Глава 3. Философия индивидуального счастья
Суета сует, сказал Екклезиаст, суета сует, —
все суета! Что пользы человеку от трудов его,
которыми трудится он под солнцем? Род проходит,
и род приходит, а земля пребывает вовеки.

Еккл. 1,2—4

Жизнь — юдоль печали. Жизнь — юдоль зла.

Из разговорной речи

Сначала нужно сказать об учениях, в которых отрицается возможность достижения счастья.

Серен Кьеркегор (1813—1855) — отец современного экзистенциализма. «Жизнь — дырявый кувшин», — говорил Кьеркегор, подчеркивая, что земное счастье — недостижимый идеал и все попытки его реализации обречены на «недостижение». Другими словами, если мы и считаем что-либо достижимым счастьем, то при достижении этого «чего-либо» наши оценки смещаются и «кувшин» счастья заполнить невозможно.

По Кьеркегору, человек заброшен в земной мир, где его жизнь мучительна, и единственный путь человека к вечному успокоению — это путь к Богу. Мировоззрение Кьеркегора непростое: его взгляд на земную жизнь не вполне христианский, поскольку в нем много уныния и роптания, а его взгляд на вечную жизнь уже оптимистичен, как и у всякого христианина.

Пессимистические мысли Кьеркегора, обусловившие его философскую позицию, хорошо выражены в одном из его писем: «Где я? Кто я? Как я пришел сюда? Что это за вещь, которая называется миром? Что это слово значит? Кто тот, кто заманил меня в бытие и теперь покидает меня здесь? Кто я? Как я пришел в этот мир? Почему со мной не посоветовались, почему не познакомили с его манерами и обычаями, но всунули в ряд, как будто я был куплен “продавцом душ”? Как я получил интерес к этому большому предприятию, которое они называют реальностью? Почему я должен иметь интерес к нему? Не является ли это добровольной заботой? И если я вынужден принять участие в нем, где директор? Я бы хотел сделать ему замечания. Никакого директора нет? Куда я обращусь с моей жалобой? Экзистенция, безусловно, есть полемика — могу ли я просить, чтобы моя точка зрения была принята к рассмотрению? Если нужно принять мир как он есть, не было бы лучше никогда не узнавать каков он?» (см.: [Мудрагай, 1988, с. 145]).

За объективистской формой у любого философа нетрудно увидеть человека с его «слишком человеческим». У экзистенциалистов это видно в ряде случаев непосредственно. Философ, возможно, более склонен к переживаниям, нежели думающий ученый. Это хорошо видно по «Афоризмам эстетика» Кьеркегора, которые наводят на вопрос: Это драма жизни «философа датского» или всего человечества? Судя по афоризмам, Кьеркегор — меланхолик по психическому складу, он явно склонен к унынию и роптанию: «Ничего не хочется...… Ехать не хочется — слишком сильное движение, пешком идти не хочется — устанешь, лечь не хочется — придется валяться попусту..., словом, ничего не хочется...… Кроме многочисленных знакомых, у меня есть один друг — грусть. Моя жизнь — вечная ночь. Умирая, я мог бы воскликнуть как Ахиллес: “Ты завершилась, ночная стража моего бытия!”. Моя жизнь совершенно бессмысленна. Сопротивляться — бесполезно. Моя душа подобна Мертвому морю, через которое не пролетит ни одна птица. Зачем я не родился в бедной семье, зачем я не умер ребенком. С каким страхом цепляется человек за жизнь, иногда мне приходит мысль сделать решительный шаг, хочу пуститься в неведомый путь великих открытий... Хоть бы кирпич свалился мне на голову и пришиб меня до смерти. У меня вообще не хватает терпения жить. Никто не возвращается из царства мертвых, никто не является на свет без слез, никто не спрашивает: Когда хочешь явиться? Никто не спрашивает: Когда хочешь уйти?» [Кьеркегор, 1994, с.16].

Аналогичные мысли относительно тягот земного существования высказывал и Шопенгауэр, который считал, что зло, несчастье, страдание — понятия положительные, они нам доступны в непосредственном опыте, в то время как добро и счастье — понятия отрицательные, т.е. они нами ощущаются только как состояния освобождения от зла, несчастья, страдания. Действительно, человек, спасшийся после кораблекрушения, короткое время испытывает блаженство и счастье, а потом его настигают все те же земные печали; даже потеряв ключ от дома и неожиданно обнаружив его, мы хотя бы на секунду счастливы и забываем обо всех заботах, отягчающих душу.

По Шопенгауэру, наилучшее состояние человека — это достижение состояния покоя, чем-то похожего на буддийскую нирвану. Путь к этому состоянию — прежде всего максимальная самоизоляция от жизни социума. Наилучшее состояние человека, по Шопенгауэру, — это полное разочарование в жизни в смысле минимума ожиданий чего-либо хорошего. В этом состоянии человек не ставит перед собой целей, поскольку их недостижение чревато разочарованиями. Напротив, постоянно ожидая всевозможных несчастий и страданий, он будет застрахован от разочарований и даже иногда приятно удивлен чему-либо хорошему.

Стоит заметить, что Шопенгауэр, в противоположность Лейбницу, утверждал, что наш мир — наихудший из возможных. О мучительности жизни и заброшенности человека в мире писали многие философы, в основном экзистенциалисты.

 

Есть ли в жизни счастье?
Реалистическая точка зрения

Наиболее реалистическая точка зрения выражена в религиозных учениях, согласно которым земная жизнь — место и добра, и зла, место борьбы добра со злом. Земное счастье человека — это благодать Божия, которая достигается искренней любовью к Богу, а земное несчастье — отступничество от любви к Богу. Полнота счастья достигается в Царствии Небесном, т.е. после физической смерти (поэтому смерть христианину не страшна).

Реалистическое успокоение души можно найти у Эпикура, который говорил, что самое страшное из зол — смерть — не властна над нами, поскольку, когда мы есть — ее нет, а когда она есть — нас нет. Никто из живых не знает смерти, и все написанное о ней — домыслы и спекуляции. Высказывания пророков — особая тема и вопрос религиозных убеждений.

Поиски счастья во времени, пространстве,

мире идей и «иных царствах»

Далекий, вожделенный брег!

Туда б, сказав «прости» ущелью,

Подняться к горной вышине!

Туда б, в заоблачную келью,

В соседство Бога скрыться мне!

А. Пушкин

Поиски счастья во времени и пространстве, а не только в метафизическом мире Абсолюта характерны для многих религиозных, философских, социально-экономических (например, в марксизме) и даже научных учений. Человек, видимо, хочет верить, что существуют заповедные области, где нет зла — такие, как Шамбала в Тибете или Китеж и Беловодье в русских преданиях и «Иное царство» в русских волшебных сказках. Ближе всего к понятию «рай» — обетованная страна «Беловодье», или «Ирия-рай». Славянский ведический рай получил имя «Беловодье» из-за молочной реки (см. напр., [Русские Веды, 1992, с.342]). Можно заметить, что слово «Беловодье» фонетически созвучно слову «белена», а, согласно этимологии, «белена» — мечты и грезы [Этимологический словарь, 1974, с.186].

