Глава 2. Философия любви

Немало написано на тему философии любви, неизмеримо больше о любви сказано и написано в целом. Любовь — метафизическая сущность, т.е. то, что по определению не описываемо, а может быть только понято в единстве чувственного и интеллектуального начал человека, когда любовь дана человеку как непосредственная реальность его жизни. В связи с этим все философские трактаты о любви — не более чем эссе интеллектуалов на вечную тему. Нижеприводимые рассуждения — не исключение.

Слово «любовь» имеет много смыслов и значений. Существует любовь к апельсинам, к родственникам, к природе, к Богу, любовь женщины и мужчины. К сожалению, даже в современных языках для обозначения любви к пирогам и к Богу используется одно и то же слово, один знак. В Древней Греции к значению слова «любовь» было более внимательное отношение: страстная любовь — близость души и тела, т.е. эротическая любовь, обозначалась словом «эрос»; семейная любовь родителей к детям — «сторге»; сильная дружеская любовь-единодушие — «филия»; радостная и жертвенная любовь к ближнему и вообще ко всему в мире — «агапе» (близко более позднему понятию «христианская любовь»).

Мы не можем прочувствовать доподлинно дух античной культуры, поэтому, например, не можем точно представить и прочувствовать эти понятия. Мы можем только соотнести обозначения чувств древними греками с нашими современными чувствами. Определенное различие здесь, конечно, может быть достигнуто. Например, моя дочь Вера заметила, что понимает разницу между любовью родителей к детям и детей к родителям уже по тому обстоятельству, что у детей только одна мать и один отец, а родители могут иметь много детей и испытывать к ним всем любовь.

Что касается древнегреческого понятия «эрос», то в широком смысле Эрос (или Эрот) — один из первых богов в мироустройстве. Он воплощает космическую силу тяготения всего ко всему, энергию, соединяющую тела (например, в учениях Эмпедокла и орфиков). Понятие «эрос» в отношении к людям близко современному понятию «эротическая любовь» или просто «любовь», когда говорят о телесном и душевном влечении женщины и мужчины (о так называемых сексуальных меньшинствах — разговор особый).

Я буду размышлять преимущественно о любви между мужчиной и женщиной, т.е. об эротической любви. Замечу, что невозможно сформулировать краткую дефиницию понятия «любовь», поскольку, как и все предельно общие понятия, это понятие не имеет родовой принадлежности к более общему понятию, т.е. оно не может быть определено, а только описано. Любовь — редкое явление. Недаром Ларошфуко заметил, что «страстная любовь для людей как привидение»,

о котором все говорят, но никто его не видел (см.: [Шопенгауэр, 1993, с.532]). В этом смысле образы любви для многих людей суть копии с неизвестного им оригинала.

 

Метафизика любви

Бог есть Любовь
1 Ин. 4,8

Даже несовершенная человеческая любовь соединяет людей между собой как бы в одно существо, например, супругов, семью, друзей.

Катехизис, 1991, с.4

Сотворив человека, Бог создал мужчину и женщину и дал им заповедь плодиться и множиться, дабы отдельный человек приближался к Богу не в одиночестве, а в любовном общении с подобными себе.

Катехизис, 1991, с.22

Думаю, можно сказать, что именно идея любви привела Бога к идее сотворения мира и человека (говорю это, конечно, со всеми оговорками, что не человеку судить о премудрости Бога). Бог не мог создать человека только для круговорота: райская жизнь с Богом — первородный грех и выход человека в земную жизнь с ее коллизиями добра и зла — искупление, праведная жизнь — Царствие Небесное. Объяснение акта сотворения мира может быть понято человеческим разумом только в случае, если Бог захотел быть не одиноким и любимым. Однако на уровне человеческого разумения об идеях Бога мы можем только догадываться, не более.

Нетрудно заметить, что в Библии основа христианской жизни в первую очередь есть любовь к Богу, и только при этом условии важно выполнение моральных заповедей. Замечу, что у каждого свой путь постижения жизни. Если мою работу читает атеист, он может воспринимать метафизические размышления в тексте с точки зрения философской метафизики и хотя бы интерпретировать высказывание «любовь к Богу» как тяготение всего к Абсолютному бытию, т.е. к тому, откуда все пришло.

Что касается вопроса о природе человека, то в любом случае, думаю, можно утверждать, что идея человека в природе не производна, а изначальна. Для того, чтобы быть любимым и вместе с этим обладать счастьем любви к существу, близкому ему (сотворенному «по образу и подобию»), Бог создал не просто разумное существо, а существо со свободой воли. В случае полной зависимости идея любви теряет смысл. Следовательно, Бог должен был дать человеку и свободу воли.

Дар свободы воли, как мы знаем, был использован Адамом и Евой против воли Создателя (первородный грех), а далее и для многих грешных дел их потомков. Почему Бог сотворил двух людей — мужчину и женщину? Возможно, для того, чтобы его образ и подобие были зримыми, а единство мужчины и женщины выражало гармонию мироздания, т.е. Единое, Целостное Бытие. Таким образом, та любовь, которую мы называем истинной, выражает гармонию мироздания. Соединение любящих мужчины и женщины во всех их ипостасях: телесной, душевной, духовной — наиболее полное выражение мировой гармонии, которое они чувствуют как любовь. Митрополит Антоний Сурожский так писал о любви в человеческих отношениях: «...Вдруг блеснул какой-то свет изнутри человека, и человек для нас уже незабываем, неповторим, единственный». Святой Мефодий Патарский в одном из своих посланий говорит: «Пока юноша не полюбит девушку, он окружен мужчинами и женщинами; когда полюбит кого-нибудь, он видит возлюбленную и вокруг себя — людей: уже не мужчины и женщины, а просто люди, потому ЭТО — единственный человек, а остальные “вошли в ряд”, как бы сглажены, они просто окружение» [Проповеди, 1991, с.92].

