектура России является уникальным эстетическим явлением культуры России. Дом, изба, избушка на курьих ножках, избушка лубяная (как противоположность избушки ледяной) и, наконец, домовина (гроб) – эти «древесные» понятия выступают как архетипы народного российского сознания, сформировавшегося в таком своеобразном природном месте, как Россия. Лес и его умирание, деревянная постройка и ее ветшание – явления цикличности природы, становления и разрушения, с которыми человек органично сочетается, с одной стороны, и противостоит им, создавая извечно прекрасное - с другой.

В теории культуры возникновение города из камня – значимый признак перехода от стадии культуры к стадии цивилизации. Выход Древней Руси к 10-12 векам на общеевропейский уровень средневековой цивилизации был символически закреплен демонстрацией грандиозного каменного зодчества Киевской, Новгородской, Владимиро-Суздальской и других земель. С этого времени официальная история архитектуры России становится историей каменной архитектуры.

Итак, напрашивается культурологическая дихотомия (схематизированная, конечно): каменная архитектура Петербурга – это западная цивилизация, а деревянная архитектура Москвы (до пожара 1812 г.) и других российских городов – это русская культура с ее органичным единством природосообразной красоты и пространства бытия. Поэтому жизнь деревянной архитектуры России, проходящая вне цивилизационной «каменной» и «железобетонной» динамики (и до некоторого времени вопреки ей) неразрывно соединена с уникальными условиями сохранения и продолжения жизни народа в единой культурно-исторической среде. Не утраченный со временем мир деревянной архитектуры, несмотря на влияние каменного строительства, вплоть до 20 века включительно сохранял мир культурных символов. Но, увы, как говорил Бердяев, воля к жизни сильнее воли к культуре.

Мир деревянной архитектуры оказывался миром вне господствующей «железно-каменной» цивилизации. Но он остается наиболее естественной и психологически благоприятной средой обитания человека. Кто жил в нормальном срубе (не в барачной гнилушке), знает это по своим естественным ощущениям. Деревянный сруб таит в себе архетип российской ментальности, не станет его – исчезнет что-то своеобразное и родное из жизни наших соотечественников. Пространство российской деревянной архитектуры органично сочетает идею частной жизни и жизни в общении («в миру»).

Как человек видит мир, так он и строит свое жилище и организует пространство вокруг него. Здесь достаточно знать принцип организации жилища, например, в Японии и сравнить его с деревянным жилищем в России - тогда становится понятным, что жилище выражает мировоззрение народа и его ментальность. Деревянная архитектура нашей страны будет всегда вдохновлять творчество детей и молодых архитекторов, так как в ней заложены те самые архетипы, или первообразы, которые и есть глубинные основы (смысл, формы и идеи) народного творчества.

 

Проявления национальной идентичности
в традиционных кушаньях
 
Пейте, братцы! Не жалейте; душа — мера!
Из русской сказки «Пойди туда —
не знаю куда. Принеси то — не знаю что»

Кушанья — неотъемлемый элемент национальной культуры и фактор сохранения традиций. Кушанья и напитки — не только сами по себе, но и в традиционной связи с обрядами, песнями, танцами, выполняют связующую функцию различных ипостасей национальной культуры.

Скажу без тени шутки: тот, кто никогда не пил водки, не ел квашеной капусты и пирогов, — не вполне русский по духу, также, как, например, тот не вполне татарин, кто не ел губадию, пермячи и кыстыбыи. Сразу огорожусь от нападок «смехотворцев» — речь идет о сохранении лучших сущностных традиций народа, и я не призываю русских ходить в лаптях для приобщения к корням, называть галоши «мокроступами» — для сохранения русского языка, носить сапоги и красную рубаху — для сохранения праздничных традиций.

