Петр (Гайденко), иеромонах. Заметки о церковной жизни в первые годы после смерти Ярослава Мудрого

Церковная жизнь эпохи Ярославичей не менее интересна, чем предшествовавшие ей события. При всей малой информативности этого периода события, связанные с жизнью русской митрополии, оказались не менее динамичными и напряженными, чем в предшествующие этому десятилетия.

Как сообщает ПВЛ, Ярослав скончался в 1054 г. в Вышгороде. Впрочем, при всей традиционности этого известия дата смерти великого князя спорна. Причины обстоятельств, приведших к сложившейся хронологической ситуации, были, в свое время, хорошо изучены и изложены в работе С. В. Цыба1. Однако в нашем случае это не столь существенно. Тем не менее, известия о смерти Ярослава с точки зрения церковной истории примечательны. Важнейшая особенность случившегося нам видится в том, что погребение великого князя совершается не просто в храме, как это было в случае с его отцом, Владимиром, но и сопровождается церковным отпеванием2, о чем умалчивают сообщения о смерти Владимира Святославича. Похороны крестителя Руси сопровождались народным плачем, однако не только отпевания, но и присутствия духовенства на

этих похоронах летописец почему-то не зафиксировал3. Здесь необходимо сказать, что вторая половина правления Владимира Святославича, после 997 г., характеризуется охлаждением князя к проблемам церковно-государственных отношений. Причинами этого могли послужить пассивность византийского духовенства, чуждого интересам Древней Руси, и его потребительское, иждивенческое отношение к Киевской великокняжеской власти4. Участие же священства в погребении Ярослава дает основания для иных выводов: к концу его правления христианский культ стал неотъемлемым атрибутом не только великокняжеской жизни, но и смерти.

Смерть Ярослава ознаменовала очередной распад Киевской Руси5. Хотя И. Я. Фроянов характеризовал кон. X— нач. XI вв. как «эпоху социальной нестабильности»6, насыщенную «общественными коллизиями», однако затруднительно сказать, чье время было более смутным и опасным: Владимирове или же его внуков, Ярославичей. Началу почти что сорокалетнего правления потомков Ярослава предшествовала семейная трагедия. Преждевременная кончина новгородского князя Владимира Ярославича, готовившегося к занятию русского великокняжеского стола, привела старого Ярослава к необходимости составления завещания. Б. Д. Греков видел в нем отчаянную попытку великого князя предохранить государство от раздробления7. Но, как нам кажется, более точен был в своих оценках этого документа М. Б. Свердлов. Он считал, что «новации» Ярослава повторяли опыт Святослава Игоревича перед отбытием того в Болгарию8. Так что новое завещание не было в полном смысле оригинально.

Текст этого документа, сохраненного Повестью временных лет, хорошо известен. Если верить летописи, Ярослав обратился к своим сыновьям со следующими словами и поучениями: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добывали ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, [а Игорю Владимир], а Вячеславу Смоленск». И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и сгонять со стола, и сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают». И наставлял сыновей своих в любви»9. Русь вновь превращалась в конфедерацию нескольких княжеств. По сути «послушание» вовсе не означало «повиновения», поскольку власть Изяслава в случае какого-либо конфликта была ограничена правом или обязанностью оказания помощи «обиженному», но никак не способностью ограничивать ограничивать права «обидчика». К тому же братья лишались права кого-либо сгонять со стола. Едва ли это требование ограничивалось только Киевом.

Наступившая вслед за этим эпоха Ярославичей разительно отличалась от предыдущих лет. Во главе древнерусского «государства»10 стали старшие сыновья Ярослава: Изяслав, Святослав и Всеволод. Казалось бы, до 1068 г. внутри триумвирата сохранялась внешнее братолюбие и удивительная сплоченность при решении различных проблем. Однако мы вынуждены признать, в делах церковных не все имело столько же ясности, как и во внешней стороне межкняжеских отношений. Хотя и в последнем не все было просто. Например, В 1058 г. Изяслав, Святослав и Всеволод освобождают из заточения своего дядьку Судислава11. Это второе единое, совместное решение Ярославичей после 1054 г. Сомнительно и наивно видеть в этом поступке благородство и христианскую дружбу. Д. Иловайский высказывал мнение, что освобождение Судислава было связано с отказом12 и неспособностью последнего занять Киевский стол в соответствии со своим старшинством13. Именно с желанием Ярослава обезопасить свою власть и сохранить за своими потомками право на Киевский стол связано и заключение Судислава в поруб14 в 1036 г15. Возможно, что по этой же причине братья не торопились нарушить волю отца и освободить своего родственника, видя в нем претендента на Киевский стол. Впервые же Ярославичи объединились при решении спорного вопроса о занятии вдовствовавшего Смоленского стола в 1057 г. Тогда по их совместной воле в Смоленске был посажен Игорь16. Так что мы можем убедиться

в том, что дети Ярослава действовали совместно не всегда, а только в исключительных случаях, при возникновении особо спорной ситуации или сугубой опасности, грозившей их существованию. События 1057 и 1058 гг. как раз могут быть отнесены к случаям такого рода. Всего же ПВЛ с 1055 по 1068 год фиксирует только пять совместных проектов Ярославичей. Чаще же братья действуют самостоятельно и независимо друг от друга17. Так что по смерти старого Ярослава на территории Киевской Руси возникло и действовало по меньшей мере 4 независимых княжества. Говоря о государственно-церковных взаимоотношениях, мы должны сразу признать, что дела в этой сфере ни разу не объединяли Ярославичей, что само по себе примечательно.