Из сказанного понятно, почему любовь не может возникнуть между любыми мужчиной и женщиной. Любовь возможна только при полном раскрытии внутренней природы человека (поэтому она невозможна для закрепостивших свою волю и природу людей) и уникальной взаимной дополнительности, в результате реализации которой образуется гармоничная целостность как образ и подобие Абсолютного Бытия. В вышеобозначенном смысле невзаимная любовь невозможна. Невзаимная любовь может быть только кажущейся в связи с ошибкой одного из участников этой трагедии, который не распознал ответной любви.

Характерный литературный пример — Евгений Онегин, который, впервые встретив с Татьяну Ларину, не распознал Встречи с предначертанной ему любовью. Другие случаи невзаимной любви характеризуют ситуацию отсутствия метафизических основ взаимной любви, т.е. на самом деле случай взаимной нелюбви. Это любовь к воображаемому образу, персонифицированному с кем-либо на почве какой-либо симпатии. Такие случаи наиболее часто встречаются в жизни, и именно они заканчиваются многочисленными историями разочарований в «любимом» человеке и вообще в любви. У Ф.Ницше замечено: «Оба пола обманываются друг в друге — от этого происходит то, что, в сущности, они чтут и любят только самих себя (или, если угодно, свой собственный идеал)» [Ницше, 1990, c. 299].

Таким образом, онтологическую, природную способность к Абсолютной любви не следует путать с влюбчивостью поэтов в «фонарные столбы». Как правило, так называемые пылкие люди влюбляются не в «своего человека», а в фантомы своей субъективности. Как сказано у Гете устами Мефистофеля о Фаусте:

Нигде, ни в чем он счастьем не владел,
Влюблялся лишь в свое воображенье.
Гете, 1973, с.344

Хотя этот сарказм Мефистофеля в отношении к Фаусту несправедлив, сама мысль может быть справедливой по отношению к некоторым реальным людям. Поэты наиболее остро чувствуют человеческую и прежде всего свою природную (гениальную) способность к любви. Эта внутренняя сущностная (гениальная, природная, онтологическая) идея любви при высокой эмоциональности и темпераментности приводит к тому, что поэт влюбляется в персонифицированную идею любви: «Я помню чудное мгновенье ...», — похоже, тот случай. Любовь, имеющая онтологические основы, не может быть невзаимной и конечной, она записана в Вечной Книге Бытия.

Усиление до метафизического предела любви, имеющей онтологические основы, объясняется тем, что любящие люди в близости все более и более раскрываются в своем содержании, в своей природе. Можно сказать, что уникальность эротической любви между двумя и только двумя людьми определяется метафизикой «до» и жизнью «после», т.е. существует предопределение в симпатиях людей свыше и формирование взаимных симпатических связей при совместной жизни.

В данном контексте можно сказать и о возможности эротической любви к двум или более людям, но эта возможность редка и, как правило, разнесена во времени. Подчерк-ну, что здесь я осмысливаю проблему не с физиологической, не с психологической, не с социальной и этической, а исключительно с метафизической точки зрения. Любовь к двум людям теоретически возможна, поскольку у каждого человека не исключена возможность новой встречи и новой любви. Однако условная вероятность такой встречи еще более мала, чем и без того малая вероятность хотя бы одной встречи любви. Но это только теоретически.

Человек не может испытывать два подобных чувства одновременно, если каждое из них может заполнять его полностью. В то же время можно вполне говорить о любви человека к разным людям, если это разного рода любовь: эрос, филия, сторге, агапе. Причем если любовь-эрос может быть только к одному человеку, то любовь другого рода может существовать одновременно ко многим людям. Если говорить о неполной любви, то вероятность таких встреч больше. Многие по опыту знают, что они в разные периоды или одновременно любили более чем одного человека.

И как бы мы ни избегали этой проблемы, она реально существует. Есть люди, которые не могут сказать относительно двух близких (или более, что реже) людей, что они любят исключительно одного и совершенно не любят другого. Замечу еще раз, что в данном случае речь идет не об Абсолютной любви.

 

Любовь, встреча, поступок

Как сказано, «много званных, но мало избранных». В отношении любви скажу, что природной, онтологической способностью к любви, т.е. к встрече любимого, обладают все. Жизнь коротка, и возможность встреч ограничена, но, думаю, главная проблема — это проблема различения, узнавания «своего человека». Если люди по природе, по сущности своей предназначены для любви, сама по себе встреча еще необязательно ими узнается. Для любви необходимо взаимное раскрытие своей природы с тем, чтобы мировая гармония открылась любящим.

Раскрыть себя, природу своего «Я» в ожидании любви означает открыться для жизни, а жизнь — опасное предприятие, и большинство людей предпочитают спокойное существование «без слез, без жизни, без любви». Эта проблема обывательского существования многократно и всесторонне поднимается в «Фаусте» Гете:

Увы, себе своими же делами

Преграды ставим на пути!

К высокому, прекрасному стремиться

Житейские дела мешают нам,

И если благ земных нам удалось добиться,

То блага высшие относим мы к мечтам.

Увы, теряем мы средь жизненных волнений

И чувства лучшие, и цвет своих стремлений.

Едва фантазия отважно свой полет

К высокому и вечному направит,

— Она себе простора не найдет:

Ее умолкнуть суета заставит.

Забота тайная тяжелою тоской

Нам сердце тяготит и мучит нас кручиной,

И сокрушает нам и счастье, и покой,

Являясь каждый день под новою личиной.

Нам страшно за семью, нам жаль детей, жены;

Пожара, яда мы страшимся в высшей мере;

Пред тем, что не грозит, дрожать обречены;

Еще не потеряв, мы плачем о потере.

Монолог Фауста [Гете, 1973, с.62]

Гете говорит словами Фауста, что, когда жизнь во всем ослепляющем сиянии раскрывается перед нами, мы пугаемся и опускаемся на землю:

Не так ли в нас высокие стремленья

Лелеют часто гордые желанья

И раскрывают двери исполненья,

— Но сразу мы в испуге отступаем,

Огнем объяты и полны смущенья;

Мы светоч жизни лишь зажечь желаем,

А нас объемлет огненное море,

Любовь тут? Гнев ли?

