Загидуллин И. К. Влияние на исламское культовое зодчество традиции христианского храмового строительства (вторая половина XVIII — начало XX вв.)

Официальное признание ислама как одной из терпимых религий в России потребовало создания нормативной правовой базы для существования его институтов. Указ Екатерины II от 17 июня 1773 г. был направлен на установление цивилизованных государственно-церковных отношений. Поэтому, с одной стороны, мусульманское культовое зодчество в европейской части России и Сибири невозможно вычленить из общей тенденции, направленной на создание толерантного правового поля для функционирования исламских институтов, с другой стороны, необходимо рассматривать в контексте формирования строительно-технической нормативной базы поликонфесионального храмового строительства и органов полицейско-технического надзора в империи. Наконец, следует учитывать возрождение в Новое время исламского монументального культового зодчества.

Мусульманское храмовое строительство на исламо-христианском пограничье и роль православной церкви в этом процессе требуют специального рассмотрения, потому что государственно-церковные отношения Нового времени оказались наиболее традиционными и трудно поддающимися обновлению в духе модернизации страны. Развитие городов и рабочих поселков постепенно разрушило средневековую модель планировки поселений, когда для «инородцев» отводились специальные слободы на окраине. Формирование инфраструктуры российских городов, мобильность рабочего люда, интенсивный рост численности городского населения привели к приоритетности районирования, исходя из социально-экономических потребностей поселения.

В широком понимании мадсжитью может стать любое пространство, местность. По исламу, главными критериями помещений, предназначенных для молитвенных собраний, выступает ряд положений, среди которых отсутствует имеющее отношение к архитектуре. Для Волго-Уралья, региона с умеренно-континентальным климатом, среднестатистическая мечеть представляла деревянное здание с минаретом на крыше или без минарета с сенями и одним или двумя залами.

Как известно, в период «гонимого ислама» (вторая половина XVI—середина XVIII вв.) архитектура мусульманских культовых зданий в Среднем Поволжье приняла характер народного зодчества, имевшего свои особенности развития.

В XIX в. как во всем мире, так и в России установилась жесткая закономерность в выборе стиля храма для двух основных конфессий западного христианства — католические костелы проектировались в готическом, а протестантские кирхи — в романском стиле. При Николае I приоритетным стало возведение православных церквей в византийско-русском стиле. Наряду с христанскими храмами, исламские культовые здания также должны были выделяться своим архитектурным обликом.

«Профессиональный подход к архитектуре татар вновь проявился уже во второй половине XVIII в., когда в ее формировании принимали активное участие русские архитекторы, неизбежно вносившие в местное зодчество черты русско-европейского влияния»1. Даже больше: в условиях отсутствия профессиональных технических кадров среди мусульман каменные исламские культовые здания проектировались русскими зодчими, возводились русскими строителями-подрядчиками под надзором русского техника. Поэтому правомерно утверждать о единой строительной технологии религиозных общественных зданий.

За свою трудовую биографию местные архитекторы проектировали не один десяток православных храмов и других общественных зданий. Заказ на разработку чертежной документации каменной мечети становился событием в архитектурной практике зодчего. Он учитывал пожелания заказчика, опирался на жизненный опыт и на свою память, запечатлевший исламские культовые здания. Нужно учесть, что в программах профессиональных учебных заведений, готовивших специалистов, специального предмета по исламскому культовому зодчеству не было.

Для мусульман европейской части России и Сибири, утративших традиции исламского монументального зодчества, наличие пакета «типовых чертежей» исламских храмов было объективно востребовано. «Образцовые проекты» мечетей 1829 г. и 1844 г., предназначенные для сельской местности и возведения из дерева, выделялись в первом случае отсутствием минарета, во втором — наличием только у одного из четырех «образцовых чертежей» минарета не выше купола мечети.

Другим важным фактором, способствовавшим сближению облика христианских и исламских храмов, стал архитектурный стиль эпохи. Архитектурное оформление мечетей запечатлело синтез барокко, русского классицизма, эклектики и местных декоративных традиций. Поэтому специалисты легко выделяют общие черты, скажем, мечетей Казани с памятниками русской архитектуры города. Например, в оформлении Апанаевской мечети (конец 1760-х гг.) четко прочитываются элементы Николо-Низской церкви (1702 г.), Петропавловского собора (1723 г.)2.