Как верно констатировал В. О. Ключевский, «по смерти Ярослава власть над Русской землей не сосредотачивается более в одном лице»18. Существовавшую до Ярослава и в его годы правления централизацию всей полноты политических ресурсов в одних руках русский историк рассматривал не более как «политическую случайность»19. Однако таковой случайностью было бы вернее рассматривать смерть Владимира новгородского, чем завещание Ярослава. По сути ни один из оставшихся детей старого киевского князя не получал никаких преимуществ над своими братьями, за исключением некоего ограниченного старшинства, переданного Изяславу. Н. М. Карамзин со свойственным ему политико-назидательным отношением к истории20 несколько иначе смотрел на эту проблему. Перефразировав в самом романтическом духе предсмертные слова Ярослава21, Карамзин усматривал в завещании установление преемственности высшей власти в Киевской Руси22. Тем не менее, текст ПВЛ не дает никаких оснований для того, чтобы утверждать реальное господство Изяслава над другими братьями. Необходимо признать, что и сам Карамзин в итоге признавал: в отношении братьев Изяслав считался «более равным, нежели государем»23. То есть, как писал об этих связях между Рюриковичами С. М. Соловьев, «старший [в роду князь.— П. Г.], если он был только названным, а не настоящим отцом для младших [князей .— П. Г.], распоряжался обыкновенно с ведома, совета и по договору с последними»24. Л. В. Мининкова небезосновательно усматривала в этом пример сюзеренно-вассальных отношений в роде Рюриковичей, правда с тем только условием, что главной ценностью складывавшихся отношений была не земля, а торговые пути25, обеспечивавшие, по мнению Ярослава, кормление князя и его дружины26.

Для нас важнее иное — со смертью Ярослава земли древнерусского государства оказались не просто разделены на территории влияния его детей с указанными для них центральными городами этих регионов, но и представляли собой самостоятельные субъекты международного права. В столь сложной ситуации довольно трудно представить положение дел церковной иерархии и зарождающегося церковного хозяйства, о чем писал еще М. Д. Присёлков27. Здесь очень важно признать, что мы едва ли имеем сколько-нибудь убедительные свидетельства того, как к этому времени была устроена русская церковь и кем она возглавлялась. То ли молодой русской церковной организации не везло на яркие личности в среде возглавлявших ее митрополитов, то ли высшим иерархам не везло в русских землях28.

Обратим внимание: к году смерти Ярослава более или менее полноценная христианская жизнь отсчитала всего лишь 68 лет. Учитывая то, что реальных идеологических и мировоззренческих предпосылок и востребованности христианства с точки зрения внутреннего развития древнерусского общества не было, этого срока было явно недостаточно для возникновения развитого церковного сознания в древнерусском государстве. Христианизация в этот период коснулась исключительно крупных городских центров. Остальные громадные территории оставались либо недоступны для христианской миссии, либо равнодушны к проповеди нового учения29. Известия же о событиях христианской жизни этих лет были не просто спорадичны. Их особенностью стала туманная, нередко лишенная вообще какой-либо исторической достоверности легендарность. В итоге при их реконструкции место исторических фактов все чаще стали занимать гипотезы.

Со смертью Ярослава интерес ПВЛ к церковной жизни значительно поубавился. Единственное событие, не оставившее равнодушным авторов Повести, стало дело Луки Жидяты, оклеветанного своим слугой. Личность новгородского архиепископа, как и образ первого русского митрополита Иллариона, очень тесно связан с жизнью и смертью Ярослава Мудрого.

В церковной истории уже стало традиционным считать, что главой русской митрополии в 1054—1055 гг. был знаменитый Илларион. Во всяком случае, так считал митрополит Макарий (Булгаков)30. Однако признаемся, едва ли это мнение было достаточно обосновано. Действительно, появление в 1051 г. русского на киевской митрополичьей кафедре, на что сделан акцент в той же ПВЛ31, было неожиданностью и небезосновательно считается «отголоском каких-то непреодоленных при амбициозном патриархе Михаиле Керуларии (1043—1058) трений между Русью и Византией»32. Но и исчезновение Иллариона со страниц летописи не менее загадочно и странно. Хотя придется признать: эта участь постигла большинство Киевских митрополитов домонгольской эпохи33. И как бы мы ни успокаивали себя тем, что уже само по себе появиться на страницах летописи — большая честь, едва ли это разрешит наши вопросы по поводу молчания летописей о смертях первых русских первосвятителей. То ли киевских иерархов не знали, то ли их не любили, то ли они были просто неинтересны для летописцев и малозначительны в древнерусском обществе.

В отличие от крестителя Руси, только привнесшего на русскую почву христианство, даровав ему государственный статус и виликокняжеское покровительство, Ярослав, по-видимому, в церковных делах стремился достичь иной, не менее важной цели: создания стройной иерархической структуры. Акценты религиозной политики Ярослава были сосредоточены на двух крупных древнерусских центрах: Новгороде и Киеве. При этом нельзя не задаться вопросом: почему свое внимание Ярослав уделил Новгорду (1036), а не Киеву. К тому же дело осложняется тем, что мы не знаем, кто же в это время в столице стоял во главе древнерусской церковной организации, и существовал ли этот предстоятель вообще. Однако Повестью временных лет хорошо указано высокое достоинство нового архиепископа Новгорода, Луки Жидяты, посаженного лично великим князем во втором по значимости на Руси городе вместе со старшим сыном Ярослава Владимиром.