Душно; мы страдаем;

Нам любо, больно в огненном просторе;

Но ищем мы земли — и пред собою

Завесу снова опускаем в горе.

Гете, 1973, с.242

Я часто задумывался над основной мыслью Пушкина в его «Евгении Онегине», поскольку все известные мне толкования этой поэмы представлялись неудовлетворительными, что-то в их акцентировках было «не то». Уверен, что основная мысль поэта — проблема «встречи» и трагедия жизни при ее неразличении. Татьяна узнала своего любимого и Встречу сразу. Онегин же, запутанный условностями светской жизни, распознал Встречу спустя много лет. Пушкин показал, что Татьяна Ларина и Евгений Онегин были предназначены друг для друга. Это ясно из признания Онегина и слов Татьяны: «Я та же прежняя Татьяна». Здесь, однако, уже Татьяна оказалась в плену установленных семейных норм. Ее плен, конечно, более благороден. Нужно заметить, что «прорыв» Татьяны к Онегину, не реализованный в поэме, мог бы реализоваться в жизни. В данном случае жизнь литературных героев подчинена задачам драмы, без чего поэма теряет силу воздействия на читателя.

При узнавании Встречи необходимо совершить Поступок. Это не просто сближение, поскольку вначале еще не вся взаимная природа любящих раскрылась, чтобы быть несо-крушимой прорывной силой. Поступок — это прорыв через обывательский здравый смысл, через аргументы обыденного знания и обывательской морали. Ницше в этом отношении абсолютно радикален: «Все, что делается из любви, совершается всегда по ту сторону добра и зла» [Ницше, 1990, с.302]. Любовь раскрывает личность и дает основания-силы для Поступка, как заметил Ницше: «Любовь обнаруживает высокие и скрытые качества любящих — то, что у него есть редкостного, исключительного» [Ницше, 1990, с.303]. Я думаю, что Поступок, как практическое действие, похож чем-то на метафизические прорывы интеллекта к Истине. Как метафизические порывы мысли не находят основания в пределах возможного опыта, так и Поступок — это действие, не имеющее оснований во всех заданных нормах нашей жизни, не имеющее подобия «в пределах нашего возможного опыта», опыта повседневного существования. Можно сказать, что если философия — это метафизика мысли, это высший порыв к Истине, то Поступок — это метафизика действия, прорыв к Жизни.

 

Любовь и счастье

Здесь все просто. Любовь сама по себе — это высшее метафизическое чувство мировой гармонии, чувство Абсолютного бытия через гармонию двух людей. В силу этого любовь и счастье — разные понятия, поскольку любовь не есть счастье. Любовь является сильнейшим основанием как для счастья, так и несчастья. Например, потеря любимого человека — смерть — не изменяет чувства любви к нему, но никак не является счастливым состоянием. Таким образом, любовь может сочетаться и со счастьем, и с несчастьем.

 

Психология и метафизика ревности

Я долго обдумывал вопрос: является ли ревность всегда только проявлением низменных собственнических чувств? То, что дремучее чувство собственности по отношению к человеку, когда он становится не целью, а средством, имеет место и распространено, знает каждый. Вспышка дикой ревности может быть у супруга или любовника к другому супругу или любовнику не только при отсутствии любви, но даже и при неприязни. Причина здесь в собственнических чувствах.

Собственник по психологическому складу яростно защищает свою собственность даже в отношении тех вещей, которые ему вовсе не нужны. Собственничество по отношению к человеку (когда он рассматривается не как цель, а как средство) — действительно низменная сторона ревности. Низменность этой стороны ревности заключается в том, что один человек несправедливо претендует на ограничение воли другого. Действительно, если человек по своим желаниям и предпочтениям сближается с кем-либо, то почему у третьего (покинутого) часто наблюдается «дикое» поведение, вплоть до убийства объекта ревности? Какое он имеет право посягать на волю другого человека? Ответ один — такого права нет. Есть только чувство собственника.

В рамках морали можно рассматривать только право человека на собственность в отношении неодушевленных предметов. В Божественном отношении и это пустое. Вмес-те с тем ревность присуща каждому, и это заставляет либо признать низменную природу человека, либо попытаться осмыслить ревность в более высоких метафизических измерениях.

Дополнительный материал для таких размышлений дает осознание того, что любящий человек может ревновать, но не должен желать зла тому, кого он любит. Даже ревнуя, он в любом случае должен желать любимому счастья, даже если тот уходит к другому. Такие случаи редки, но они встречаются. Я пришел к выводу, что ревность может быть и высоким чувством — трагическим состоянием тоски в связи с сомнением в существовании мировой гармонии и утратой чувства этой гармонии при уходе любимого. Такая ревность, если она имеет место в чистом виде, возвышенна и, конечно, не сопровождается злыми умыслами или действиями по отношению к любимому.

 

Любовь и прекрасное в вечности

Любовь, как одно из наиболее возвышенных чувств, всег-да прекрасна. У Платона в диалоге «Пир» (см., напр., [Платон, 1993, с.81—134]) любовь непосредственно связана с переживанием прекрасного, но в то же время «любовь ...вовсе не есть стремление к прекрасному» [«Пир», 206e]. Ход мыслей Платона здесь таков: «... Любовь не что иное, как любовь к вечному обладанию благом» [«Пир», 206a]; и любящие в силу этого «... должны родить в прекрасном как телесно, так и духовно» [«Пир», 206b]; «...наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А значит, любовь — это стремление и к бессмертию» [«Пир», 207a]. Шопенгауэр в «Метафизике половой любви» принизил эту часть учения Платона. Он признавал за любовью необыкновенную метафизическую силу, но вместе с тем сводил ее исключительно к неосознаваемому внутреннему чувству, связанному с «зовом» будущих поколений. Это и проявляется в нерационализируемом чувстве любви. Его учение менее физиологично и натуралистично по сравнению, например, с учениями Дарвина и Фрейда, поскольку любовь в его учении — не просто результат инстинкта продолжения рода как такового и не просто физиологическая потребность как таковая, но неосознанное чувство возможности зачатия наилучшего потомства для продолжения рода.