В случае отсутствия у местного архитектора четкого представления об особенностях исламских молитвенных зданий и лишения возможности местной общины влияния на процесс проектирования традиция христианского культового зодчества приобретала в проекте тотальный характер. В качестве классического примера можно назвать каменную мечеть Омска (автор — архитектор А. М. Скородумов), возведенную за казенный счет для казахов Большого жуза в 1829 г. Ее облик идентичен с православным храмом. Единственными внешними отличительными чертами молитвенного сооружения выступали: полумесяцы на шпилях вместо крестов, покраска минарета и купола в зеленый цвет и невысокий минарет.

Строительно-технический аспект возведения богослужебных заведений был изложен в «Уставе строительном». Наиболее полно и всесторонне были разработаны строительно-технические вопросы культового зодчества русской православной церкви, что означало возможность использования этих положений в отношении молитвенных зданий других конфессий. В отношении мечетей такая политика стала реализовываться с появлением царского указа от 31 мая 1829 г., согласно которому на исламские храмы были распространены правила сооружения сельских церквей (1817 г.) на площади или на открытом пространстве (первоначально не ближе 10 саженей, позднее — 20 саженей от ближайших построек)3.

«Устав строительный» не регулировал возведение мечетей в градостроительном пространстве. Первым уточнением в этой области стал циркуляр Министерства внутренних дел 1865 г. (№ 2487) об избрании для возведения культовых зданий иностранных исповеданий мест, имеющих «некоторый простор». Такое расплывчатое определение губернскими администрациями трактовалось по-разному. Православные церкви в городах должны были находиться от соседней межи на расстоянии 20 или, по крайней мере, 10 саженей. Критерии постройки христианских церквей стали применяться и к мечетям.

Месторасположение храма нехристианской конфессии в русском городе зависело от ряда факторов. Центр средневекового русского города определялся собором (или кремлем). В XIX в. эта христианская традиция вновь стала нормой4. Городской мультикультовый ландшафт формировался во многом благодаря правилу о приоритетности возведения в центральной части поселения православных богослужебных зданий. На этой почве порой происходили между уммой и местной властью тяжбы на уровне Сената.

Могла ли светская или духовная власть непосредственно влиять на размеры и внешний вид городского мусульманского культового здания? В этой связи невольно вспоминается предание XIX в. о том, что минарет мечети, возведенный царевичем Касимом в 1467 г., был выше церкви и сломан по приказу царя Петра Великого, который, проезжая город Касимов, принял мечеть за православный храм и перекрестился на минарет мечети. Когда ему сообщили о досадной ошибке, царь велел из пушки разгромить мечеть. Верх минарета был уже разрушен, но просьбы татар убедили Петра I оставить единственный в местности молитвенный дом5.

Другой случай, широко известный среди татар Казанской губернии во второй половине XIX в., записал Каюм Насыри. Он связан с возведением первых двух каменных мечетей Казани (конец 1760-х гг.). «Когда дело дошло до возведения минарета, городские власти, обеспокоенные его высотой, написали Екатерине II: «Ты хоть и дала мусульманам разрешение на строительство мечетей, но они строят очень высоко». На это царица ответила так: «Я определила им место на земле, а в небо они вольны подниматься по своему усмотрению, потому что небо не входит в мои владения»6.

Период «образцового проектирования»(1829—1862 гг.) уже предусматривал соблюдение определенных «клише» в объемно-планировочной композиции мечети. Образцовые проекты, рассчитанные для сельской местности, сильно проигрывали на фоне развернувшегося строительства помпезных и величественных монументальных православных соборов и церквей по проектам архитектора К. Тона. В христианском вероучении место совершения культового обряда имеет сакральное значение. В городской среде размеры и архитектура храма несли еще нагрузку, как олицетворение господствующего положения русской церкви в империи. В российской градостроительной концепции и до этого размерам и месторасположению православных храмов придавался идеологический смысл, резкое выделение соборов в городском мультикультовом ландшафте придавало явлению общественно-политический оттенок.