В. Я. Петрухин в одной из своих работ дает основание предполагать славянское происхождение Луки Жидяты34. Если бы высказанная догадка оказалась верна, то это бы несколько иначе расставило акценты в истории церковной политики Ярослава. Тем не менее, предположение Петрухина нам кажется сомнительным. Наиболее радикальное мнение в духе буйных паранаучных фантазий Фоменко по этой проблеме высказался А. Бушков, полагавший, что Лука Жидята происходил из славян, принявших иудаизм35. Более вероятной, нам видится, версия, при которой Лука мог быть палестинцем или сирийцем, что и могло быть отождествлено с его «жидовством».

Приоритеты в религиозной политике Ярослава были более ясными, чем у его отца — и, может быть, именно это обстоятельство обеспечило успех его начинаний. А. В. Карташев, симпатизировавший гипотезам М. Д. Присёлкова об охрид-ском влиянии на Русь, скептически относился к сообщениям летописей за 1037 г36. И, тем не менее, действия Ярослава отличаются большей систематичностью, чем начинания его отца. Во всяком случае, они выглядят таковыми из сообщений Повести временных лет.

Действительно, мы можем увидеть некую централизованную, ясную, национально-ориентированную религиозную политику. Для этого князя церковь уже не только символ его «европейскости», но и повседневная реальность, норма жизни (конечно же «норма»в условиях XI в., а не в идеалистических трактовках церковных учебников). Это хорошо, например, видно не только из летописного текста, но и из росписей Софийского собора Киева37. Более того, матримониальные связи Ярослава также были освящены церковью, что сыграло важную роль в становлении скандинавских монархий38.

Осознавали ли Владимир, а за ним и Ярослав интегрирующую роль церкви? Вполне возможно. Однако изменим вопрос. Не желали ли они придать церкви интегрирующую функцию? Последний вариант проблемы нам кажется более оправданным. Действительно, лихорадочное проведение языческой реформы 983 г., а затем столь же поспешное осуществление мероприятий по крещению Киева и древнерусских центров в 988 г. указывают на то, что от религиозной организации на Руси ожидали вполне определенных политических шагов по консолидации государства39. Здесь необходимо признать, что воспитанное в византийских традициях христианское духовенство не только не торопилось с этими шагами, но и просто не было на них способно40, тем более в условиях русской религиозности, не «скованной нормами цивилизации, морали или науки»41. По-видимому, и сам Владимир не вполне ясно представлял жизнь и деятельность церковных институтов42, поэтому столь неожиданным и было его разочарование (996 г.). Как хорошо заметил П. Н. Милюков, в первое время после принятия христианства «ничтожная по численности кучка людей, наиболее увлеченная новыми верованиями, усердно, хотя и не вполне удачно, старалась воспроизвести на Руси утонченные подвиги христианского благочестия»43. Впрочем, едва ли это замечание в полной мере возможно отнести к Владимиру, но его принадлежность к этой «благочестивой кучке людей» очевидна.

Несомненно, Ярослав умело воспользовался плодами трудов своего отца. Возможно, что первый русский митрополит Феопемпт мог оказаться промежуточной фигурой в планах русского правителя, касавшихся церковных преобразований в Киеве. Во всяком случае, как уже отмечено выше, образ этого митрополита в ПВЛ никак не отражен. Единственное, что мы о нем достоверно знаем, так это то, что он просто был и участвовал в освящении Десятинного храма44. Как и многие его последователи на киевской кафедре, Феопемпт оказался безлик и почти незаметен. Едва ли причиной тому могли быть скромность характера или смиренное благочестие. Ни первое, ни второе не отличали характеры византийских высших иерархов. Скорее всего, тому были иные причины.

Здесь нам кажется уместным задать вопрос о начале древнерусского летописания, которое нередко связывается с именем этого легендарного Феопемпта. Действительно ли он был одним из первых составителей нашей истории, как, например, считали А. А. Шахматов и М. Д. Приселков45? Допустим, что Приселков оказался прав относительно того, что Феопемпт действительно был составителем Древнейшего свода, и эта летопись не удовлетворила Ярослава, задела его самолюбие и даже оскорбила его сыновние чувства по отношению к Владимиру Святославичу. Если это так, то почему великий князь не удалил эту досадную страницу и, порвав связи с провинившимся митрополитом, оставил эту статью без изменений? По меньшей мере, это странно. К тому же ПВЛ дает все основания считать, что летописание находилось под полным контролем не церковных властей, а самого правителя Руси. Организация библиотеки, школы, переводов осуществляется исключительно под руководством Ярослава и с его участием46. О роли митрополита нет и слова. Так что вполне возможно, что Древнейший свод мог оказаться плодом рук вовсе не митрополита, а самого Ярослава. Кому как не ему мог прийтись по душе панегирик его заслуг в деле устройства Руси, запутывание следов семейных связей рода Рюрика47. И, наконец, находясь под обаянием византийской культуры, никто другой, как Ярослав, не отстаивал культурную и церковную независимость Руси от империи.