 

Любовь и индивидуальность любящих

Целостное чувство любви не поддается аналитическому препарированию и не сводится к антропометрическим, физиологическим, психологическим, национальным, социально-сословным, экономическим и т.п. факторам. Любовь, конечно, не вмещается в наиболее известное ее определение как одновременное влечение души и тела, поскольку здесь нет главного — метафизической составляющей. Поэтому можно рассуждать о необходимых и не необходимых качествах любимого человека. Любимый человек может быть физически некрасив. Физическая красота, конечно, способствует раскрытию чувств, но только способствует. Любить можно даже и в чем-то порочного человека. Главное, скорее всего, чтобы черты его характера, интеллект и поведение были сильными: характер самобытный, интеллект независимый, поведение свободное. При этом совершенно очевидно, что невозможно полюбить, кроме как христианской любовью, «маленького» человека. «Маленького» вне зависимости от того, о положительных или отрицательных качествах идет речь. Например, уничижительная скромность — кому она нужна, если есть что сказать или доказать людям? В перечень качеств-антагонистов сильной любви можно включить такие, как стеснительность, скупость, всепронизывающая педантичность, хвастливость, скоморошничество и шутовство, ханжество, боязливость (не путать с естественным чувством страха и боязни), дряблость тела от потери стойкости и присутствия духа (не путать с физическими недостатками), льстивость и подхалимство, трогательная сентиментальность (как, например, у некоторых героев Чехова).

Любовь совместима с жалостью. Можно даже сказать, что жалость в той или иной степени имеет место во всякой любви. Стоит также заметить, что героические натуры достойны возвышенной жалости, поскольку предельно открыты не только в любви, но вместе с этим они мало защищены от терзаний, причиняемых подлецами, завистниками, интриганами. Обывательский социум стремится всеми силами развенчать, а часто и просто уничтожить героя, чтобы утвердить нормой жизни свое серое существование... При этом, я думаю, жалость не является достаточным условием любви, хотя для Ф.М.Достоевского это, пожалуй, так. Некоторых его героев можно полюбить из жалости и состраания.

 

Любовь и испытание

Можно говорить об испытании любовью и испытании любви. Сразу отмечу, что для Любви (т.е. метафизической любви) испытаний не существует. Онтологические основания — это те основания в Абсолютном бытии, которые по своей сущности вечны и неизменны. Следовательно, любовь, не выдержавшая испытаний, не есть Любовь, это что-то похожее, но не вполне то. Превратности судьбы неизбежно подстерегают любящих в земном мире.

Испытания не следует путать с Путем взаимного раскрытия сближающихся людей, который может привести и к осознанному чувству ошибки (особенно когда это происходит под воздействием только персонифицированных фантомов, выражающих субъективные идеалы). Непреднамеренные, неосознанные испытания, которые невольно предпринимает человек при сближении с любимым, вполне естественны и непредосудительны. Но это не испытания в смысле осознанного «насилия над природой», а жизнь. В преднамеренных испытаниях уже кроется скрытое осознание нелюбви.

Одна из крайних форм испытания — испытание отрицательными чертами. Ницше писал, что существует тип мужчины, который лишь тогда чувствует, «что он обладает своей возлюбленной, когда она уже не обманывается на его счет, когда она любит его так же сильно за его зло и скрытую ненависть, как и за его доброту, терпение и умственное развитие» [Ницше, 1990, с.314]. Но это не самое порочное из преднамеренных испытаний, наихудшее — испытание искушением, хотя оно и выглядит порой благообразно.

В «Дон Кихоте» Сервантеса описана история, в которой один человек при внешне полной любви между ним и супругой попросил приятеля во время своих отъездов с целью проверки искушать его жену. В результате во время очередного отъезда это удалось. Когда же возникла трещина в его отношениях с женой? Уверен, что с момента решения супруга пойти на искушение, а не с момента физической близости его жены с приятелем.

В этом случае Любви не было изначально, но, поскольку метафизическая любовь редка, «земная любовь» могла бы быть более или менее благополучной. Испытание искушением разрушило и ее.

 

Любовь, ненависть, жертвенность

Говорят, что от любви до ненависти один шаг. Уверен, что это неверно. Любовь абсолютна и не имеет никакого отношения к ненависти. Можно только утверждать, что от поверхностной любви до ненависти один шаг. Если любимый вольно или невольно делает нам что-то плохое, то это при Абсолютной любви может вызвать только прощение. Об этом хорошо сказано у Ницше в его «Так говорил Заратустра»: «И если друг делает тебе что-нибудь дурное, говори ему: “Я прощаю тебе, что ты мне сделал; но если бы ты сделал это себе, как мог бы я это простить!” Так говорит всякая великая любовь: она преодолевает даже прощение и жалость» [Ницше, 1990, с.63]. И далее: «Самого себя приношу я в жертву любви своей и ближнего своего, подобно себе» [Ницше, 1990, с.64]. Первая часть в этих словах вполне христианская, вторая, конечно, относится к ницшеан-ской морали «по ту сторону добра и зла».

 

Любовь и страсть

Любовь раскрепощает свободу воли человека, в то время как страсть ее парализует.

 

Любовь, секс, продолжение рода

Как я уже говорил, любовь имеет безусловно метафизическую природу, находящуюся вне интеллектуального умозрения человека. Любовь не сводима к сексуальным чувствам —это очевидно уже по тем известным фактам, что есть сексуальная близость без любви и любовь без сексуальной близости. Метафизическая природа любви очевидна уже по тому простому факту, что для продолжения рода человеческого достаточно и чисто биологического инстинкта полового влечения, чувство любви здесь излишне. Другими словами, секс — физическая половая близость — не является ни необходимым, ни достаточным условием любви. Хотя, как замечает Э.Фромм, «для большинства людей нашей культуры умение возбуждать любовь — это, в сущности, соединение симпатичности и сексуальной привлекательности» [Фромм, 1990б, с.4].