Во временном измерении поиски счастливой жизни связаны с мечтами о счастливой жизни человечества в будущем (взамен потерянного рая в прошлом) в иудаизме, в учениях социалистов-утопистов и коммунистов, в идее воскрешения предков через овладение силами природы у Н.Федорова, идее богочеловечества через религиозно-нравственное совершенствование человечества у В.Соловьева. Наконец, в ретроспективном пространственно-временном измерении областями счастья на земле в прошлом были, по преданиям, библейский рай (Эдем), страна Аркадия, известная из античных мифов, или «золотой век».

В личной жизни «золотым веком» взрослому человеку, как правило, представляются его детство и юность, если даже они не сопровождались особым достатком. Ребенок прекрасно себя чувствует в мире фантазий, мечты и волшебных сказок. Взрослые страдают в так называемом «мире реальности» (по сути это мир повседневной суеты). Кьеркегор замечал, что юным свойственны иллюзии о счастливом будущем, пожилым людям — о прошлом [Кьеркегор, 1993, с. 291].

В земной жизни для спасения «Я» от одиночества, чувства заброшенности в мире (которое появилось вместе с сознанием и самосознанием) западная цивилизация шла одновременно двумя путями:

создание искусственного мира материальных ценностей, угождающих потребностям тела (жилище, продукты питания, тепло, свет, средства передвижения, передача информации). Мир этих ценностей преходящ и всем принадлежать не может (всем он будет доступен только согласно утопическим учениям);

создание искусственного мира духовных ценностей, удовлетворяющих потребностям души и интеллекта: знание о мире, изобразительное, пластическое, поэтическое, прозаическое, музыкальное искусства и т.п. Мир этих ценностей непреходящ и доступен всем. В этом общепризнанный приоритет духовных ценностей над материальными. Счастье жизни в мире духовных ценностей усиливается счастьем победы душевно-духовных потребностей человека над телесно-материальными.

В обоих случаях человек, по земным меркам, действует правильно, но действует он от неразумения, поскольку мир и так хорош, как это оценил Бог на шестой день творения. То есть сотворчество человека с Богом не предосудительно, но не обязательно для достижения высшего счастья, так как обретение благодати в будущей вечной жизни, или жизни вне времени, определяется любовью к Богу.

Всеобщий путь достижения счастья в религиозных учениях (христианство, мусульманство, иудаизм) — добродетельная жизнь на Земле и обретение благодати и успокоения души в Царствии Небесном. В этом случае человек освобождается от пут пространства и времени и попадает в сферу вечности Абсолютного Бытия.

Всеобщий путь достижения душевного покоя в восточных религиях и восточной философии иной. Наиболее характерно и общеизвестно в этом отношении учение буддизма, где счастье — это минимальная зависимость от земных страданий, достижение нирваны, слияние «Я» с природой, достижение с ней полного единства, растворение в ней.

Отсюда видно принципиальное различие восточного и западного путей по отношению к понятию благоприятного состояния души. В первом случае страх одинокого «Я» преодолевается созданием вокруг него искусственного мира материальных (цивилизация) или духовных (культура) ценностей; во втором — слиянием «Я» с окружающим миром, т.е. преодолением чувства одиночества и заброшенности «Я» в мире не путем создания защитной искусственной оболочки, а путем слияния и породнения с миром.

Другой универсальный путь — это жизнь в мире воображения, мечты, фантазий. Путь этот универсален, но трудно осуществим, поскольку земная «суета сует» с борьбой добра и зла часто приводит к разрушению этого мира. Мир мечты не нужно путать с метафизическими верованиями в Абсолют, которые непоколебимы жизненными невзгодами (вера в Абсолютное Бытие — Бога).

Наконец, благоприятное ровное состояние души может достигаться погружением человека в сферу философской мысли, как, например, у Боэция в «Утешении философией». Кроме того, общечеловеческим путем к счастью является реализация человеком своей природной миссии, своего творческого начала, т.е. жизнь со смыслом. Об этом подробнее см. раздел, посвященный вопросу о смысле жизни.

 

Пути избавления от тягот несчастья

Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой.
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного —
Отдохнешь и ты!

Гете (перевод М.Лермонтова)

Наиболее древний и проверенный путь избавления от тягот несчастья, предложенный античными стоиками, — аскетизм (букв. — тренировка). Согласно их учению, в мире царствует необходимость, задаваемая Логосом, и человек не может избежать превратностей неумолимой судьбы, но путем аскезы можно духовно возвыситься над ними. «Amor fati» — любовь к судьбе, к року — известное выражение стоиков, принятое Ф.Ницше применительно к созданному им образу «сверхчеловека», невозмутимо встречающего невзгоды судьбы.

Думаю, учение стоиков может быть преобразовано в простую максиму: человек может говорить, что у него все хорошо, когда он не потерял стойкости к превратностям жизни и то, что называют присутствием духа, хотя при этом он завален жизненными проблемами.

Другой путь — отшельничество, т.е. уход от мира людей с его суетными проблемами. Отшельничество может быть как физическим, например, уход в пустыни, обители, кельи, так и внутренним — уход в самого себя (внутренняя эмиграция). Решение вышеназванных проблем тесно связано с такими понятиями, как «апатия» (свобода от чувств), «автаркия» (свобода от власти над нами чего-либо), «атараксия» (спокойствие душевно-духовного состояния).

Ощущение несчастья в целом будет меньше, если переживать события, зависящие от нас, и равнодушно относиться к обстоятельствам, которые сильнее нас. Вместе с тем, строя ожидания в соответствии с нашими возможностями, мы будем застрахованы от многих разочарований. Сказанное, по сути, есть мягкий вариант стоицизма, т.е. мы не считаем, что все в мире предопределено, но считаем, что на многое в мире мы повлиять не можем.

Такой подход был принят, например, Р.Декартом, который в «Рассуждении о методе» описал несколько правил морали. Одно из них гласит: «Моим третьим правилом было стремиться всегда побеждать скорее себя, чем судьбу, и менять скорее свои желания, чем порядок мира, и вообще приучать себя к мысли, что нет ничего такого, что было бы целиком в нашей власти, кроме наших мыслей, так что после того, как мы сделали все, что могли в отношении внешних для нас вещей, все то, что нам не удалось, является для нас уже абсолютно невозможным. Одного этого казалось достаточно, чтобы помешать мне в будущем желать чего-либо недостижимого для меня и таким образом сделать меня довольным, ибо наша воля, естественно, стремится желать того, что, по нашему разумению, так или иначе возможно» [Декарт, 1950, с.277—278].

Далее он выделяет важную мысль, которая по сути есть принцип аскетизма: «необходимо долгое упражнение и неоднократно повторяемое размышление, чтобы привыкнуть рассматривать все вещи под таким углом зрения, и я думаю, что главным образом в этом заключается тайна тех философов, которым удавалось некогда выйти из-под власти судьбы и, несмотря на страдания и бедность, состязаться в блаженстве с богами» [Декарт, 1950, с.278].