Тем не менее, ханжа-обыватель подумает, что этот раздел либо содержит иронию над атрибутами российской идентичности, либо уничижает россиян, как это делают некоторые русофобы. Это не так. На самом деле «водка» как понятие и водка как национальный напиток — элемент русской культуры. Достаточно вспомнить общеизвестные слова Великого князя Владимира, который сказал про русских: «Мы без вина не можем. Потому как в России веселье и приятство бывает в подпитии» [Владимир, 1998, с.10]. Водки тогда еще не знали на Руси, но эта идея как национальная реализовалась в русской культуре, когда появился всемирно известный национальный русский напиток водка. Более того, предложу неожиданное сравнение, но логически оно правомерно. Если, например, человек встретил свою любовь, скажем, в 30 лет, можно ли утверждать, что любимый им человек не сродни его природе только потому, что он ранее с ним не встречался? Так же и для нации — не все выражающее ее природу и не все соответствующее ей появляется на самых ранних этапах ее исторического существования.

Что касается пьянства, то пьяницей можно быть, употребляя любой алкогольный напиток, можно страдать и другими пороками, например, чревоугодием, сластолюбием — все от неумеренности. В умеренном количестве водка не только согревает, повышает аппетит, выполняет антисептическую функцию, но и «лучше других напитков гарантирует сохранение ясного ума и приподнятого настроения» [Похлебкин, 1994; Парафонова, 1998]. В XVIII в. водка стала не только предметом вывоза за границу как товара, но и национальным русским подарком. Отмечается, например, что сама Екатерина II не считала зазорным дарить водку Фридриху Великому и Вольтеру, посылать ее шведскому королю Густаву III и шведскому ботанику Карлу Линнею — автору труда «Водка в руках философа, врача и простолюдина» (1790) [Похлебкин, 1994; Парафонова, 1998]. Название «водка» установилось во второй половине XIX в., заменив совпадающие по значению слова «вино», «хлебное вино», «горилка», когда они использовались для производства алкогольного напитка, получаемого путем брожения на основе пшеницы. Весьма интересно, и возможно это действительно так, что русская водка не может быть воспроизведена в других странах не потому, что им недоступна соответствующая традиционная российская технология, но потому, что ее важнейший компонент — особая вода рек России как особой северной страны: Невы, Свири, Вазузы, Москва-реки и др. [Похлебкин, 1994; Парафонова, 1998].

Здесь не столь важна точность вышеприведенных фактов, даже правильность утверждений об уникальных свойствах воды российских рек. Несомненно, что без символа «водка» в обозначении России что-то упускается.

Не посчитаю лишним привести цитату о правильной закуске к водке: «Водка — дорогой напиток и требует дорогой закуски: икры, соленой и копченой красной рыбы, лососины, осетрины, севрюги, маринованных грибов, блинов, пельменей. Без сытной и солоноватой закуски водка не в состоянии раскрыть все свои свойства — это необходимый для нее фон. Кстати, хороший эффект дают не только дорогие икра и осетрина, но и более дешевые продукты — сельдь с отварным картофелем и свежим зеленым луком, соленые огурцы и корнишоны, квашеная капуста, сдобренная острым луком и черным перцем. Эти закуски помогают водке оттенить ее лучшие вкусовые качества и в то же время не позволяют сильно опьянеть. При правильной водочной закуске человек всегда остается господином положения, всегда сможет полностью контролировать себя и получать от употребления водки лишь стимулирующе-эстетический эффект, а не грубое опьянение.

Говорят, что “водка коварна”. Это неверно. Просто надо уметь ее пить. Так, например, не рекомендуется употреблять водку к сыру, отварной рыбе, жаркому из баранины, холодным и горячим колбасным изделиям...» [Похлебкин, 1994; Парафонова, 1998].

Что касается греха чревоугодия, то, пожалуй, посты русской православной церкви наиболее продолжительные среди христианских конфессий.

Символы и выразители русской идеи:

гении, герои, святые, святые места

Москва, Москва! Как много в этом звуке

Для сердца русского слилось,

Как много в нем отозвалось.

А.Пушкин

Помимо фольклора есть и гениальные (напомню, «гений» в переводе с латинского — дух, покровительствующий народу) носители и выразители национальной идеи:

А.Рублев, А.С.Пушкин, Н.В.Гоголь, Ф.М.Достоевский, целый ряд русских композиторов. Есть герои — защитники земли русской: Д.Донской, А.Невский, Минин и Пожар-ский, А.Суворов, М.Кутузов, А.Нахимов. Есть святые: князь Владимир, преподобный Сергий Радонежский, Серафим Саровский; есть города и столицы, храмы, монастыри, терема и палаты, дворцы и срубы «пятистенники».