Что касается эротических чувств, то очевидно, что их красота и сила определяются силой любви в целом, ее душевно-духовными сторонами. Любовь не имеет никакого отношения ни к философии гедонизма, ни к сексологии и психиатрии в духе фрейдизма. Поэтому оргиастическая жизнь, такая близкая идеалам гедонизма и симпатичная фрейдизму, не более чем низведение «человеков» до уровня самцов и самок. Фромм менее радикален, чем Фрейд, он остроумно заметил в «Искусстве любви», что, по Фрейду, мужчина — это патриархальный самец, живущий в наше время. Фромм убежден, «что любовь — это искусство, такое же, как искусство жить: если мы хотим научиться любить, мы должны поступать точно так же, как нам предстоит поступать, когда мы хотим научиться любому другому искусству, скажем музыке, живописи, столярному делу, врачебному или инженерному искусству» [Фромм, 1990б, с.6]. Здесь Фромм более возвышен, чем Фрейд, но тем не менее он сводит любовь к технологии, хотя и критикует значение техники секса в любви. В работе Э.Фромма «Искусство любви» — это не попытка понять любовь в ее высоком и истинном метафизическом свете, а разработка типологии психологической близости на почве эротической любви.

То, что Фромм считает любовь к себе необходимым условием любви к другому, — бесспорное основание любви к ближнему, о которой ясно сказано в библейской заповеди о любви к ближнему как к самому себе. Эта мысль сейчас часто воспроизводится, что демонстрирует хорошую тенденцию развенчания идеологии абсурдного альтруизма, полезной для технологии управления «общественным человеком», но не для человека как личности.

Шопенгауэр в «Метафизике половой любви» не опошляет любовь, низводя ее до уровня оргиастически-сексуальных влечений, которые можно удовлетворять с любым подходящим партнером, но все же видит в любви только инстинкт продолжения рода. То, что принимает Шопенгауэр, — это исключительная индивидуальная направленность сексуальных влечений. Как я уже говорил, для Шопенгауэра любовь — это зов будущих поколений, а ее избирательность он объясняет природным инстинктом рождения лучшего потомства. Он пишет, что «...влюбленность, какой бы неземной она ни представлялась, всегда коренится только в половом инстинкте, более того, она только точнее определенный, специализированный, даже в самом строгом смысле индивидуализированный половой инстинкт» [Шопенгауэр, 1993, с. 534]. Таким образом, идеи Шопенгауэра согласуются с эмпирическими фактами исключительности, уникальности любви, но объясняется эта уникальность чисто натуралистически. Упрощенность логики Шопенгауэра в отношении к природе любви того же рода, как если бы мы, например, утверждали, что поскольку древнегреческая амфора сделана из глины, то в глине и заключена вся ее сущность.

В пояснение к сказанному приведу еще одно замечание Шопенгауэра: «В конечном счете, двух индивидов различного пола влечет с такой силой друг к другу проявляющаяся в роде воля к жизни, которая здесь антиципирует соответствующую ее целям объективацию своей сущности в индивиде, который могут создать влюбленные. Такой индивид наследует от отца волю или характер, от матери — интеллект; внешний облик от обоих; но по своему внешнему облику этот индивид обычно похож на отца, по своим размерам — на мать в соответствии с законом, который проявляется в скрещивании животных и основан на том, что величина плода должна быть соразмерной величине матки» [Шопенгауэр, 1993, с.536]. Стоит заметить, насколько тенденциозны люди, в том числе великие мыслители, в своих взглядах, выдаваемых за всеобщие. Хорошо известно, что интеллектуальность матери Шопенгауэра была более выраженной, чем у его отца. Думаю, это личное обстоятельство, а не какие-либо специальные исследования, обусловило мысли Шопенгауэра о наследовании черт родителей.

 

«Пир» Платона как теория идеальной любви
и апология мужского гомосексуализма

У Платона любовь составляет одну из основ земного и неземного мира. В диалоге «Пир» это выражено через напоминание в самом начале диалога о том, что Эрот (или Эрос) — это великий бог: в ряду мифологических богов он не имеет родителей и возник одновременно с Геей из первичного Хаоса [«Пир», 178a,b].

Любовь, по Платону, благо, которое как ничто иное побуждает человека к благородной, достойной жизни: «Ведь тому, чем надлежит всегда руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего ни государство, ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые дела.

Я утверждаю, что, если влюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок или по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, если уличит его в этом отец, приятель или еще кто-нибудь, — только не его любимец» [«Пир», 178c—e].

Что касается добродетели в любви, то Платон высказывает важную и интересную мысль: «...Высоко ценя добродетель

в любви, боги больше восхищаются и дивятся, и благодетельствуют в том случае, когда любимый предан влюбленному, чем когда влюбленный предан предмету своей любви. Ведь любящий божественнее любимого, потому что вдохновлен богом» [«Пир», 180b]. Замечу, что в данном месте у Платона речь не идет о взаимной любви, которая, по моему мнению, для высшей любви должна быть обязательно. При этом, думаю, Платон здесь высказывает важную мысль: состояние любящего есть высшее из благ, это дар Божий.

Любовь, по Платону, — это гармония, причем гармония не как соединение различных начал, а как проявление единого начала [«Пир», 186c — 187b]. По Платону, «...любовью называется жажда целостности и стремление к ней» [«Пир», 193a], а «...наш род достигает блаженства тогда, когда мы вполне удовлетворим Эрота и каждый найдет себе предмет любви, чтобы вернуться к своей первоначальной природе» [«Пир», 193с], а также «...наилучшим нужно признать то, что ближе всего к самому лучшему: встретить предмет любви, который тебе сродни» [«Пир», 193с].

Думаю, эта метафизика любви во многом верна, и неважно, какие метафоры и литературные приемы для ее выражения используются. Неудивительно, что при глубоком вхождении в онтологию многие приходят приблизительно к одним и тем же идеям (на то она и онтология, чтобы быть интерсубъективной в случае приближения к достоверному знанию). То же могу сказать и о себе, поскольку я прочитал «Пир» Платона, почти завершив данную работу, и в онтологической части нашел много общего с моими чувствами и размышлениями.