Заметим, в отличие от киевского митрополита, образ новгородского архиепископа был лучше сохранен в летописных панегириках, кстати, первых панегириках по епископу или вообще по клирику.

Прежде чем мы вновь вернемся к личностям Луки и Иллариона, попытаемся еще раз поднять вопрос о целях создания летописного свода. Эта проблема очень удачно поднята в работах И. Н. Данилевского48. В историографии известно существование нескольких мнений, защищающих политические или церковно-догматические причины появления тех или иных летописей. Концепция Данилевского в данном контексте особенно интересна, поскольку позволяет совместить политические и религиозно-догматические причины возникновения древнейших русских летописных сводов.

Вполне возможно, что их появление могло быть лишено каких-либо политических мотивов и действительно связано с некими церковно-догматическими концепциями. Но при этом почему-то мы не задумываемся над тем, что летописание могло существовать по «голой» воле князя, являясь плодом его тщеславия или феодального самомнения. Необходимо сказать, что сам И. Н. Данилевский не отрицает такой возможности. В конце концов, составление хроник могло стать делом и личного престижа русских правителей перед лицом дворов других государств, где ведение записей подобного рода было делом обычным. Все же наличие летописания или участие в литературной деятельности тоже могло рассматриваться как один из символов «просвещенности» феодального монарха, претендовавшего на некое европейское признание. Но при этом необходимо признать, что только в руках талантливого летописца свод приобретал ту многогранность, которая стала предметом изучения и споров ученых, порой не отделявших мотивы заказчиков летописи от религиозно-политических ценностей действительных авторов сводов. Как справедливо заметил Д. С. Лихачев, до сих пор не известны отношения между заказчиками летописей и их составителями49. Именно в этом отношении для нас особо интересны методы И. Н. Данилевского.

Под 1051 г. Повесть временных лет сообщает: «Постави Ярослав Лариона митрополитом, Русина, в святей Софьи собрав епископы»50. Этому шагу Ярослава предшествовала смерть его жены, княгини Ирины. Продолжительное молчание летописи о судьбах русской церкви и ее иерархов в какой-то степени показательно. Вполне возможно, что в Киеве к этому времени уже продолжительный период не было митрополита. Во всяком случае, о нем нет никаких упоминаний, которые бы хоть как-то прояснили его судьбу: был ли он еще жив или же умер, как об этом писал митрополит Макарий (Булгаков). Во всяком случае, сообщение о «крещении» костей Ярополка и Олега в Повести временных лет не содержит никаких упоминаний об участии митрополита в этом, безусловно, знаковом событии51. Впрочем, здесь возникает вопрос: что необходимо понимать под «крещением» костей погибших князей? Действительно ли это было таинство крещения, или же мы имеем дело с простым освящением останков для их перезахоронения под сводами храма? Хотя, надо признать, и первое, и второе едва ли как-то согласовываются с церковной богослужебной и канонической традицией. Для нас в данном случае важно одно — инициатива происходила от князя и митрополиту в этом деле не отведено сколько-нибудь значимого места.

Нельзя в полной мере утверждать, что в последние годы правления Ярослава между Русью и Константинополем окончательно были прерваны отношения. Между тем наверняка должны были сохраниться политико-экономические и церковные отношения между Киевом и Крымом. Так, например, А. Куник в своей работе «О записке готского топарха» упоминает об инструкции, полученной французским епископом, прибывшим на Русь в составе посольства, сватавшего короля Франции Генриха I за Анну Ярославну. Церковному дипломату было поручено «разведать, не в тех ли местностях находится Корсунь и проч.»52. Формулировка задания, с одной стороны, указывала на неразвитость географических знаний, а с другой — о том, что Корсунь отождествлялся с киевскими владениями. Конечно, в днепровской столице, экономика которой была связана с византийскими рынками, вполне могли ответить на подобные вопросы.

Также обратим внимание и на то, что, сообщая о закладке храма святой Софии в Новгороде в 1045 г., Лаврентьевская и Ипатьевская летописи не упоминают об участии в этом деле митрополита. Кратко обозначив, что в этот год «заложи Володимер святую Софью Новегороде»53, ПВЛ совершенно ничего не знает об обстоятельствах освящения храма. Для ее автора, вполне возможно, это событие сугубо, как бы сейчас сказали, «региональное». Тем не менее Новгородская летопись, в отличие от ПВЛ, пишет об участии в этом деле князя Ярослава, его сына Владимира и архиепископа Луки Жидяты54. Последний, по-видимому, пользовался особым расположением великого князя, некогда лично привезшего этого архипастыря в этот город55. Как нам видится, вполне возможно предположить, что в этот год между Ярославом, его старшим сыном и Лукой Жидятой поддерживались особые связи, о которых хорошо было известно в Новгороде, но не знали или не желали о них знать в Киеве. Можно ли считать случайностью то, что уже на следующий год решается вопрос избрания нового митрополита? Едва ли.

Обратим внимание: говоря о поставлении Иллариона, летописец делает акцент не столько на то, что тот избран собором епископов, созванным по воле Ярослава, сколько на этнической принадлежности нового русского предстоятеля. Несколько иначе расставила смысловые ударения значительно более поздняя Никоновская летопись. Для нее было важно иное: «Поставлен бысть митрополит на Руси своими епископы»56. Тем не менее, для древних летописцев было важнее то, что Илларион был именно русским, а не греком.