Многое из того, чему нас учат аскеты, мы не делаем принципами нашей жизни — ведь это так трудно. Сказанное Декартом (и многими до и после него) не вызывает возражений, но человеку непросто вычеркнуть из поля переживаний неприятности, хотя они произошли в силу обстоятельств, которые сильнее его.

К сказанному о путях преодоления тягот несчастья следует добавить, что всегда результативен и древний вариант философии доступного счастья — эпикуреизм. Это философия умеренного эвдемонизма (разумной философии счастья), философия, которая учит видеть и ценить малое счастье, философия умения жить незаметно и радоваться доступным явлениям и состояниям: солнцу, красотам природы, покою, отдыху и т.п.

Один из вариантов ухода от жизненных невзгод — изгнание их из своего сознания и, соответственно, из сферы переживаний путем вытеснения отягчающих мыслей и переживаний вымышленными образами, фантазиями. Например, позиция Ницше в целом близка стоицизму, однако она включает идеи не только трезвого осознанного стоицизма, но и спасительной неправды и самообмана. В работе «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше так интерпретирует образ Аполлона: «...Возвышенным жестом он указует нам на необходимость всего этого мира мук, дабы под давлением его каждая отдельная личность стремилась к созданию спасительного видения и затем, погруженная в созерцание его, спокойно держалась бы средь моря на своем шатком челне» [Ницше, 1990, с.69—70].

Думаю, что каждому человеку свойствен определенный уровень забот, тревог, страхов, радостей, веселья. Этот уровень мало зависит от обстоятельств жизни, если исключить трагические моменты. Наша душа похожа на резервуар сложной конфигурации, каждая емкость которого всегда заполняется. Если, например, емкость нашей тревожности велика, мы будем находиться в состоянии тревоги от любых обстоятельств: от вымышленных ожиданий худшего, когда все хорошо, до переживания реально грозящих опасностей в связи с конкретными обстоятельствами жизни. То же самое можно сказать о состоянии радости и о всех других душевных состояниях. Если осознать сказанное и принять его как принцип, то нам станет в определенной степени легче переносить страхи и тревоги и культивировать спокойствие.

В русском народе говорят: «Не родись красивым, а родись счастливым». Уверен, что в данном случае подразумевается характер человека, его отношение к жизни и в меньшей степени то, что называется судьбой и везением. При разных жизненных обстоятельствах — не только материально-физических, но и субъективно-психологических — диапазон душевного отношения к ним у каждого человека невелик. Если один человек печалится о серьезном, то почти на том же уровне, когда нет серьезного, он печалится о незначительном.

Замечу также, что жизнь каждого человека сопровождается приобретениями и потерями, преданностью и изменами, взлетами и падениями. Но каждый переживает это по-разному: прежде всего по причине своих душевных особенностей. Поэтому хорошие считают, что в мире больше хороших людей, умные — больше умных, чем глупых. Понаблюдайте за известными вам людьми и вы убедитесь, что для вороватых людей — кругом воры, для скупцов — скупцы, для честолюбцев — честолюбцы, для интриганов — интриганы. Словом, мир в нашем восприятии станет много лучше, если мы сами станем лучше. Важно, что и дальше мир будет меняться к лучшему не только в нашем восприятии: если мы станем лучше, то и наше окружение тоже. Здесь мы приходим к известной и прекрасной мысли преподобного Серафима Саровского о том, что если мы спасаемся сами, то вокруг нас спасаются тысячи.

 

Пути достижения псевдосчастья

Наиболее распространенный вариант — тихий мирок обывателей, удовлетворяющих меркантильные потребности и окружающих себя атрибутами, не будоражащими жизнь и не напоминающими о ее бренности и скоротечности. Общество потребления и неоязычество с характерным для него культом тела ориентируют человека именно на такую жизнь. Здесь правят бал «злато» и тесно с ним связанная mass-media. В целом это, конечно, «вялотекущее счастье».

О псевдосчастье в современном технологическом обществе хорошо сказано у Э.Фромма в его «Искусстве любви»: «Современный человек, действительно, близок к картине Хаксли, описанной в его “Прекрасном новом мире”: “Хорошо накормленный, хорошо одетый, сексуально удовлетворенный, но не обладающий собственным Я”» [Фромм, 1990, с.52].

Другой путь к псевдосчастью — гедонизм, основанный на эксплуатации физиологических механизмов. Его итоги — алкоголизм, наркомания, эротомания, садомазохизм. Наиболее ярким адептом и идеологом этого физиологического направления, конечно, является З.Фрейд, для которого полное удовлетворение всех инстинктивных желаний человека (т.е. желаний тела) — путь к душевному здоровью и счастью. На это совершенно обоснованно Э.Фромм замечает: «...Очевидные клинические факты показывают, что мужчина — или женщина — которые посвящают свою жизнь неограниченному сексуальному удовлетворению, не достигают счастья и очень часто страдают от острых невротических конфликтов или симптомов» [Фромм, 1900, с.55].

 

Надежда как особое экзистенциальное состояние
веры в счастье при реальном несчастье
 
Когда доведется, так все минется.
Не все ненастье — будет и ведро.
Свет стоит до тьмы, а тьма до свету.

Из русского фольклора

Надежда как ожидание счастья или, по крайней мере, разрешения жизненных невзгод — атрибут душевной жизни. Еда для тела, знание для интеллекта, чувства для души, надежда для жизни в целом. Потеря надежды — потеря основ жизни. Надежда — важное экзистенциальное состояние человека и одновременно важная составная часть мировоззрения. Отсюда исследование этого феномена существенно и для психологии, и для философии, и для антропологии в целом.

Сразу хочу остановиться на понятийном аппарате данного раздела. Я не ставил задачей заниматься вопросами дефиниций понятий «счастье», «полное счастье», «надежда», «благодать» (о семантике слова «надежда» см., напр., [Анисимова, 1994]). Попытки точного определения общих понятий, особенно понятий душевных состояний, никогда не находят завершения и всегда заканчиваются схоластикой. Дело в том, что строгие дефиниции душевным состояниям дать невозможно: они — не сфера интеллекта и не могут быть предметом строгих рассудочных определений. При этом смысл названных понятий можно постичь в большей или меньшей степени: в синтезе смыслов контекста данного эссе и контекста жизни читателя, его личного опыта, т.е. в диалоге автор—читатель.