Нетрудно заметить, что в диалогах Платона замечаний, шуток, высказываний о любви мужчин к юношам значительно больше, чем о любви мужчин к женщинам. Думаю, это объясняется и личными гомосексуальными наклонностями Платона, и особенностями культуры Древней Греции, принимающей гомосексуализм как норму. Личные сексуальные ориентации Платона выразились в его позиции не меньше, чем в современной ему культуре. Здесь достаточно вспомнить о спартанской Елене Прекрасной и мифе, в котором любовь к ней послужила причиной Троянской войны. Впрочем, можно сказать, что в мифе о Елене Прекрасной главная идея — это не любовь, а красота. Однако миф о Дафне и Аполлоне свидетельствует о том, что в культуре Древней Греции мужской гомосексуализм не доминировал, как можно судить по «Пиру» Платона.

Фактором дополнительного возвышения мужского гомосексуализма по отношению к лесбийской любви и тем более по отношению к любви мужчины и женщины является, конечно, патриархат античной Греции. Даже знаменитый миф о Елене Прекрасной, который я хотел привести, опустив миф о Дафне, как аргумент в пользу примата разнополой любви у древних греков, свидетельствует более о самоценности Красоты в античной культуре. Сама же история Елены — скорее повод для борьбы богов в мистерии гомеровского эпоса, а Елена — переходящий приз-собственность архаических царей. Видимо, поэтому Платон рассуждает с позиций современной ему идеологии: мужчины более совершенные и достойные существа, чем женщины, и высшая форма эротической любви мужчины может быть только к мужчине.

В «Пире» божественное преимущество мужской гомосексуальной любви обосновано идеей существования двух Эротов: Эрот Афродиты пошлой и Эрот Афродиты небесной [«Пир», 181b, c]. Позиция Платона поясняется следующим образом: «Эрот Афродиты пошлой поистине пошл и способен на что угодно; это как раз та любовь, которой любят люди ничтожные. А такие люди любят, во-первых, женщин не меньше, чем юношей; во-вторых, они любят своих любимых больше ради их тела, чем ради души» [«Пир», 181b].

Важно заметить, что радикальная антифеминистская позиция Платона выражена в том, что мужская любовь к женщинам — удел ничтожных людей. Об исключительной любви между мужчиной и женщиной вообще никакой речи не идет в силу ее крайней ничтожности. Платон так обосновывает небесную природу мужского гомосексуализма: «Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу (?! — В.К.), но никак не к женскому, — недаром это любовь к юношам, а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости, потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому началу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом» [«Пир», 181c].

Подобное отношение к половой любви, безусловно, противоречит изначальной природной гармонии между мужчиной и женщиной, необходимой, в том числе, и для продолжения рода человеческого. Можно полагать, что это противоречие не беспокоило Платона и поясняет дополнительно его тенденцию объяснения феномена любви как влечения прежде всего души, а не тела. Акцент на влечение души, а не тела в философии любви Платона (так называемая «платоническая любовь») более приемлем для понимания любви одного человека к другому независимо от пола: «Низок же тот пошлый поклонник, который любит тело больше, чем душу; он к тому же и непостоянен, поскольку непостоянно то, что он любит» [«Пир», 183e]. В данном случае можно говорить о тенденциозности и односторонности философии любви Платона. Уверен, что в ситуации любви влечения души и тела по отдельности не имеют места, любовь — целостное чувство, даже если это гомосексуальные отношения. Напомню, что в моем понимании Любовь — метафизическое единство мужчины и женщины.

Никто еще не любил другого человека только за высокий интеллект и исключительную добродетель. Кто знает, что такое любовь по личному опыту, не сможет разделить единое чувство «любовь» на составляющие — влечение души и влечение тела. Гомосексуальная любовь, с точки зрения биологической, конечно, не является нормой, поскольку гомосексуализм противоречит цели продолжения рода; с точки зрения душевно-чувственной она может иметь оправдания, как любое другое искреннее чувство.

 

Место любви в социуме, мораль и цивилизация

Гоголь в «Тарасе Бульбе» показывает, что красота и любовь не умещаются в обычные представления о морали и долге. Герой повести Андрий влюбляется в «красавицу-полячку» из стана врага и изменяет делу своего народа.

Рационализация мотивов, способов действия, т.е. рационализация практики, и целей — свойства человека, сформированного технологической цивилизацией. Под «технологической цивилизацией» я имею в виду не только цивилизации, располагающие промышленными технологиями, но все те, где правилам, операциям, регламентам подчинено все. В этом смысле к ней можно отнести и так называемые традиционные общества.

Даже душевные порывы человек технологической цивилизации всегда рационализирует, хотя и делает это post factum. Думаю, что рациональность, интеллект по своей силе воздействия на человеческие поступки сильнее грубых инстинктивных желаний (хотя З.Фрейд с этим бы не согласился), но слабее душевно-сердечных порывов и духовных потребностей. Дело не в отдельных, хотя и многочисленных фактах, свидетельствующих об обратном. Важно, что мы знакомы с неопровержимыми свидетельствами, когда человек силой слова и духа управляет своими инстинктивными порывами.

С другой стороны, Любовь должна прорывать рациональные схемы слов (здесь «слово» — не «Слово-Логос»). В цивилизации любовь «нормально» вмещается только в искусственный мир духовной культуры: поэзию, музыку, живопись. Можно определенно сказать, что любовь не имеет связей с государственно-политическими, социально-сословными, классовыми, групповыми и т.п. этическими нормами. Более того, во многих ситуациях любовь проявляется как феномен, находящийся «по ту сторону добра и зла», через нее разрушаются жизненные уклады, страдают близкие и сами влюбленные — душевно и физически. Вместе с этим любовь сама по себе — это не зло, а абсолютное добро, поскольку именно она в наибольшей мере приближает людей к чувству Абсолютного Бытия. Другими словами, любовь выше норм технологизированного социума, поскольку в ней заключен свет Абсолютной Истины.