Так что вполне допустимо предположить, что появление имени Ярослава в Новгородском летописании за год до избрания митрополита не случайно. Трудно сказать, присутствовал ли Ярослав на освящении нового Софийского храма в Новгороде или нет. Но то, что шли какие-то консультации — нам видится очевидным. Наиболее вероятно, с возведением собора одновременно мог решаться вопрос о занятии пустующей киевской кафедры. Как бы Никоновский свод ни пытался представить избрание Иллариона в самых миролюбивых тонах57, скорей всего торгово-политический конфликт между Русью и Византией, затронувший помимо всего и церковную почву, так и не был к этому времени преодолен. Если великий князь действительно хотел видеть на Руси собственного митрополита, то никто другой, как византиец Лука, мог быть ему в этом деле необычайно полезен и даже незаменим. В случае созыва собора греческих епископов можно было ожидать чего угодно и, возможно, авторитет преданного князю новгородского архиепископа решил исход дела. Впрочем, это не более чем предположение. Но если это происходило именно так, то в глазах других византийцев Лука мог предстать изменником.

Сомнительно утверждение А. П. Доброклонского, считавшего, что избрание Иллариона было подтверждено согласием константинопольского патриарха58. Не менее маловероятны сообщения и А. Н. Муравьева, вообще писавшего о том, что патриарх Михаил Керуларий якобы прислал Иллариону благословенную грамоту59. В качестве аргумента своих убеждений и первый и второй исследователи приводят приезд из Византии трех певчих, якобы присланных патриархом в «подарок» Иллариону. Однако будь все именно так, то надо признать, что это было бы, по меньшей мере, странное подношение новоизбранному иерарху.

Не все так просто в истории о митрополите Илларионе. Обычно церковно-исторический нарратив склонен видеть в Илларионе любимца Ярослава. Для этого имеется достаточно оснований. Непорочная жизнь, удивительный литературный дар60, патриотизм — вот малая толика достоинств архипастыря. Однако почему Илларион, воспевший Владимира и Ярослава в своем «Слове о Законе и Благодати», не присутствует на похоронах великого князя зимой 1054 г.? Сомнительно, чтобы митрополит к этому времени умер. Макарий (Булгаков), например, считал, что правление Иллариона продолжалось аж до 1055 г.61. Тогда затруднительно понять,

почему митрополит не участвовал в похоронах своего благодетеля в то время, как священство совершало отпевание своего князя62. Помимо Иллариона на погребении Ярослава нет и других епископов. Где же они? Не заметить их летописец не мог. Остается одно — Илларион был отстранен от реального управления митрополией. Но кем?

Таким образом, в период правления Ярослава, незадолго до его смерти, впервые предпринимается попытка изменить политическое соотношение сил внутри церковного института. Это время вражды и лукавства. Причину того, что митрополит Илларион мог быть отстранен от управления русскими епархиями, М. Д. Приселков связывал с браком Всеволода Ярославича на греческой царевне и рождением у них сына Владимира63, о последнем действительно сообщает Лаврентьевская летопись64. При всей фантастичности многих высказываний Приселкова, в данном случае нельзя не признать, что, вполне возможно, он не был далек от истины. Во всяком случае, нельзя не согласиться с Г. В. Вернадским о том, что достоверных сведений о судьбе Иллариона после его смещения нет65.

После смерти Ярослава Первая Новгородская летопись упоминает некоего митрополита Ефрема66. Имя этого первосвятителя связано с судом над другим ставленником Ярослава — новгородским архиепископом Лукой. По-видимому, Лука Жидята был осужден на три года, и притом осужден единолично новым митрополитом, принявшим решение, скорее всего, самостоятельно, без созыва собора. Видимо, для современников было совершенно ясно, что Лука был оклеветан и пострадал (был задержан в Киеве) неповинно. К тому же летопись не указывает, в чем именно обвинялся новгородский архипастырь. Так что не все в этом деле однозначно. Например, что позволило Ефрему возбудить процесс против византийца Луки? Не был ли возникший конфликт связан с возможным сирийским происхождением новгородского архиепископа? Чем можно объяснить молчание других епископов в деле об опальном архипастыре? Почему Лука подчинился этому приговору (в Киев он приехал сам, а не был привезен)? Какие административные ресурсы позволяли этому Ефрему удерживать в Киеве архиепископа67? Гипотеза Приселкова относительно личности Ефрема68 для нас не столь важна. Но, видимо, у Ефрема могли существовать какие-то личные претензии к Луке.

Почему бы в этом случае ни задаться вопросом: а существовали ли претензии к архиепископу со стороны Изяслава? Вспомним о конфликте великого князя с Печерским монастырем. Вспомним и о том, что никто из триумвирата Ярославичей не решился сесть в Новгороде69. Почему? Небезинтересно и другое обстоятельство. В условиях разделенности государства Лука Жидята почему-то вызван в Киев и не предстает перед своим князем? Неправдоподобно, чтобы суд над ставленником Ярослава мог быть произнесен без ведома Изяслава. Какова была роль и позиция старшего Ярославича в этом деле? Конечно, Новгороду как военной республике «неприкосновенность личности была совершенно незнакома»70. Однако в данном случае новгородцы были непричастны к суду над Лукой. Не был ли как-то связан с прещениями против Луки новгородский посадник Остромир, посаженный Изяславом в Новгороде сразу по смерти Ярослава Владимировича? Любопытно здесь еще и то, что Изяслав принимает решение посадить Остромира в Новгороде ранее, чем он сам был провозглашен великим князем71. П. П. Толочко небезосновательно обратил внимание на то, что посадничество Остромира ознаменовано минимальным числом летописных записей72. Здесь нельзя забыть и то, что в 1052—1054 гг. из Новгорода бежал Ростислав, не сумевший снискать расположения новгородцев и не обретший себе в городе союзников73. Действительно, «вторая половина XI в. сопровождалась заметными переменами в положении князя на новгородском столе. Эти перемены нельзя рассматривать изолированно от борьбы новгородцев против господства Киева»74. И, похоже, Лука Жидята сыграл здесь не последнюю роль. Во всяком случае, он первый русский епископ, о смерти и заслугах которого мы имеем наиболее достоверные свидетельства.