Особый взгляд на феномен «надежда» у Шопенгауэра. Для него надежда — иллюзия, продуцируемая интеллектом для убаюкивания «воли» человека. Понятие «воля» у Шопенгауэра — специфическое онтологическое понятие, близкое обычному понятию неведомой нам души. Так, он пишет: «Надежда заставляет нас видеть вероятным и близким то, чего мы желаем, страх — то, чего мы опасаемся, и оба преувеличивают свой объект... Сущность ее заключается в том, что воля (в данном контексте «душа». — В.К.) заставляет своего слугу, интеллект, в тех случаях, когда он неспособен доставить ей желаемое, по крайней мере нарисовать его образ, вообще играть роль утешителя, успокоителя своего господина, теша его, как няня дитя, сказками, всячески приукрашенными, чтобы они стали казаться истинными» [Шопенгауэр, 1993, с.280—281]. По Шопенгауэру, надежда выполняет в жизни человека только успокоительную, «убаюкивающую» функцию. Я рассматриваю надежду в первую очередь как конструирующий жизнь феномен: в слабом варианте она дает терпение, пока естественные события не приведут к желаемому разрешению проблемы; в сильном варианте она дает не только терпение при ожидании, но и терпение в действии по направлению к реализации предмета надежды.

Как для человека, стремящегося к познанию мира, в котором он живет, важен процесс движения к истине, хотя он вполне может и не познать Истину, так и стремление человека к счастью связано с надеждой, которая помогает ему жить, хотя он может и не достигнуть земного счастья.

Иногда утверждают, что надежда связана с преодолением настоящего и устремленностью в будущее ввиду пребывания человека не в жестко детерминированном, а вероятностном мире (см., напр., [Современная философия, 1995, с.149]. Последняя часть, очевидно, неверна: надежда может быть и при осознании того, что человек живет в жестко детерминированном мире, но при условии незнания человеком своего будущего. Другими словами, незнание предопределенного будущего и вероятностная неоднозначность будущего в равной степени порождают надежду. Разница лишь в том, что в первом случае человек может бездействовать, не имея шанса повлиять на будущее, а во втором должен действовать, влияя на будущее.

Сказанное позволяет объяснить то, что дети при более или менее удовлетворительной жизни, как правило, счастливы. Во-первых, в отличие от «битых» жизнью взрослых они еще не боятся потерять счастье. Во-вторых, практически всем детям и юношам свойственна надежда на счастливое личное будущее.

Сложный вариант — счастье без надежды. Имеются в виду ситуации, когда человек по всем обстоятельствам телесной, интеллектуальной и душевной жизни находится в состоянии счастья, но вместе с тем либо по психическому складу панически боится потерять его, либо в любой последующий момент, либо даже в любой отдаленный, но переживает это сейчас как потерю.

В целом, думаю, надежда для человека предпочтительнее, чем счастье, в смысле ее доступности и стабильности. Надежда всегда с нами. Для человека в реальной жизни ближе не счастье, а надежда — как в познании мира — не истина, а движение к ней. Каждый замечал, что предпраздничное настроение часто лучше, чем сам праздник, даже если он удался.

Счастья либо нет, либо мы его не ценим, либо мы его не осознаем, либо сами его разрушаем. Последнее подтверждается тем, что человек часто ретроспективно в своих воспоминаниях в какое-то мгновение начинает понимать, что он был счастлив в определенные моменты своей жизни, но не осознавал этого и соответственно не ценил (речь здесь не о случаях приукрашивания прошлого). Это знает каждый по личному опыту. Здесь, однако, можно заметить парадокс: как можно узнать о состоянии счастья не в его момент, а потом? Ведь это состояние души, которое мы ощущаем непосредственно! Объяснение тому существует, и не столь сложное. Просто человек порой настолько подавляет свои душевные состояния под влиянием или ради чего-то и кого-то (идеи партии, корыстолюбивые интересы, наконец, просто заботы о дне завтрашнем), что теряет ощущение собственных душевных состояний.

Отдельный вопрос — учение о счастье и надежде в религиозных учениях. Скажу только о христианстве: христианская эсхатология со спокойным взглядом на суету сует грешного, насыщенного злом и вместе с тем конечного земного мира, с оптимистической верой в бессмертие души дает при всех тяготах земного существования надежду обретения Царствия Небесного. Путь к этому — праведная жизнь с любовью к Богу. Ее основы в христианстве: крещение, евхаристия, молитва. Таким образом, для верующих в Бога надежда имеет онтологические основания и в этом заключена истинность веры в обретение человеком благодати в Царствии Небесном.

Понятие «благодать» близко по смыслу, но не тождественно понятию «счастье». Анализ этих смыслов — отдельный вопрос, но предварительно можно сказать, что счастье — это высшее состояние души человека в земной конечной жизни, а благодать — высшее состояние души человека в вечной жизни и на ее пороге. Для верующих момент смерти — не разочарование в надежде, если даже их жизнь полностью не сложилась, а возможность ее реализации после смерти. В этом смысле для верующих не принципиально, сколько астрономических лет еще пройдет до Второго Пришествия, т.е. до возможности обретения всеми вечной благодати: «О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» [Мк. 13,32].

 

Экзистенциальный феномен
самоизбавления от тягот счастья

Человек часто не справляется с состоянием счастья. Мне известно немало случаев, когда человек сам разрушил свой счастливый мир, подчас самым абсурдным и непредсказуемым образом. Причин для этого несколько. В них я и хочу разобраться, думаю, с пользой для всех.

Первая, главная причина разрушения человеком собственного счастья заключается в том, что достижение счастья есть достижение высшей цели в земной жизни. Достижение высшей цели — потеря смысла жизни, смысла двигаться куда-либо.

Получается, что при полном счастье жизнь полностью состоялась. Отсюда полное земное счастье, без веры в большую благодать после земной жизни, чревато самоубийством, как и при полном несчастье. Видимо, эта экзистенциальная ситуация — одна из причин высокого уровня самоубийств в странах с высоким уровнем жизни. Другой выход, который, на первый взгляд, кажется парадоксальным, это когда человек самоосвобождается от счастья, предпочитая жизнь с борениями и преодолениями жизни, с «остановившимся мгновеньем».

Примечание. К сказанному можно добавить, что типична ситуация, когда человек обретает все земные блага, но вместе с тем обретает скуку вместо ожидаемого счастья. В этом случае не оказывается оснований для самоизбавления от тягот счастья, поскольку его в ожидаемой ситуации не оказалось. Об этом ясно и наиболее полно сказано в «Книге Екклезиаста» Библии. Здесь интересно привести высказывание Паскаля: «Соломон и Иов (имеется в виду содержание библейских книг: «Книги Екклезиаста», которая предположительно приписывается царю Соломону, и «Книги Иова». — В.К.) лучше всех говорили о бедствиях человека — один, будучи самым счастливым, а другой — самым несчастным человеком; один, опытом познавший суетность удовольствий, другой — действительность зол» [«Мысли», 174].

Вторая причина самоизбавления от счастья — страх потери счастья: здоровья, достатка, спокойствия, — а страх есть одно из самых неприятных состояний, от которого хотят избавиться. В данном случае от страха потери счастья можно избавиться, избавившись от счастья. Страха потерять надежду у человека, как правило, нет, она всегда может быть с человеком как самодостаточное положительное для души состояние — при любых печалях и невзгодах. Потерять счастье легко, и страх в связи с этим неизбежен.