Подлинная любовь, как и все высшие порывы свободных людей — мыслителей, политических деятелей, поэтов и художников, праведников и подлинных (т.е. не просто либеральных) гуманистов — не умещается в сферу «нормальной» жизни отлаженного механизма технологической цивилизации. Шопенгауэр удачно заметил, что если человек появился на свет, чтобы донести до людей великие истины, пусть радуется, если останется цел. В «Фаусте» Гете земная любовь Фауста и Маргариты приходит к трагическому концу в мире обывателей. Неземная любовь Фауста и Елены Прекрасной также заканчивается трагически: темные (общественные и потусторонние) силы объединяются, чтобы разрушить любовь, потому что любовь — это свет Абсолютного Бытия, или Истины.

Итак, фазу цивилизации действительно можно называть «технологическим обществом» или «технологической цивилизацией» в широком смысле этих понятий, где все осуществляется по хорошо разработанным технологическим регламентам — от производства мыла до экономики, от стандартизированных посредством mass-media удовольствий до технологии обретения друзей; где все определяется — и в каких условиях жить (например, «американская мечта»), и как учиться и т.д. В этом пространстве для метафизической истинной любви места чаще всего слишком мало, и она является уделом внутренне независимых от социума людей.

 

Любовь и традиции

Развитие человеческой культуры не только сопровождается патологическим закрепощением жизни человека в фазе цивилизации. В человеческой культуре сформировались и здоровые традиции, и необходимый консерватизм для сохранения человеческого в человеке. Табуированность оргий, протест против доведения человеческого эротизма до полезных организму «физотправлений», т.е. протест против всего того, что приводит к потере личности и воли, — здоровые традиции.

Главное, не должна закрепощаться душа человека, в то время как тело в этом нуждается в достаточно сильной степени. Поэтому традиционные ухаживания, любовная лирика, серенады под балконом, цветы при встрече, частичная обнаженность тела в традиционной одежде, взгляды и соприкосновения — все это не мешает, а способствует раскрытию любви.

Любовь и супружество

Коли тебе богатство дать, ты, пожалуй, и Бога забудешь,

пожелай лучше жену мудрую.

Из русской сказки «Мудрая жена»

[Афанасьев, 1992б, с.80]

Не буду обсуждать вопрос о семье как «ячейке общества». С философской точки зрения следует говорить о метафизике брака. Митрополит Антоний Сурожский в одной из проповедей сказал: «...Будь то монашество, будь то брак — все начинается с того, что мы серьезно, вдумчиво делаем выбор; выбор любви и выбор веры — то, что этому выбору останемся верны навсегда» [Антоний, 2000, с.226]. Вот это событие и является основой для брака и супружества.

Не все религиозные мыслители были сторонниками близости и брака любящих. Религиозный экзистенциалист С.Кьеркегор любил и был любим, но отказался от близких отношений с любимой и любящей девушкой ради сохранения вечной любви в своей душе. Эту позицию он выразил образно: «Некий юноша влюбляется в принцессу, все содержание его жизни заключено в этой любви, и, однако же, это отношение таково, что оно никак не может быть реализовано, оно никак не может быть переведено из идеальности в реальность» [Кьеркегор, 1993, с.41]. И далее: «Любовь к этой принцессе станет для него выражением вечной любви, примет религиозный характер, разъяснится в любви к вечной сущности, которая хотя и откажет ему в осуществлении, все же вновь примирит его в том вечном сознании ее значимости в форме вечности, которого не сможет уже отнять у него никакая действительность... Желание, которое должно было его вывести в действительность, но разбилось о невозможность, теперь оказывается обращенным внутрь, — а потому оно не бывает потеряно и не бывает забыто» [Кьеркегор, 1993, с.43].

Таким образом, С.Кьеркегор ради сохранения любви в вечности предпочитает не выводить ее из сферы идеального в сферу реального, т.е. юноша-рыцарь должен хранить любовь к принцессе в своем сознании. С.Кьеркегор так и поступил.

Думаю, вопрос здесь личный, но все же соединение души и тела любящих не противоречит высшему замыслу человека. При этом безусловно и то, что любовь возможна и на расстоянии во времени и пространстве. Что касается выбора супруга, то этот вопрос в значительно большей степени решается женщиной, а не мужчиной. Распространено мнение о большей активности в выборе супруга со стороны мужчины. Это убеждение поддерживается и женщинами, но оно остается заблуждением мужчин и неосознанным лукавством женщин. Доказательством решающего выбора женщины является то, что окончательное и решающее в интимно-супружеской жизни — это женское «да» или «нет». Утверждать, что мужчины активны и выбирают себе подругу, все равно что говорить, что не покупательница выбирает конфеты в красивой упаковке, а упаковка выбирает ее.

В природе эта ситуация более открыта: многие самцы имеют пышную и красивую окраску, в то время как самочки серенькие. Женщины намного мудрее мужчин в сфере жизни (т.е. в главной сфере человека), поскольку они в большем ладу с главной ипостасью «Я» человека — с его душой. Они охотно поддерживают честолюбивое самомнение мужчин о приоритете их выбора.

Женщины также поддерживают стойкий миф о семейном патриархальном укладе. Однако если вы внимательно посмотрите «семейный театр», то увидите, что за образом грозного семейного патриарха скрывается семейный «папик», которым руководит невидимый «главреж» — жена. Она тонко руководит всеми действиями и корректирует «самостоятельные» решения «семейного стратега». Дело в том, что внутренняя жизнь семьи менее схематизирована, чем внешний уклад социума, и если в ней преобладает матриархат, значит, он более естествен, чем патриархат. Последний в общественной жизни (государственно-политической и экономической) имеет место не потому, что мужчины мудры, а скорее наоборот. Женщины предпочитают в жизни жить, в то время как мужчины всю жизнь играют в игры — от детских игр «в штаб» и «догонялки» до военно-политических игр и спортивных гонок за деньгами в бизнесе. Мудрость женщин обусловливает их меньшую занятость играми и больший интерес к существенным сторонам жизни — к жизни души и особенно к любви.