Духовные власти крайне редко выражали свои претензии к плану и фасаду предполагаемых к постройке мечетей. Как свидетельствуют архивные документы, губернские власти представляли на рассмотрение духовной консистории весь пакет документов, поступивший от проживающих в поликонфессиональном поселении мусульман: приговор общества о желании построить мечеть с образованием самостоятельного прихода, ходатайство уполномоченного, приговор о предоставлении уполномоченному права обращаться от имени общины к властям по указанным в документе вопросам и другие материалы. Для возбуждения ходатайства о возведении мечети в городе приход должен был, прежде всего, обозначить место постройки храма, что предполагало приобретение земельного участка.

В большинстве случаев прагматичные горожане начинали разработку проектно-строительной документации только после получения разрешения на возведение храма, главным в котором являлось наличие установленной законом численности душ м.п., правильность составления приговора, отсутствие соблазна от будущей мечети для христиан и новокрещеных, в определении которой немаловажную роль играло и место расположения будущего исламского богослужебного здания. Поскольку проектирование культовых зданий производилось не бесплатно, заказчики стремились действовать наверняка, чтобы эти расходы были не напрасными. Поэтому планы и фасады будущих мечетей разрабатывались, как правило, после получения от властей принципиального согласия на возведение храма. Второй причиной следует указать экономическую слабость этноконфессиональных общин, члены которых, как правило, после регистрации прихода организационные вопросы по возведению мечети поручали вновь избранному духовному пастырю. Если в представленных документах отсутствовали чертежи, руководство епархии лишалось возможности обсуждения облика будущей мечети. После регистрации исламской общины возведение храма локализовывалось в строительно-технический вопрос.

В христианстве важное значение придается внешним атрибутам церковного ритуала, как визуальным (религиозные процессии, крестные ходы и др.), так и слуховым формам воздействия на людей. В православном церковном ритуале сакральное значение имели и колокольный звон, и церковная музыка.

Особенности христианского культа церковнослужители механически проецировали на исламское богослужение, воспринимая призыв к молитве как проявление религиозной пропаганды, негативно сказывающейся на настроении паствы. Порой по этим критериям архиереи пытались определять степень возможного соблазна для христиан из-за строительства мечети. Превосходство православия над нехристианскими религиями на поликонфессиональном пограничье, в том числе в условиях города, выражалось в разрешении возведения храмов «терпимых» в империи конфессий в значительном отдалении от православной церкви.

Модернизация и индустриализация страны, усиление урбанизационных процессов обусловили расширение исламо-христианского пограничья, рельефно выделяя поликонфессиональную сущность Российской империи. В этих условиях негласным критерием возможного расстояния между мечетью и церковью в городах стал норматив, предусмотренный для синагог и еврейских школ — не ближе на одной и той же площади или улице 100 саженей и на другой улице 50 саженей7.

Как свидетельствуют источники, изредка выдвигаемая претензия духовных властей в архитектурном отношении касалась минарета мечети, возводимого для выполнения ритуала «азан»— пятикратного в сутки призыва муэдзином правоверных к общественному намазу. Отсутствие минарета как бы снимало с повестки дня необходимость провозглашения «азана» или приводило к локализации его звучания в ближайшей округе. Возведение минарета для уммы имело принципиальное значение, выступая в качестве ключевого элемента, подтверждающего полноценность конфессии на мультикультовом ландшафте поселения. «Мечеть без минарета что птица без полета»,— говорит татарская пословица8.

«Нестандартные» случаи в этой связи наблюдались в «Александровскую эпоху», выделявшуюся толерантностью правительственного внутриполитического курса. Москва испокон веков считалась хранителем державных и духовных традиций Руси. Миссия первопрестольной создавала преграды в жизнедеятельности местной исламской общины. В 1805 г. оренбургский муфтий Мухаммеджан Хусаинов лично обращался к московскому военному губернатору А. А. Беклемишеву с ходатайством о возведении каменной мечети в Татарской слободе (12 домов, 57 душ м.п. и 45 душ ж.п.), объясняя ее необходимость многочисленностью приезжающих мусульман (ежегодно от 250 до 300 торговцев и гостей). Указание московского митрополита Платона на возможные «неудовольствия и соблазны» для коренных горожан в случае возведения исламского богослужебного здания помешало реализации этих планов. Известно, что в 1811 г. мусульмане (225 татар и 35 турок) представляли всего 0,09% москвичей (275 тыс. человек)9.