Итак, человек оказывается в замкнутом круге проблем. При полном счастье он обретает страх потери счастья и переживает экзистенциальный кризис потери целей, ведущих его по жизни: ему не на что и незачем надеяться, поскольку все у него есть.

Третья причина состоит в том, что ненужная при полном счастье надежда, оставаясь с человеком, также играет разрушительную роль.

Можно сказать, что надежда любит сама себя, она как бы действительно не хочет покидать человека. Что это значит? В состоянии невзгод человек сохраняет надежду, и это помогает ему либо действовать для реализации надежды, либо, по крайней мере, ждать лучшего. В данном случае надежда хороша для человека. Однако когда человек достигает того, что можно назвать благоприятным состоянием или счастьем, он, к сожалению, не ценит его именно в силу того, что надежда остается с ним.

Другими словами, при состоянии счастья человек не наслаждается им, не живет им, не ценит его, а вынужден под влиянием надежды искать что-то лучшее. Беда в том, что лучшего быть не может — и так все хорошо. В такой ситуации, когда лучшего быть не может, надежда «тащит» человека к чему-то еще, он начинает капризничать: «дождь — плохо»; «солнце — плохо»; «сегодня ехать — как рано!»; «завтра ехать — как поздно!»; «жена покладистая — как скучно»; «жена норовистая — слишком беспокойно!» и т.д., и т.п.

В результате надежда несет нас по волнам несчастья и счастья, помогая переждать и преодолеть несчастье, но мешает состоянию счастья и его ощущению при вполне счастливой ситуации. Получается, что надежду — нашего верного друга в несчастье — в счастье нужно оставить.

В дополнение следует сказать и о мечтах избавления от земного счастья ради большего счастья во время и после смерти. Это особый подход, характерный для экзистенциальной философии. Так, например, основатель религиозного экзистенциализма Кьеркегор писал: «Но то, чего не хватает нашему времени, — это не рефлексия, но страсть. Поэтому наше время в некотором смысле чересчур живуче, чтобы умереть, ибо умирание — это один из самых удивительных прыжков, и небольшое стихотворение одного поэта всегда нравилось мне, поскольку автор, пожелав себе всякие прекрасные и простые вещи в этой жизни, заканчивает затем следующими словами: “Ein seliger Spring in die Ewigkeit” (“Блаженный прыжок в вечность”)» [Кьеркегор, 1993, с.42].

Мысли Кьеркегора были бы христианскими, если бы он был не за страсть, а за терпение и стойкость человека при несении своего «креста» по пути земной жизни.

 

Смысл принципа: «Живи одним днем!»

Доброму человеку — что день, то и праздник.

Русская пословица

В русской сказке «Лутонюшка» [Афанасьев, 1992в, с.118—120] «жили-были» старик со старухой, и был у них малый сынок Лутоня. Однажды старуха, уронив полено на загнетку, завопила: «Да вот, если бы мы женили своего Лутонюшку, да если бы у него был сыночек, да если бы он тут сидел, на загнетке, я бы его ведь ушибла, поленом-то!», — на это «старик начал вместе с нею кричать о том, говоря: “И то ведь, старуха! Ты ушибла бы его!”. Кричат оба что ни есть мочи», — говорится в сказке.

Мудрость этой сказки более чем ясна — не следует переживать все дни сразу. Когда человек живет одним днем, т.е. не включает будущее в поле своих размышлений и переживаний, он прощается с одной из душевных нагрузок — надеждой. Речь здесь идет о прощании в смысле полного снятия проблем, связанных с состоянием «надежда». Понятие «надежда» без понятия «будущее» теряет свой смысл, а понятие «будущее» при жизни «одним днем» мы выключаем из поля экзистенциальных размышлений и переживаний. Другими словами, речь идет не о потере надежды как потере веры в лучшее будущее, а о полном снятии проблем, связанных с такими переживаниями человека, как «будущее» и «надежда».

Кроме того, когда человек живет преимущественно надеждами на лучшее будущее и не ценит счастливые моменты настоящего, он рассматривает свою жизнь в настоящем только как средство обустройства жизни в будущем. Он в определенном смысле самоумерщвляет себя, теряя главное преимущество человека — быть всегда целью, а не средством.

Мы чаще бываем счастливы в прошлом, чем в настоящем, так как опасения прошлого уже позади, а жизнь в прошлом, без состоявшихся отягчающих событий как предмета опасений, представляется нам вполне счастливой.

И опять мы приходим к жизненной установке: «Живи одним днем!» Мудрость многих философов и многие религиозные учения учат жить одним днем. Сказанное выше проясняет дополнительные основания для такого принципа жизни.

Живя одним днем, мы избавляемся от страха будущего — оно нас не интересует, избавляемся от проблем обретения или потери целей в жизни — переживать о них бессмысленно, если не думаешь о дне завтрашнем, избавляемся от будоражащей наше счастье надежды — мы от нее избавляемся вместе с избавлением от дум о будущем (надежда — понятие, связанное именно с будущим временем).

Кроме того, жить одним днем — значит уметь жить счастливыми мгновениями этого дня, не откладывая их «проживание» на более удобное будущее. Ведь мы, как правило, откладываем «проживание» счастья с сегодня на завтра, когда будет лучше. Но когда «завтра» становится «сегодня», мы воспроизводим все заново, продолжая откладывать свою жизнь и проживание всех счастливых мгновений в ней на новое «завтра». Мудрость формулы «живи одним днем» заключается в том, чтобы воспринять все счастливые мгновения этого дня, а не пронестись мимо них под влиянием надежды в погоне за будущим счастьем.

С точки зрения практической здесь может быть сформулирована установка — распознавай счастье, если оно в чем-то есть, цени его, пока оно есть, и живи с этим счастьем «одним днем», как всегда учили философы и народная мудрость: «Бог даст день, даст и пищу».

 

Стоический пессимизм
как принцип устойчивости душевного состояния

Не только надежда, но и пессимизм способен удерживать человека в жизни. Причем пессимизм — это тоже способ избавиться от пут надежды, правда, без счастливых мгновений, как при избавлении от надежды при «жизни одним днем». Надежда — ожидание лучшего. Пессимизм — ожидание худшего. Привлекательность пессимистического взгляда на жизнь — в полном избавлении себя от такого верного спутника несчастья, как разочарование. Более того, когда мы решительно ничего хорошего от жизни не ждем, мы не только избавлены от разочарований, но и можем с радостью удивляться благоприятным событиям, поскольку они будут происходить сверх наших пессимистических ожиданий. В этом, думаю, смысл выражения: «чем хуже, тем лучше». Когда у нас все хорошо, мы можем сохранять надежду и в меру страшиться бед. Если становится все хуже и хуже, наступает момент, когда единственным выходом для нас может быть только, как я бы сказал, «стоический пессимизм».