Имена носителей и выразителей национального духа — гениальных писателей, поэтов, композиторов, художников; выдающихся защитников России, святых людей и мест — становятся неотъемлемыми символами, связанными с глубинными смыслами национального самосознания. Предание их забвению, к чему обычно прибегают захватчики или, как в нашей стране — космополитическая коммунистическая идеология, ослабляло российское самосознание, а вместе с этим приводило к утрате чувства национальной идентичности.

В этой части хочу специально сказать о том, что высокоталантливый человек не всегда является «гением народа». Примером тому, думаю, является Л.Толстой. Толстой — больше писатель мирового уровня и значительно меньше писатель национальный. Выше я уже говорил о Толстом, здесь же приведу мнение О.Шпенглера. Последний, хотя и преувеличивает общинность русских, но в отношении чувства вселенской вины за себя и всех, характерного для русских и выраженного Достоевским, он точен: «Герой Толстого Неклюдов ухаживает за своим нравственным Я, как за своими ногтями; именно поэтому и принадлежит Толстой к псевдоморфозу Петровской эпохи. Напротив, Раскольников есть лишь частичка в “Мы”. Его вина — это вина всех. Считать даже его грех чем-то собственным есть уже высокомерие и тщеславие» [Шпенглер, 1993, с.489]. По Шпенглеру, герой Толстого ближе «знакам западного тщеславия» с «мощным взысканием наших (западных. — В.К.) соборов в противоположность установленной куполом кровельной равнине русских церквей», но вряд ли можно согласиться с высказыванием Шпенглера: «Русская безвольная душа, прасимволом которой предстает бесконечная равнина, самоотверженным служением и анонимно тщится затеряться в горизонтальном братском мире» [Шпенглер, 1993, с.489]. Хотя в этой мысли присутствует доля правды о стремлении русских «затеряться», но она неверна в характеристике безвольности русских и российского народа в целом.

Примером одного из наиболее заметных символов русской национальной идентичности является Троице-Сергиева лавра. Об этом хорошо сказано в работе П.Флоренского «Троице-Сергиева лавра и Россия». Он пишет: «...В Лавре именно, хотя и непонятно как, слагается то, что в высшем смысле должно назвать общественным мнением, здесь рождаются приговоры истории, здесь осуществляется всенародный и, вместе, абсолютный суд над всеми сторонами русской жизни. Это — то всестороннее, жизненное единство Лавры, как микрокосма и микроистории, как своего рода конспекта бытия нашей Родины, дает Лавре характер ноуменальности. Здесь ощутительнее, чем где-либо бьется пульс русской истории... здесь Россия ощущается как целое» [Флоренский, 1996, с.220], и далее: «... можно сказать, что Лавра и есть осуществление или явление русской идеи» [Флоренский, 1996, с.220].

По словам Флоренского, Лавра есть «Дом преподобного Сергия» и вместе с этим «лицо России» [Флоренский, 1996, с.221]. Высокие характеристики Флоренского Лавры как первого по значению символа русской идентичности, как ипостаси русской идеи и русского духа подтверж-даются такими его словами: «Вглядываясь в Русскую историю, в самую ткань русской культуры, мы не найдем ни одной нити, которая не приводила бы к этому первоузлу: нравственная идея, государственность, живопись, зодчество, литература, русская школа, русская наука — все эти линии русской культуры сходятся к преподобному (Сергию Радонежскому. — В.К.). В лице его русский народ осознал себя, свое культурно-историческое место, свою культурную задачу, и тогда только, осознав себя, — получил историческое место на самостоятельность» [Флоренский, 1996, с.223].