В 1816 г., когда проживающими в Татарской слободе мусульманами было подано «высочайшее»ходатайство о дозволении устроить мечеть, министр духовных дел А. Голицын остался недовольным инициативой купцов из числа татар и бухарцев и рекомендовал московскому генерал-губернатору А. П. Тормасову половинчатый вариант решения вопроса: лучше «приискать в Москве какой-нибудь казенный дом» для совершения исламского богослужения10.

Было предписано провести расследование о существовании в Москве раньше мечети. Однако и после получения сведений о давней, еще задолго до пожара 1812 г., традиции общественного богослужения в городе и выяснения незыблемости намерений татарской общины граф А. П. Тормасов (2 марта 1817 г.) предложил купцам приобрести в Татарской слободе частный дом, «но с тем, чтоб дом сей будучи обыденного вида с прочими обывательскими домами, не имел с наружи ни малейшего признака мечети»11. Уполномоченный общины московский купец М. Абдуллов заявил, что им неудобно отправлять богослужение в частных домах, они желают устроить храм, «наподобие существующих мечетей в Казани и в прочих местах»12.

О выдаче татарам плана на возведение мечети местной строительной комиссией в 1823 г. обер-полицмейстера первопрестольной Шульгина известил московский архиепископ Филарет, прося содействия в запрещении ее строительства. Генерал-майор Шульгин поставил местной строительной комиссии «на вид», направив ей копию плана и предложив переменить надпись на чертеже, написав, что план выдан на постройку дома просителю-купцу, не упоминая мечети13. До этого времени татары, проживающие в слободе в девяти домах, продолжали совершать богослужение в своих жилищах, извещая друг друга азаном, оглашаемым «с возвышенных мест». На основании жалобы причта Замоскворецкой церкви великомученика Никиты новый московский генерал-губернатор князь А. Голицын 28 сентября 1823 г. предписал уведомить мусульман о том, чтобы азан в Татарской слободе не производился. В качестве компенсации на запрет одновременно купцу «из бухарцев» Назарбаю Хашалову разрешалось производить богослужение, не называя помещение молитвенного собрания мечетью14. Только после перестройки молельного дома в 1882 г. и возведения минарета и купола богослужебное здание приобрело облик традиционного исламского культового здания15.

Этнические общины, возводившие мечети для своих прихожан, которые по своей численности были в несколько раз меньше православного прихода, не давали повода властям придираться к размеру богослужебных зданий.

Однако порой отсутствие чертежной документации при ознакомлении с ходатайством становилось преградой для выдвижения со стороны местной духовной власти ряда условий к облику будущего мусульманского храма, объясняя свои действия стремлением «не испортить» городской ландшафт символом исламского монументального культового искусства и необходимостью защиты своей паствы. Скажем, в посаде Мелекес Ставропольского уезда Самарской губернии в 1886 г. намерение мусульман построить мечеть в центре поселения на ул. Большой между двумя церквями на расстоянии от первой в 65, второй — в 78 саженях было приостановлено с рекомендацией избрать место на окраине посада16. В 1897 г., прежде чем дать справку об отсутствии соблазна от постройки новой мечети, предполагавшейся к возведению на расстоянии в 175 саженей от храма Александра Невского, в 230 саженей от Никольского храма, духовная консистория потребовала от губернского правления копию городского плана и проект мечети, «дабы можно было судить: возведение этого здания не может ли производить впечатления невыгодного для христианства, господствующего в государстве вероисповедания17...». В действительности, рассчитанная на локальную общину двухэтажная мечеть оказалась весьма скромным сооружением18.

Данная традиция оказалась живущей и в начале XX в. В 1904 г., рассмотрев ходатайство татарской общины г.Архангельска, местный архиерей выдвинул несколько условий, а именно: чтобы мечеть находилась подальше от православных церквей и центра города и была построена «без минарета и других каких-либо внешних признаков, за исключением при ней алтаря и купола с луною»19. На этом основании администрация отказала мусульманам в удовлетворении их просьбы.