Замечу, что есть и дополнительные толкования феномена «чем хуже, тем лучше». Например, он объясняется тем, что «чем безысходнее ситуация, тем легче ее преодолеть, чем меньше привязанность к настоящему, тем больше упование на будущее» [Анисимова, 1994]. Думаю, более чем сомнительно то, что легче преодолеть более безысходную ситуацию. Не легче, а просто в силу безвыходности ситуации либо она преодолевается скорейшим образом, либо человек погибает. Дополнительно к этому надо сказать, что в безысходной ситуации резко увеличивается вариантность путей дальнейшего развития, т.е. больше «спектр» надежд.

Пессимизм имеет в первую очередь интеллектуальное измерение. Это знание, это взгляд на мир, это особое мировоззрение, когда человек видит в настоящем мире преимущественно зло и поэтому предвидит в будущем в основном неблагоприятные для жизни обстоятельства. В экзистенциальном измерении к пессимизму присоединяется чувственное отношение к неблагоприятным событиям — спокойное без страха или тревожное со страхом.

Пессимизм, сочетающийся со спокойным стоическим отношением к жизни, — не худший вариант экзистенциального состояния человека. Такой вариант пессимизма я бы назвал «пессимизмом стоическим». Античные стоики учили, что миром правит высший разум — Логос и человек не в силах влиять на обстоятельства своей жизни, но имеет силы над ними духовно возвыситься. В этом случае он не разочаровывается от встречи с неприятностями и сохраняет душевное равновесие. Философия Шопенгауэра проповедует отрешение от мира людей как источника зла; философ говорил, что человек может сделать выбор в жизни только между одиночеством и пошлостью. Пессимизм Шопенгауэра можно отнести к «пессимизму стоическому». Он писал, например, что самоубийство — величайшая глупость разочаровавшегося в жизни человека. Это все равно, что покончить жизнь самоубийством от страха неизлечимой болезни как раз в тот момент, когда нашлось целительное средство. Ожидание худшего в жизни — лучшее, по Шопенгауэру, состояние.

Другими словами, пессимизм является неплохой философско-мировоззренческой терапией: он поддерживает жизненный тонус, избавляя от череды разочарований, радуя приятными неожиданностями. При этом необходимо условие — это должен быть «пессимизм стоический», т.е. ожидание худшего должно сочетаться с силой духа, отсутствием страха перед ожидаемыми невзгодами, бедами, моральным и физическим злом во всех проявлениях. Таким образом, человек при крайне неблагоприятных, «обвальных» событиях в его жизни может сохранить душевный тонус, даже распростившись с надеждой, если он принял позицию стоического пессимизма.

Если пессимизм сочетается со страхами от ожидаемых невзгод, то такой пессимизм можно назвать упадническим. При пессимизме упадническом, если человек атеист, его удерживают в жизни животный инстинкт самосохранения и ответственность перед близкими; если он христианин, то самоубийство — смертный грех, и это духовно-душевное метафизическое чувство, конечно, неизмеримо более сильный фактор, чем инстинкт или рационализация необходимости жить.

 

Испытания и спасительная стойкость

Уверен, что человек может со всем основанием сказать, что у него все хорошо, когда он сохраняет стойкость и присутствие духа, если даже при этом все плохо. Русская народная мудрость гласит: «Терпенью — спасенье. Без терпенья нет спасенья», а также: «Дай всякому делу перебродить на своих дрожжах». Для достижения благоприятного исхода человеку достаточно именно стойкости и хоть какой-то активности. Это просто, но мало кто так делает. Нытье и резонерство по поводу неразрешимости именно его ситуации, по поводу того, кто виноват — характерное состояние многих.

Что касается многих житейских ситуаций, то человеку добиться успеха в решении проблем мешают «легкая леность» и «легкая трусость»: мы откладываем и побаиваемся постучаться в дверь, задать вопрос, позвонить по телефону, выступить с предложением и т.п. Все это накапливается и выводит траекторию жизни от успеха к неуспеху, от удач к неудачам.

Для удержания себя в состоянии стойкости можно дать простую ориентацию: все мы — потомки многих поколений, выживших в тяжелейших условиях природных и социальных стихий — мороза и жары, ураганов и эпидемий, ратных дел и политических катаклизмов, душевных надломов и коллизий личных взаимоотношений, — следовательно, в каждом из нас есть запас стойкости значительно больший, чем нам представляется. Мы часто в состоянии отчаяния говорим себе: «Все пропало!» — значительно ранее, чем когда на самом деле все пропало. Известно, например, что люди, потерпевшие кораблекрушение, часто гибнут в море от отчаяния, говоря себе: «Все пропало!» задолго до того, как исчерпаны их физические ресурсы. Отчаяние вредно во всех ситуациях. Бороться нужно до конца, точнее, всегда, т.е. в течение всей жизни. «Надо все преодолевать», — слабо сказано, я скажу, что все преодолимо. Только физическая смерть при земном существовании неизбежна, душевная смерть — преодолима.

«Нет худа без добра» — гласит русская пословица. Я заметил: если при отрицательном исходе какой-либо ситуации попытаться подумать, что из этого можно извлечь положительного, то часто в ней открывается нечто такое, что перекрывает по положительному результату ожидаемое изначально в случае положительного исхода.

Из христианского вероучения следует, что Бог не посылает человеку испытаний выше его возможностей, и поэтому не потерявший веры и надежды всегда спасается, просвет всегда наступает. Другое дело, какой просвет — это могут быть и события в окружающем нас мире людей и вещей, и метафизическая благодать, просветление, освобождение от тягот и суеты земной жизни.

Мне возразят, что есть люди, у которых надежда не сбылась ни в первом, ни во втором смыслах. Отвечу, что это те, кто потерял надежду, стойкость и присутствие духа, остановился в поисках выхода. Остановка на пути поиска выхода снимает вопрос и о самом его существовании. Люди не находят выхода, приводящего к спасительному исходу, только если потеряли надежду, веру, стойкость, активность, впали в уныние, неверие во все, отчаяние, роптание, т.е. ослабли духом. В притчах Соломона сказано: «Что город разрушенный, без стен, то человек, не владеющий духом своим» [Притч. 25, 28].

 

Жизнь и сознательная смерть человека
с философской, религиозной и естественнонаучной точек зрения

В античности отношение к жизни и смерти было неоднозначным. Платон, например, в диалоге «Федон» устами Сократа утверждает, что жизнь человека имеет божественное происхождение, следовательно, он не вправе ею распоряжаться. Подобное утверждение можно найти в христианстве, исламе и ряде других религий. Как известно, по приговору суда Сократ выпивает чашу с ядом без физического принуждения и не пользуется реальной возможностью бегства, но это происходит не потому, что он сам хочет уйти из жизни, а чтобы не создавать прецедента нарушения хотя и несправедливого, но вынесенного в рамках существующих правовых норм смертного приговора (действительное основание которого предположительно — критика современной ему афинской демократии, формальное — «развращение юношей» и «непочитание богов»).

При осмыслении данного эпизода встает важный философский вопрос — различение моральной оправданности и неоправданности (а с религиозной точки зрения — греха и его отсутствия) при сознательном лишении себя жизни.