По-видимому, после смерти Ярослава в церкви восторжествовала греческая партия среди епископата75 и теперь, в условиях безучастности нового князя (а может быть, и при его молчаливом покровительстве), в духе «лучших» византийских традиции сводила счеты со сторонниками прежнего митрополита. Правда, новгородцы не остались в долгу. Митрополит Ефрем не попал в официальный список русских митрополитов76. Не знают этого митрополита и другие древнейшие своды.

Говоря о возвращении в 1058 г. Луки Жидяты в Новгород, летописец пишет об архиепископе как о власть имеющем, почти как о князе, возвращающемся в свою отчину: «приял стол свой в Новегороде и власть свою»77. Расправа, учиненная над доносчиком, также подтверждает, что Лука пользовался особыми правами и поддержкой в северной столице Руси, был воплощением времен Ярослава. Четвертая Новгородская летопись сохранила особое сказание, предварявшее смерть Луки. «Того же лета <6566 (1057/58)> архиепископ Лука приял стол свой в Новегороде и власть свою; Дудици же холопу оскомины быша, урезаша ему носа, и руце обе усекоша, и збежа в Немци»78. По-видимому, сбежал «в немци» архиепископ. Впрочем, симпатии летописца оставались на стороне опального Луки. По-видимому, уже в этот период власть новгородского архиепископа была сопоставима с властью новгородского князя. Это очень рознило Новгород с Киевом. И надо полагать, Лука бежал не от митрополита, а от князя. Только от какого? Примечательно, что именно под этим годом летописец поместил поучение гонимого святителя.

События вокруг Луки Жидяты развивались драматично. Под 1059 г. Никоновская летопись сообщает о смерти архиепископа во время его возвращения из Киева (15 октября)79. В этом отношении она несколько развила Новгородские известия 6568 (1059/60) г. о смерти Луки80. Архиепископ умер, возвращаясь из Киева. Как последний оказался в столице и что он там делал — неизвестно. Однако это обстоятельство ясно указывает, что скитания Луки были недолгими, и старому архипастырю пришлось объясняться в Киеве о случившемся. Впрочем, на этот раз мы не знаем ни о каких наказаниях, наложенных на него. Уважительное же отношение к нему летописцев указывает на то, что обстановка в Киеве изменилась, а с ней и отношение к архиепископу.

Таким образом, мы можем наблюдать несомненное усиление политического влияния церковной организации. Правда, это еще не правило, не заслуга системы церковного управления, а авторитет конкретных личностей. Тем не менее, великокняжеская власть вполне осознавала возрастающую силу архипастырей, предупреждая их самостоятельность и толкая на сомнительные поступки. Вместе с тем, динамика церковной жизни сопровождалась отсутствием иерархической стройности христианских институтов и их зависимостью от воли князей и личных корыстных амбиций иерархов.

Дело митрополита Иллариона и архиепископа Луки Жидяты, а также дальнейшие события покажут, что дети Ярослава оказались менее последовательны и не менее амбициозны в своей церковной политике, чем их отец. Впрочем, их административная деятельность была прямым продолжением начинаний Ярослава.


1. См.: Цыб С. В. Древнерусское времяисчисление в «Повести временных лет»: Дис. ... д-ра. ист. наук.— Барнаул, 1996.— Т. 1.— С. 103—104.

2. «Всеволод же спрята тело отца своего, возложыые на сани везоша к Кыеву. Попове поюще обычныя песни, плакашеся по немь людье, и принес положиша и в раце мороморяне в церкви святое Софье, и плакася по нем Всеволод и людье вси» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 162.).

3. «<...> поставиша и <тело Владимира.— П. Г.> в святеи Богородици, юже бе создал сам.— Се же уведевше людье бещисла снидошася, и плакашася по немь боляре и акы заступника их земли, убозии акы заступника и кормителя. И вложиша и в корсту мороморяну, схрониша тело его с плачемь» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 130.).

4. См.: Гайденко П.И. Место киевского митрополита в системе политических отношений Киевской Руси (988—1037 гг.).— Казань, 2005.— С. 122—166.

5. Здесь нам хотелось бы сразу обратить внимание на абсолютно закономерный вопрос, сформулированный И. Н. Данилевским: «Была ли Киевская Русь государством?». Нестабильность этого квазигосударственного образования прослеживается буквально во всем: в территориальном единстве, нестабильности внутреннего социального устройства, отсутствии единства геополитических интересов его отдельных частей и т. д. (См.: Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.).— М., 2001.— С. 164—170.)