Не буду добавлять что-либо от себя, а приведу несколько важных мыслей Митрополита Антония Сурожского из его беседы «О браке и воспитании»: «Единственное Таинство, которое сохранилось после отпадения человека от Бога и потери рая — это таинство Брака» [Антоний, 1998, с.85]. Митрополит Антоний говорит, что при таинстве Брака восстанавливается «в пределах падшего мира то единство между мужчиной и женщиной, та цельность всечеловека, о которой говорится в начале книги Бытия» [Антоний, 1998, с.85]. Бог сотворил Еву для того, чтобы Адам не чувствовал себя единственным и одиноким, и до грехопадения он мог бы сказать: «Это я перед моими собственными глазами» [Антоний, 1998, с.86].

«Позже, когда совершилось грехопадение, они вдруг увидели себя нагими, то есть чужими друг другу. И вот с этого момента началась борьба за воссоединение. Влечение одного к другому, отчаянное, слепое влечение, крик “вернись ко мне” — все это возникло в брачной любви, в любви двух, каждый из которых узнавал в другом себя и одновременно видел другого не в его собственной ограниченности, но в новой полноте, в новой красоте, в новом смысле» [Антоний, 1998, с.86]. И наконец: «В браке преодолевается последний предел разделения. В идеале отношения мужа и жены — это не жадность, это не желание обладать, это не хищничество, а благоговейное зрение и отдача себя другому и принятие другого в себя самого в любви, в созерцательной тайне любви. Это идеал брака» [Антоний, 1998, с.87].

Супружество скрепляется, конечно, и детьми, которые для родителей, согласно русскому фольклору, «в молодых летах на утеху, в старости на подмогу, а по смерти на помин души» [Афанасьев, 1992б, с.151].

Каждый знает, что возможно супружество без любви и любовь без супружества. Любовь в общепринятом и вполне удовлетворительном понимании — это гармония души и тела. Мы хорошо знаем по опыту, что потребности тела и изъявления души нами сознательно почти не контролируются: мы не можем задать норму инстинктивным влечениям, наш разум не в состоянии понять душу и управлять ею. Если оставить вопрос о любви, то «нормальный» брак может держаться на моральных принципах и разуме. В этом смысле близость уровня воспитания, уровня интеллекта и образования выполняет неплохую стабилизирующую функцию. Гармония интеллектов важна, однако это более слабый фактор любовной близости людей, чем потаенная и неконтролируемая гармония тела и души.

 

Любовь и теоретическая философия

В философской онтологии идея любви занимает важное место. Эрос представляет собой одно из начал мироздания и активный фактор миропорядка (Гесиод, Эмпедокл, Платон). Реальность любви при всей ее экзистенциальной значимости имеет важное гносеологическое значение. Именно любовь позволяет человеку утвердиться в истинности убеждения, что за пределами его личного сознания, его «Я» есть другие «Ты». Существование любимого человека вне нашего «Я» принимается нами как Истина. При этом любовь-симпатия имеет силу мнения, любовь метафизическая — силу безусловной Истины. В то же время все остальные способы, обосновывающие существование внешнего по отношению к нам мира, не столь убедительны, а логико-теоретические пути решения этого важнейшего философско-теоретического и практического вопроса бессильны.

 

Любовь — это свобода, реализованная
в единении с Абсолютным Бытием

Любить может человек, открытый к жизни в высших измерениях, т.е. к Абсолютному Бытию, Абсолютной Гармонии как целостности Высшего Начала. Это, безусловно, предполагает реализацию дарованной человеку свободы воли и дара творчества. Я не ставил задачей сделать обзор учений о любви. При этом нетрудно заметить, что наиболее часто я цитировал Платона, Гете, Шопенгауэра и Ницше.

Дело в том, что большинство философских мыслей о любви выражено научным рациональным языком, т.е. в форме «сухой теории», где выхолащивается «вечнозеленое древо жизни». Без принятия приоритета истины чувства по отношению к истине интеллекта и без личного опыта о любви писать бессмысленно. Платон почти единственный представитель интеллектуалистской философии, который сумел глубоко раскрыть метафизику любви, не пренебрегая чувственным опытом. Гете в «Фаусте» проводит в качестве главной проблему прорыва человека из заданности обывательского существования в обществе, или, другими словами, ставит проблему Поступка во имя жизни, а не «сухой теории». Какие же приоритеты в вопросах философии любви имеют индивидуалисты Шопенгауэр и Ницше? Я уверен, борьба Шопенгауэра с пошлостью и обывательщиной (при всем своем крайнем индивидуализме и развенчании высокой любви в своей философии) дает нам неизмеримо больше, чем многочисленные восторженные (до слащавости) проповедники любви. Ницше, в свою очередь, призывая людей (с надрывом и криком) быть людьми, а не рабами (его герой «сверхчеловек» — скорее крайняя форма литературного выражения для «встряхивания» рабов-обывателей), дает толчок для освобождения своей воли, без которой раскрытие любви невозможно.

Словом, ради любви человек должен сохранить или воскресить природный дар сопричастности Абсолютному Бытию, должен открыться к Жизни, преодолеть порабощающее влияние условностей «нормальной» жизни, быть самим собой. Поэтому для человека истина чувства (предмета экзистенциальной философии и философии жизни) важнее истины разума (предмета интеллектуалистской философии) и, тем более, важнее истины факта (предмета позитивистской и прагматической философии). Что касается известного в среде психологов мнения, что «самоанализ убивает чувство», что рациональное осмысление чувств приводит к их утрате, то это оригинальное по звучанию, но отнюдь не общезначимое положение. Оно справедливо для слабых чувств — сильную привязанность не ослабишь никаким самоанализом.

В Первом послании коринфянам апостол Павел так говорил о месте любви в мире: «Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто» [1 Кор. 13,2]. «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится,

не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всегда надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» [1 Кор. 13, 4—8]. ...«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»

[1 Кор. 13,13].

Апостол Павел прежде всего говорит о любви к Богу и человеческой любви вообще, но поскольку человек создан по образу и подобию Божьему, то к любви между людьми слова апостола Петра также имеют прямое отношение.