Анализ этой проблемы с философской и религиозной точек зрения позволяет сделать следующий вывод: самоубийство как моральное зло (или как грех) происходит тогда, когда человек лишает себя жизни именно в связи с тем, что не хочет жить (от неприятностей, тягот, лишений, трудностей личной жизни и т.п.) ...Действия же, когда человек так же сознательно лишает себя жизни, но целью этого действия является нечто другое (например, спасение жизни других людей или защита Родины — человек бросается на амбразуру и погибает), не могут считаться греховным самоубийством, поскольку их цель— не лишение себя жизни, а нечто иное — совершение религиозно и морально оправданного поступка.

Здесь необходимо внести существенное пояснение. Оценка поступка с точки зрения общечеловеческой морали, выражаемой, в частности, философией, и с точки зрения религиозной морали могут существенно различаться. Например, в христианстве самоубийство — смертный грех, но не просто смертный грех, а грех, после которого нет живого человека, т.е. это единственный грех без возможности согрешившего раскаяться. Именно поэтому самоубийц в христианской церкви не отпевают. В этом важном смысле религиозная оценка греха самоубийства является значительно более сильным средством противостояния суициду, чем оценка на основе общечеловеческой или философской морали.

Отсюда можно сделать важный вывод: сознательный уход из жизни может быть греховным и, следовательно, аморальным либо добродетельным — в зависимости от конкретной цели сознательного поступка человека.

Что же касается естественнонаучной точки зрения, то в ней мы не найдем моральных законов: жизнь больных и убогих, словом, инвалидов, вредна для выживания популяции и ее генетического здоровья. Другими словами, естественные науки дают нам только знания о естестве человека (его теле), но не о душевной и духовной его составляющих.

Время жизни и время счастья

Что делать! Говорят, век обнявшись не просидеть.

Из русской сказки «Белая уточка»

[Афанасьев, 1992б, с.171]

«Век обнявшись» для полного счастья сидеть и не надо, а для обоснования этого имеет смысл рассказать о типичных заблуждениях, осаждающих души людей. Одно из характерных — проецирование астрономического, физического времени на человеческую жизнь.

Здесь показательно стихотворение Лермонтова:

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды...

Желанья!.. что пользы напрасно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить...но кого же?.. на время – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно...

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, -

Такая пустая и глупая шутка...

Сказано гениально о переживаниях преходящей жизни, но сказано с точки зрения человека, который в философском и/или религиозном осмыслении мира не проникся идеей вечности (т.е. стихотворение не откликается на слова Спасителя «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня” [Иоанн, 14,6]).

Жизнь человека — это не мгновение, как иногда считают, ориентируясь на возраст Вселенной, но она и не приближается к бесконечности, если сравнивать ее с продолжительностью жизни бабочки. Жизнь имеет отношение к физическому времени только на физиологическом, телесном уровне. Важно, что человек в физическом смысле смертен. Если даже продолжительность жизни можно будет увеличить, то в принципе ничего не изменится, как не изменится и наше отношение к скоротечности жизни и смерти. При этом, надо заметить, и с физиологической точки зрения мало перспектив для увеличения продолжительности жизни. Помимо здоровья, как видно, включаются и «биологические часы», поскольку и достаточно здоровые пожилые люди умирают в 70—90 лет. «Биологические часы», видимо, заведены на срок деторождения и воспитания детей до возраста самостоятельного существования плюс некоторый запас (кошки, например, физиологически мало отличаются от человека, но живут они в среднем 10—15 лет даже в комфортных условиях). Как сказано: «Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим» [Пс. 89,10].

Душевная и интеллектуальная жизнь человека находится не только в измерениях физического времени. Душевная жизнь человека — не экстенсивная, а интенсивная категория. Сколько раз и как долго нужно любить, дружить, наслаждаться, печалиться, страдать, переживать для «полноценной» жизни? Совершенно очевидно, что хотя бы раз, и не важно как долго. Более того, если представить, что какое-то чувство заполняет всю жизнь человека и длится долго, то жизнь как бы замирает, каждый день похож на другой и время ускользает из сферы переживаний. Другими словами, продолжительность жизни с «остановившимся прекрасным мгновеньем» не имеет никакого отношения к жизни.

При всем желании человека продлить мгновение счастья невозможно; определить, какая разница между счастьем от наслаждения красотой пейзажа, пребыванием в состоянии любви, ощущением радости творчества в смысле их длительности: одна минута, пять дней, семь лет, десять тысяч лет. Либо эти состояния были, либо нет. Это ясно из того, что было бы абсурдно говорить, что я испытал большую любовь и более счастлив, поскольку моя любовь длилась 77 дней, а твоя 7 дней; или, в отношении взгляда на красивый пейзаж, утверждать, что мои ощущения от его красоты были в два раза сильнее, чем твои, поскольку я наблюдал его 10 минут, а ты 5 минут. В связи с этим, когда мы говорим «время счастья», мы имеем в виду «пору счастья», т.е. те обстоятельства, тот этап жизни, в которые счастье состоялось. Продолжительность счастья, о чем так заботятся люди, не имеет отношения к их жизни. Желание продолжить счастье не может быть связано с изменением качества жизни, оно не изменится. Скорее всего, это желание убедиться в том, что это не сон, что оно есть.

Таким образом, в земной жизни вечное счастье невозможно, а его продолжительность в течение жизни всегда конечна. Последнее — не повод для огорчения, поскольку важно испытать разные виды человеческого счастья безотносительно к их длительности в физическом времени: счастье творчества, любви к родителям, эротической любви, просветления от истины... Из этого контекста вполне ясно, что основные события в жизни человека измеряются интенсивностью и характером чувств, а не временем, и, соответственно, можно утверждать, что наиболее ценные для человека состояния его жизни никакого отношения к временным измерениям не имеют.

* * *

Время жизни имеет различное отношение к трем ипостасям «Я» человека: интеллекту, душе и телу. Интеллект есть просто инструмент нашего «Я»: он может формулировать что угодно, поскольку ему чужды чувства, в том числе и чувство радости жизни, и чувство страха смерти. Душа вечна, и ее состояния измеряются не астрономическим временем, а только богатством ее переживаний. Тело имеет конечное время существования и в силу своей физиологической природы боится хода физического (астрономического) времени, ведущего к физической смерти. Другими словами, боязнь смерти — это прежде всего свойство только одной из составляющих нашего «Я» — тела с его животным инстинктом самосохранения. Интересно заметить, что в Древней Руси телесное время жизни не связывалось жестко с астрономическим временем, как это имеет место в современности: «Продолжительность жизни в древности (в Древней Руси. — В.К.) определялась не по относительным датам рождения и годам, а по росту и силе человека...» [Колесов, 1986, с.81].

Итак, интеллект «равнодушен» к смертности тела, а душа вообще неподвластна времени и физической (телесной) смертности.

Человек всегда живет в настоящем, и совершенно прав Августин, говоря, что «настоящее прошедшего — это память», а «настоящее будущего — это его ожидание». Сколько бы человек ни думал о прошлом и будущем, сколько бы он ни переживал мыслимые им события прошлого и будущего, — все это происходит в настоящем.