Действительно, Лавра, основанная преподобным Сергием Радонежским, является религиозным национально-духовным центром России; Лавра в лице преподобного вдохновила на ратный подвиг русских на Куликовом поле; в Лавре находится церковь св. Троицы с боговдохновенной архитектурой; Лавра и преподобный Сергий вдохновили Андрея Рублева на творение иконы «Троица». Таким образом, Лавра и преподобный Сергий Радонежский, «Троица» и преподобный Андрей Рублев — первый и второй символы русского духа.

 

Святой князь Владимир
и преподобный Сергий Радонежский
как прасимволы национального единства

Киевская Русь в лице святого князя Владимира дала русским христианство, Московская Русь в лице преподобного Сергия Радонежского — духовное возрождение и национальную свободу.

Значения и смыслы знака номинальны, т.е. мы сами их устанавливаем. Мы можем, например, в данном тексте Россию и связанные с ней смыслы обозначать звездочкой. Значения и смыслы символа устанавливаются естественноисторически. «Москва, Москва, как много в этом звуке для сердца русского слилось...» — это и есть символ, и мы волюнтаристски не можем ни убрать, ни добавить значений и смыслов, которые связаны с Москвой. Но есть еще один род символов, которые я выделил как «прасимволы», — это символы, смысл и значение которых складывались не только естественноисторически, но вложены были в них изначально, от Абсолютного Бытия, (т.е. это символы, имеющие онтологический статус). К таковым, надо думать, следует отнести святого князя Владимира и преподобного Сергия Радонежского.

В книге о житие святого князя Владимира сказано: «Тот, кто и одного грешника отвратит от заблуждения и извлечет драгоценное из ничтожного, будет как уста Божии, говорит пророк Иеремия; а кто целый народ отвратил от язычества и сделал из недостойных Бога достойными — и как уста Божии будет, и со святыми унаследует Царствие Христа Бога нашего, Ему же со Отцом и Святым Духом честь, слава, благодарение и поклонение, ныне и присно и во веки веков» [Владимир, 1998, с.27].

Многое написано о святом князе Владимире в отечественной православной литературе, и к этому можно только присоединиться. Скажу об одном. Люди, пытающиеся замутить русское самосознание, обращаются к эпизоду выбора князем Владимиром новой веры для русских во время встреч с мусульманами, немцами и послами папы Римского. Эта ситуация интерпретируется как ситуация личного предпочтения князя и соответственно выбор православия — случайное, а не необходимое событие в духовной истории России. Это неверно, неверно так же, как если бы молодого человека, призванного по его природе, скажем, к музыкальному искусству, упрекать в том, что в отрочестве и юности он пробовал себя на других поприщах. Русские по природе были готовы к принятию православного христианства и приняли его, хотя и до этого были русскими. Проще говоря, когда человек находит свое призвание, он и до этого был тем же самым, но большая разница между человеком, нашедшим свой путь, и еще не нашедшим его.

Выбор православия князем Владимиром не случаен, это Богом данный путь для России. Православие объединило Россию вначале духовно, а затем и в государственно-политическом отношении. Российский народ осознал одну из ипостасей своего этического «Я». Процесс духовно-нравственного и государственно-политического объединения России символически и по сути неразрывно связан с именами святого равноапостольного князя Владимира и преподобного Сергия Радонежского.

В нашем сознании образ преподобного Сергия Радонежского формируется на основании сведений, сложившихся в древнерусской (церковной по преимуществу) литературе и иконографии. Этот образ в российском коллективном сознании выделяется особой благодатной святостью, силой выраженности национального духа (см. об этом подробнее: [Меречин и Курашов, 2000]).

Архиепископ Никанор пишет, что житие преподобного отца Сергия Радонежского «переносит нас в новый для нас, хотя и стародавний мир, мир других людей — святых людей, других воззрений — святых воззрений, других обычаев — святых обычаев, в мир отречения от мира и себя, в мир святых великих подвигов, в мир вольного неуклонного несения креста Христова» (см.: [Житие, 1904, с.VI]). Конечно, и люди мало меняются, и мир средневековой России был не идеальным, но мир святых людей был действительно другим, что и является ориентиром духовного совершенствования русского человека.