При повторном ходатайстве татары, со ссылкой на «образцовые чертежи» 1843 г., указывали на наличие у одной из мечетей минарета. Прошение вновь поступило на «заключение» епископу Архангельскому и Холмогорскому. Архиерей твердо стоял на своем, напомнив губернскому правлению, что «согласие его на постройку мечети в указанной для того местности было обусловлено отсутствием при мечети минарета и других внешних признаков, в виду сравнительной

близости названных местностей к православным храмам и к центру города. На высочайше утвержденных в 1844 г. (1843 г. — И. 3.) чертежах соборные и пятивременные мечети показаны как с минаретами, так и без них и, следовательно, этими чертежами отнюдь не устанавливается исключительный тип мечети, именно с минаретами, а наоборот, предусматривается, на равных основаниях и тип мечетей без минаретов»20. На этот раз гражданская власть неформально подошла к «мусульманскому вопросу»: губернатор обратился за советом в столицу и получил «добро» на удовлетворение ходатайства татарской общины21. Тем не менее, предусмотрительные мусульмане в основу плана своей мечети взяли «образцовый чертеж» 1843 г. Как видно из фотографии, возведенный рядом с мечетью толстый ствол минарета примерно на уровне купола резко обрывается, и над ним устроен несоразмерно маленький полумесяц.

Чтобы «не оскорблять чувства православных», в XIX в. над помещением молельной военнослужащих мусульман в Кронштадте также не ставили минарета. Лишь 18 февраля 1905 г. с разрешения главного командира порта адмирала Макарова при стечении всей мужской части татарской общины был возведен «небольшой минарет с полумесяцем»22.

С 1914 г. по рекомендации Синода предложения архиереев, имеющих отношение к исламскому культовому зодчеству, приобрели для губернских и областных администраций рекомендательный характер, потеряв обязательность.

Во второй половине XIX — начале XX вв. в таких городах Волго-Уралья, как Казань, Оренбург, Уфа, Астрахань и др., в которых действовали крупные мусульманские общины, явственно обозначилась тенденция строительства наземных высоких минаретов. Это явление специалисты склонны объяснять архитектурным оформлением их сакральной значимости, что, безусловно, происходило под влиянием традиции христианского храмового строительства, стремлением крупной и экономически сильной общины визуально обозначить на городском мультикультовом ландшафте свое молитвенное здание.

Таким образом, при изучении влияния традиций христианского храмового строительства на исламское культовое зодчество в европейской части России и Сибири необходим многофакторный подход, учитывающий архитектурный стиль эпохи, особенности становления российской архитектурной школы Нового времени в целом и творческий потенциал зодчего, в частности, политико-правовой статус религий в империи, православно-исламские отношения, численность и экономический потенциал этноконфессиональной общины и др.


1. Халитов Н. X. Характерные черты и особенности архитектуры казанских татар XVIII века // Взаимодействие интернационального и национального в изобразительном искусстве Татарстана.— Казань: ИЯЛИ, 1981.— С. 76.

2. Халитов Н. X. Памятники архитектуры Казани XVIII - начала XIX вв.— М.: Стройиздат, 1989. — С. 155.

3. ПСЗ — 2 .— Т. IV. - № 2902.

4. Кириченко Е. И. Москва на рубеже столетий.— М., 1977.— С. 33.

5. Шишкин Н. И. История города Касимова с древнейших времен.— Рязань, 1891.— С. 171.

6. Насыри К. Избранные произведения. - Казань: Таткнигоиздат, 1977.— С. 15.

7. Устав строительный. Изд. 1900 г. // Свод законов Российской империи.— Т. XL— Ст. 150.

8. Цит. по: Теляшев Р.Х. Татарская община Санкт-Петербурга. К 300-летию города.— Санкт-Петербург, 2003 .— С. 99.

9. Хайретдинов Д. 3. Мусульманская община Москвы в XIV-начале XX вв.— Н.Новгород, 2002.— С. 117—118.

10. ЦИАМ, ф. 16, оп.6, д.2442, л.16.

11. Там же, л.18.

12. ЦИАМ, ф. 16, оп.6, д.2442, лл. 21—22 об.

13. Там же, оп. 4, д.316, лл. 10 об.— 11.

14. Там же, лл. 4—4 об., 12—12 об.

15. Хайретдинов Д.З. Указ. раб.— С. 119; Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь. Вып. 1.— М., 1998.— С.73.

16. ГАСО, ф. 1, оп.1, д. 4919, лл. 1—18.

17. Там же, лл. 19—19 об.

18. Там же, лл. 20—24.

19. РГИА, ф. 821, оп. 8, д. 666, л. 174.

20. РГИА, ф. 821, оп.8, д.666, л.174 об.

21. Там же, л. 175.

22. Теляшев Р. X. Указ. соч.— С. 99.