Действительно, когда мы мыслим о себе как о живых существах, мы представляем себя от рождения до настоящего времени. Но ведь в мгновение нашего настоящего нас уже нет в том времени, когда мы родились, ходили в детский сад, учились в школе: вплоть до вчерашнего дня, вплоть по сию секунду ушедшего мгновения. Нас нет в прошедшем мгновении, но нас нет и в мгновении будущем, мгновение же настоящего для нас абсолютно неуловимо, поскольку как только мы пытаемся его уловить, оно уже в прошлом.

Отсюда можно сделать только один вывод: наше «Я» фиксирует течение времени, переживает его, находясь где-то во вневременных измерениях. Это закономерно подводит к мысли о метафизической и, одновременно, вневременной природе нашего «Я». Другими словами, наша человеческая сущность, имея метафизическую природу, не принадлежит известному нам четырехмерному пространственно-временному континууму.

Сказанное подтверждает, кстати, то ощущение, что, когда мы думаем о Сократе, Платоне, Канте, Пушкине, Достоевском, мы представляем их как живых людей. Полагаю, такое представление не только условность или игра воображения — оно выражает более глубокое проникновение в основы вневременного мироздания.

Словом, идея «всего и вся» в целостном мире, включая историческое измерение, записана во вневременной «Вечной Книге Бытия».

В заключение хочу высказать важную мысль о природе философского знания, а именно той его важной части, которая называется метафизикой. Почему человек ставит метафизические проблемы, которые находятся за пределами его возможного опыта, проблемы, которые недоступны так называемым позитивным наукам? Причина, думаю, в том, что метафизическая природа нашей души (главной ипостаси нашего «Я») заставляет интеллект высвечивать единство нашего «Я» с вечным и неизменным Абсолютным Бытием — для утверждения своей сверхприродной сущности в изменчивом земном мире преходящих вещей.

 

Философия детства и старости

Предельно кратко: детство и старость — это мудрость, а то, что мы называем молодостью и зрелым возрастом — глупость. Ребенок на первых порах (как весьма взрослый папа я наблюдаю за своим трехлетним сыном Ярославом) живет так, как необходимо природе и ему самому, т.е. в гармонии с мирозданием. Человек в ребенке проявляется в удивительном феномене — улыбке, не свойственном другим живым существам. Видимо, поэтому ребенок начинает улыбаться с первых месяцев, ярко демонстрируя, что человеческое в человеке отнюдь не проистекает от воспитания. Человеческое в человеке дано ему от природы, от рождения. Улыбка — это не результат воспитания — это открытость миру сознательного существа и осознание гармонии с ним.

Посмотрим на ребенка в том возрасте, когда на него еще не «навалился» социум со своими бесконечными требованиями, нормами, правилами, идеологиями, т.е. двух-трех лет. Он любит бескорыстно, поскольку не знает, от кого и откуда что-то возникает. Он изучает природу и созерцает ее. Он двигается, когда хочет двигаться, рисует, когда хочет это делать, ест столько, сколько хочется, играет, когда играется, плачет, когда расстраивается, и смеется, когда весело. Его не интересуют ни власть над кем-то, ни количество комнат в доме, в столице или в провинции он живет, превосходит или не превосходит он кого-то своими внешними или интеллектуальными данными. Приблизительно так же поступают в старости, только в соответствии со своими особенностями и физиологическими ограничениями.

В раннем возрасте ребенок свободен, т.е. он реализует самую большую ценность человеческой жизни — свободу, без которой невозможны ни добродетельность, ни счастье, ни любовь.

Человек в зрелом, или, как говорят, в «цветущем» возрасте живет в согласии с кем угодно и с чем угодно, но только не с самим собой. Он стремится к высоким должностям и власти, но не находит в этом самоуважения; он стяжает деньги и материальные ценности, но не находит счастья; он падок до вредных привычек и теряет при этом здоровье; он играет в карточные или политические игры и становится бездушным; он добивается славы и теряет личную свободу. Словом, живет суетливо и бессмысленно.

Более того, человек в молодом и «зрелом» возрасте в большей части своего существования совсем не живет. Действительно, идеология и ментальность (особенность мышления) любого общества настраивают человека жить завтрашним днем: добиться, накопить, дождаться. Но жить завтрашним днем — значит жить только в виртуальном мире уходящего вперед будущего. Особенно это касается душевно-чувственной жизни человека: она происходит в наибольшей степени не во вчерашнем и не завтрашнем днях, а в дне сегодняшнем.

В отличие от взрослых дети живут практически полностью в сегодняшнем дне, т.е. живут в действительности, а не виртуально.

Старый человек в силу накопившейся мудрости или, по крайней мере, немощи, как и ребенок, живет согласно своей природе, т.е. все более и более освобождается от мирской суеты.

Заметим, что мудрость не есть атрибут каждого пожилого человека. Приоритет старости по сравнению с молодостью состоит именно в обретении мудрости. Митрополит Антоний Сурожский заметил, что «...очень мало людей умеют стареть так, чтобы старость была, в своем роде, победой жизни, а не постепенным угасанием, которое завершится последним поражением смерти» [Антоний, 2000, с.268]. Со своей стороны хочу сказать, что старый человек может ослабеть физически и интеллектуально, может многое забыть, но старость не влечет упадка нравственности. Напротив, на основе мудрости жизни и свободы от суетной жизни в старости добродетельность может достигнуть наивысшей степени, большей, чем в детстве и молодости.

Думаю, без особого преувеличения можно сказать: когда малые дети общаются с бабушками и дедушками — мудрость встречается с мудростью.

Дети еще не вошли в суетный мир, где почти невозможно быть самим собой и жить сообразно своей природе, а бабушки и дедушки уже вышли из него. К сожалению, в наше время «институт бабушек» — бабушек терпеливых, бабушек-сказочниц, бабушек жертвенных — вырождается. Это приводит к тому, что детская мудрость сразу встречается со взрослой глупостью.

Когда малые дети (я постоянно подчеркиваю, что речь идет о малых детях, еще не задавленных нормами существования социума) общаются с молодыми родителями — мудрость встречается с глупостью.

К сожалению, в итоге побеждает глупость: почти все дети, становясь взрослыми, не избегают суетной жизни по законам социума. Таким образом, они не избегают несчастной жизни, в которой вместо счастья «жизни со смыслом» преобладает погоня за будущим счастьем, которая по сути является выходом из действительной жизни — ведь будущее счастье еще не есть действительное. Если же ожидаемое счастье вдруг приходит, то продолжение погони за новым «будущим счастьем» не позволяет человеку ощутить его. Другими словами, такой человек живет в состоянии не счастья, а его ожидания. Дети оценивают счастье здесь и теперь, поскольку они еще сохранили мудрость жизни одним днем, данную им от рождения. Пожилые люди оценивают счастье здесь и теперь, поскольку завтрашний день для них не обязательно будет очередным сегодняшним днем перед наступающим очередным завтрашним.

1, 2