Таким образом, преподобный Сергий есть воплощение русского национального идеала, который повлиял как на обновление духовной жизни древнерусского общества, так и на становление русской государственности. Значимость личности преподобного Сергия подтверждается самой масштабностью посвященных его памяти преданий, святоотеческой литературы, песнопений, философско-культурологических и исторических работ.

Культовое значение образа преподобного Сергия содержит в себе такие универсальные аспекты связи между Богом и человеком, Богом и обществом, как: «веры непорочны соблюдение, градов наших утверждение, мира умирение, от глада и пагубы избавление, от нашествия иноплеменных сохранение, скорбящим утешение, недугующим исцеление, падшим возставление, заблуждающим на путь истины и спасения возвращение, подвизающимся укрепление, благоделающим в дела благих преуспеяние и благословение» [Православный молитвослов, 1997, с.161]. Иными словами, личность преподобного Сергия во многом определила прежде всего духовно-нравственный облик русского народа и его светоносный образ занял важное место в российской национальной культуре. Образ-символ преподобного Сергия входит в сознание российского этноса и несет с собой смыслы российской национальной идентичности.

Известно, что к личности преподобного Сергия не перестают обращаться богословы, художники слова, историки, литературоведы, философы. В исторической науке его личность исследуется в работах, посвященных духовным (сущностным) основам формирования русского государства, и в этом случае историки акцентируют внимание на идее Руси, связывая выражение ее с именем преподобного. В художественной литературе образ преподобного Сергия приобрел значение самостоятельной темы, где решается проблема нравственного идеала в свете идеи святости и проблема гражданского долга, освященного идеей Руси. В свою очередь богословы, обращаясь к проблемам христологическим и эсхатологическим, особенно в сфере вопросов, связанных с Тринитарным догматом, рассматривают личность преподобного Сергия как выразителя и блюстителя догматических истин православной Церкви, а его жизнь отождествляется с проповедью Православия.

В связи с именем преподобного Сергия понятие национальной идентичности приобретает особое ноуменальное значение, тогда как сама посмертная жизнь преподобного непреходяще значима и объективно лична. Следовательно, можно принять, согласно Н.О.Лосскому, что «каждый народ есть личность высшего порядка, чем личное бытие каждого отдельного человека» [Лосский, 1994, с.223] и, согласно Павлу Флоренскому, что преподобный Сергий есть «первоявление России», «лик лица ее», «чистейшее явление духовной формы, освобожденное ото всех наслоений и временных оболочек» [Флоренский, 1996, с.354].

Таким образом, можно рассматривать личность преподобного Сергия Радонежского как некий божественный архетип русского народа, его формообразующее и одухотворяющее начало, его личность есть идея нации в онтологическом понимании.

Интересно в связи с этим привести замечание игумена Иоанна Экономцева: «Именно религиозный элемент, а не расовый и племенной, является ферментом этногенеза, подобным песчинке, которая, попадая в раковину, ведет к образованию жемчужины. Характерно, что в эпоху великого переселения народов родственные племена отталкивались друг от друга, как тела с одинаковыми зарядами, и «разбегались». Формирование же наций происходило повсеместно на основе смешения неродственных племен. В частности, племена, из которых сложилась русская нация, относились к четырем различным краниологическим типам, и племя полян, росов, давшее имя русскому народу, по всей видимости, не было славянским» [Экономцев, 1992, с.150]. Далее он пишет: «Сменилось, например, всего два-три поколения после Крещения Руси, и конгломерат враждовавших между собою племен — вятичей, полян, древлян, дулебов и т.д. — превратился в единую русскую нацию» [Экономцев, 1992, с.151].

Это начало есть выражение святости, которая субстанциональна в отличие от нравственности, и в данном смысле национальная идентичность не может быть ограничена исключительно социальным или расово-биологическим аспектами, но неизбежно указывает на духовную общность людей, на их внутреннее единство и родство с Богом.

В заключение повторю следующую важную мысль: святой князь Владимир и преподобный Сергий Радонежский — это не только естественно-исторически сложившиеся символы российского единства, но и сами по себе суть Идея России в онтологическом понимании.

1, 2