6. Фроянов И. Я. Начала Русской истории. Избранное.— М., 2001.— С. 739.

7. Греков Б. Д. Киевская Русь .— М., 2004.— С. 587—588.

8. «В разделении своих владений между сыновьями в соответствии с их старшинством Ярослав следовал примеру деда, Святослава Игоревича, который, отправляясь на свою последнюю Балканскую компанию, «посадил» своих сыновей, Ярополка, Олега и Владимира (посажение второго по старшинству Олега в Древлянской земле, а не в Новгороде явилось, вероятно, следствием предшествующих древлянских восстаний), руководствуясь тем же принципом» (Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв.— СПб., 2003.— С. 440).

9. ПСРЛ.— Т. 1 — Стб. 161.

10. Если мы говорим в данном случае о «государстве», то должны понимать, что это было необычное для нас государство, в котором, по словам Иловайского, еще не сложилось единого представления о единстве его территорий (См.: Иловайский Д. И. Указ соч.— С. 113—115.).

11. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 162.

12. «Заводивше кресту и бысть чернцемь» (ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 162).

13. См.: Иловайский Д. И. Указ соч.— С. 115.

14. См.: Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.— М., 2003.— С. 39.

15. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 151.

16. Там же.— Стб. 162.

17. Так, например, в 1054 г. Всеволод самостоятельно совершил поход на торков и самостоятельно заключил союз с половцами (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 162). В 1061 г. Всеволод вновь самостоятельно противостоит половцам (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 163).

18. Ключевский В. О. Русская история: Полный курс лекций.— М., 2001.— Т.1.— Ч. 1—2.— С. 185.

19. См.: Там же.— С. 184.

20. Рубинштейн Н. Л. Русская историография.— М.: Госполитиздат, 1941.— С. 173—175.

21. Против подобного отношения к завещанию выступил С. М. Соловьев, обращавший внимание на то, что завещание было дано тогда, когда Ярослав был еще жив, и летопись никак не комментирует обстоятельства оглашения воли Ярослава (См.: Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома.—М., 2003.— С. 42.).

22. Карамзин вложил в уста Ярослава следующую речь, интерпретированную в самых романтичных тонах: «Скоро не будет меня на свете,— говорил он [Ярослав.— П. Г.] — вы, дети одного отца и матери, должны не только называться братьями, но и сердечно любить друг друга. Знайте, что междоусобие, бедственное лично для вас, погубит славу и величие государства, основанного счастливыми трудами наших отцов и дедов. Мир и согласие ваше утвердят его могущество. Изяслав, старший брат, заступит мое место и сядет на престоле киевском: повинуйтесь ему, как вы отцу повиновались. Святославу даю Чернигов, Всеволоду Переяславль, Вячеславу Смоленск: каждый да будет доволен своею частью, или старший брат да судит вас как государь! Он защитит угнетенного и накажет виновного». Эта, безусловно, художественная речь очень далека от летописного оригинала по своему содержанию.

23. См.: Там же.— С. 217.

24. Соловьев С. М. История России с древнейших времен: 1054— 1462.— М., 2001.— Кн. 2.— С. 7.

25. См.: Ермолаев И. П. Становление Российского самодержавия: Истоки и условия его формирования. Взгляд на проблему.— Казань, 2004.— С. 50.

26. Мининкова Л. В. Сюзеренитет-вассалитет в домонгольской Руси: Дис. ... д-ра. ист. наук.— Ростов-на-Дону, 2005.— С. 10.

27. Говоря о начальном периоде правления Ярославией, М. Д. Присёлков писал, что церковно-иерархический вопрос «остается неясным» (Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв.— СПб., 2003.— С. 70.).

28. О политической слабости митрополитов, ограниченности их власти и простом непонимании ими реалий древнерусской жизни писал А. П. Доброклонский (См.: Доброклонский А. П. Руководство по истории Русской Церкви.— М.: Крутицкое патриаршее подворье, общество любителей церковной истории, 2001.— С. 33—37.).

29. См.: Иловайский Д. И. Становление Руси.— М., 2003.— С. 189—191.

30. См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви: История Русской Церкви в период совершенной зависимости ее от Константинопольского патриарха (988—1240).— М., 1995.— Кн. 2.— С. 663.

31. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 155.

32. Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX—начало XII вв.).— СПб., 2000.— С. 275.

33. При том, что составители ПВЛ были монашествующими лицами, мы не знаем не только известий о смерти митрополитов, но и о том, при каких обстоятельствах это могло происходить, где эти иерархи были похоронены и кто в этом мог участвовать. Это более чем показательное отношение к русским первоиерархам в русской церковной среде.

34. См.: Петрухин В. Я. Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия.— М., 2002.— С. 116—117.

35. См.: Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы.— М.; СПб.; Красноярск, 2003.— С. 63.

36. «<...> кто посмотрит летопись за годы от крещения кн. Владимира и до 1037 г., не может не удивиться ее полному молчанию об устройстве и возглавлении русской церкви: кто были ее митрополиты и где жили? Молчание явно искусственное, дипломатическое» (Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви.— М., 1993.— С. 166).

37. См.: Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети ХШ вв.— СПб., 2003.— С. 364—369.

38. См.: Лебедев Г. С. «Скандовизантия» и «Славотюркика» как культурно-географические факторы становления Руси // Русская литература, 1995.— № 3.— С. 35.

39. См.: Кузьмин А. Г. Крещение Руси.— С. 215—217.

40. См.: Петр (Гайденко П. И.), иером. Место русского митрополита в системе церковно-государственных отношений домонгольской Руси (Постановка вопроса) // Православный собеседник.— Казань, 2004.— Вып. 1 (6).— С. 147.

41. История русской святости.— М.: Православный приход храма Казанской иконы Божией Матери в Ясенево, 2001.— С. 5.

42. А. В. Назаренко справедливо замечает, что в период правления Владимира Святославича картина церковно-административной структуры «лишена определенности» (ПЭ. С. 41).

43. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры.— В 3-х т.— М., 1994.— Т.2.— Ч.1.— С. 25.

44. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 153.

45. Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв.— С. 52—53; Шахматов А. А. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды: Разыскания о древнейших русских летописных сводах.— СПб., 2002.— Т.1.— Кн. 1.— С. 281.

46. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 151—153.

47. См.: Гайденко П. И. Место киевского митрополита в системе политических отношений Киевской Руси (988—1037 гг.).— С. 171 — 172.

48. См.: Данилевский И. Н. Повесть временных лет: Герменевтические основы изучения летописных текстов.— М., 2004.— С. 86.

49. «Мы не имеем до сих пор обстоятельного исследования о древнерусских книжниках: кем они были, на каких условиях производили переписку или работу над текстом, каковы были взаимоотношения между заказчиком и исполнителем работы <...>» (Лихачев Д. С. Текстология: на материале русской литературы X— XVII веков.— Ленинград, 1983.— С. 59.).

50. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 155.

51. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 155.

52. Куник А. О записке готского топарха (по поводу новых открытий о таманской руси и крымских готах).— СПб., 1874.— С. 81.

53. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 155.

54. ПСРЛ.— Т. 4.— Ч. 1.— С. 117.

55. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 150.

56. ПСРЛ.— Т. 9.— С. 83.

57. «<...> Русстии епископи поставиша Илариона, Русина, митрополита Киеву и всей Русской земле, не отлучающеся от православных патриарх и благочестия Греческаго закона, ни гордящеся от них поставлятися, но соблюдающеся от вражды и лукавства, якоже беша тогда» (ПСРЛ.— Т. 9.— С. 83.).

58. Доброклонский А. П. Руководство по истории русской церкви.— М., 2001.— С. 30—31.

59. Муравьев А.Н. История российской церкви.— М.,2002.— С. 55.

60. См.: Илларион.— Слово о Законе и Благодати.— М., 1994.— 146 с.

61. Макарий (Булгаков), митр. История русской церкви.— Кн. 2.— С. 663.

62. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 162.

63. См.: Присёлков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв.— С. 66.

64. ПСРЛ.— Т. 1.— Стб. 160.

65. См.: Вернадский Г. В. Киевская Русь.— Тверь, М., 2001.— С. 92.

66. «В сем же лето клевета бысть на епископа Луку от своего холопа Дудикы, и изыде из Новагорода и иде Кыеву, и осуди митрополит Ефрим, и пребысть тамо три лета» (ПСРЛ.— Т. 3.— С. 182—183.).

67. По-видимому, у митрополита было достаточно сил и власти, чтобы смирить знатного и едва ли ни самого влиятельного иерарха русской церкви. Неизвестно, обладал ли Ефрем стражей и тюрьмой? Или же он мог просто воспользоваться помощью, а может быть, и покровительством Изяслава?

68. См.: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв.— С. 67—68.

69. Скорей всего, это связано с борьбой Новгорода за свою независимость от Киева. Как писал Б. Д. Греков, «по смерти Ярослава Мудрого (1054 г.) мы видим явные признаки феодальной раздробленности» (Греков Б. Д. Киевская Русь.— М., 2004.— С. 587.). По-видимому, новгородцы понимали зыбкость и нестабильность политического равновесия, установленного завещанием Ярослава. Как отмечает И. Я. Фроянов, уже «<...> к исходу XI в. род Рюриковичей стал менее консолидированным и более подверженным внутреннему соперничеству <...>. Перед новгородцами открывалась возможность играть на княжеских междоусобицах, добиваясь своих целей» (Фроянов И. Я. Начала Русской истории. Избранное.— М., 2001.— С. 816.).

70. Покровский М. Н. Русская история. В 3-х т.— СПб., 2002.— С. 79.

71. Софийская первая летопись старшего извода. ПСРЛ.— М., 2000.— Т. 6.— Вып. 1.— Стб. 182.

72. См.: Толочко П. П. Русские летописи и летописцы X—XIII вв.— СПб., 2003.— С. 180.

73. См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX— начала XIII столетий.— СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1992.— С. 169—170.

74. Там же.— С. 167—168.

75. По подсчетам А. А. Горского, «как минимум 8 из 19 епископов, известных во второй половине XI столетия, были русскими» (Горский А. А. Русь: От славянского расселения до Московского царства.— М., 2004.— С. 126.). То есть греческих епископов было больше.

76. ПСРЛ.— Т. 3.— С. 163.

77. ПСРЛ.— Т. 4.— Ч. 1.— С. 118.

78. ПСРЛ.— Т. 4.— Ч. 1.— С. 118.

79. ПСРЛ.— Т. 9.— С. 91.

80. ПСРЛ.— Т. 4.— Ч. 1.— С. 120.