Иер. Сергий Шкуро. Религиозно-филосовские проблемы в раннем творчестве А. Платонова

Религиозно-филосовские проблемы в раннем творчестве А. Платонова

Иерей Сергий ШКУРО
(КазДС)

Творчество Андрея Платонова исследовано далеко не полностью. Для широкого круга читателей произведения Платонова были открыты только в 1990-е годы. Такова судьба истинного художника, ведь слава настоящего мастера посмертна. Гениальный прозаик прожил тяжелую жизнь, в 1921 г. его, потомственного пролетария, исключили из партии, не печатали, травили, в 1938 г. арестовали пятнадцатилетнего сына, выпустили в 1941 г., через два года юноша умер от тюремного туберкулеза. От той же болезни умер и сам Платонов, но «своей» смертью, не от чекистской пули, не от лагерных издевательств и лишений (как многие из его собратьев по писательскому делу).

Произведения Платонова полны свободы, они глубоко метафизичны и онтологичны. Может быть, именно поэтому при первых проблесках свободы в конце 1980-х – начале 1990-х годов Платонова стали издавать. По мнению Андрея Битова, «дело настоящего – воскрешать его тексты, потому что он писатель в огромной степени – будущего. Платонов тут окажется удивительно непростым писателем, потому что он первый, кто действительно все понял. Все понял, и понял изнутри, а не из противоположного лагеря: изнутри он это постиг, и постиг глубже тех, кто стоял на позициях, так сказать, культурных, интеллигентских и прошлых. Потому что он постиг не отличия, а целое» [7; с.6].

И доброжелатели, и хулители писателя еще в 20-30-е годы говорили о его необычных героях, неожиданных, оборванных финалах, о невозможности изложить произведение ни на основе логики событий, отраженных в нем, ни опираясь на логику его героев. Эти особенности поражают и нас, современных читателей. Однако даже у самых яростных обличителей Платонова прорывалось восхищение мощным художественным даром писателя – плотностью повествования, универсальностью обобщения на уровне одной фразы текста, колоссальной свободой в языковой стихии русского языка.

По силе своего литературного таланта Платонов мог бы называться одним из лучших представителей русской религиозной философии. Его творения отличает необычная философская насыщенность: в форме обычных рассказов и повестей Андрей Платонов обозначает серьезные экзистенциальные и онтологические проблемы, ради освещения которых впору писать философские трактаты: «…Платонов выразил тончайшие категории, которые не выразил ни один философ в нашем веке» [7; с.7].

Главные герои его произведений – «мыслители» из народа. Таков, например, Фома Пухов из повести «Сокровенный человек», размышляющий о методах революции, внедряемых в жизнь народа:

– У тебя дюже масштаб велик, Пухов; наше дело мельче, но серьезней.

– Я вас не виню, – отвечал Пухов, – в шагу человека один аршин, больше не шагнешь; но если шагать долго подряд, можно далеко зайти, – я так понимаю; а, конечно, когда шагаешь, то думаешь об одном шаге, а не о версте, иначе бы шаг не получился.

– Ну, вот видишь, ты сам понимаешь, что надо соблюдать конкретность цели, – разъяснили коммунисты, и Пухов думал, что они ничего ребята, хотя напрасно бога травят, – не потому, что Пухов был богомольцем, а потому, что в религию люди сердце помещать привыкли, а в революции такого места не нашли.

– А ты люби свой класс, – советовали коммунисты.

– К этому привыкнуть еще надо, – рассуждал Пухов, – а народу в пустоте трудно будет: он вам дров наворочает от своего неуместного сердца.

Как художник-мыслитель, Платонов уникален даже в русской литературной традиции: трудно найти другого писателя, которому бы это определение отвечало в такой мере. “Сущностью, сухою струею, прямым путем надо писать. В этом мой новый путь”, – так определял он свой творческий метод. Это был целеустремленный, сознательный выбор поэтики мысли, смыслового визионерства. В своем стремлении изображать не вещи, но смыслы он пошел, наверное, дальше всех, препарируя жизненную данность не только на предметном, но и на языковом уровне. Писал он о бытии, не внешне описывая его, а изнутри определяя, говоря не о характеристиках, но о сути вещей.

Для того чтобы разобраться, в чем состоят основные «камни преткновения», загадки в некоторых ранних произведениях Платонова, мы и обратились к этой теме. Остановимся на двух важнейших проблемах в творчестве Платонова: проблеме жизни и смерти (а следовательно, и бессмертия, воскрешения мертвых) и проблеме взаимосвязи человека и природы (а следовательно, и мифологического мировосприятия).

Проблема жизни и смерти – это одна из центральных проблем всего творчества Платонова, начиная с самых ранних его произведений. К примеру, повесть «Сокровенный человек» начинается со слов:

«Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.

– Естество свое берет, – заключил Пухов по этому вопросу».

На примере главного героя повести Фомы Пухова Платонов показывает отношение человека к жизни и смерти. «Все совершается по законам природы», – таков вывод Пухова. Однако герой размышляет далее:

Конечно, Пухов принимал во внимание силу мировых законов вещества и даже в смерти жены увидел справедливость и примерную искренность. Его вполне радовала такая слаженность и гордая откровенность природы – и доставляла сознанию большое удивление. Но сердце его иногда тревожилось и трепетало от гибели родственного человека и хотело жаловаться всей круговой поруке людей на общую беззащитность. В эти минуты Пухов чувствовал свое отличие от природы и горевал, уткнувшись лицом в нагретую своим дыханьем землю, смачивая ее редкими неохотными каплями слез.

Пухов не может смириться с неизбежностью смерти: Когда умерла его жена – преждевременно, от голода, запущенных болезней и в безвестности, – Пухова сразу прожгла эта мрачная неправда и противозаконность события. Он тогда же почуял – куда и на какой конец света идут все революции и всякое людское беспокойство.

Можно даже сказать, что романы, повести и рассказы Платонова – это попытка победить «последнего врага» человечества – смерть («Последний же враг истребится – смерть» 1Кор.15:26). Осознание связи живых и мертвых, связи людей и животных, связи человечества и природы пронизывает всю прозу Платонова.

И писатель вкладывает в уста своего героя удивительные по своей глубине и простоте изложения философские идеи: Историческое время и злые силы свирепого мирового вещества совместно трепали и морили людей, а они, поев и отоспавшись, снова жили, розовели и верили в свое особое дело. Погибшие, посредством скорбной памяти, тоже подгоняли живых, чтобы оправдать свою гибель и зря не преть прахом.

Он находил необходимым научное воскрешение мертвых, чтобы ничто напрасно не пропало и осуществилась кровная справедливость.

Устами Пухова в художественной форме Платонов излагает философские идеи Николая Федорова, которых он и сам придерживался (известен факт, что книга Федорова «Философия общего дела» стояла у писателя на полке). В основе философии Федорова лежат идеи необходимости воскрешения мертвых, чтобы отдать долг предкам, восстановить кровную справедливость. Это должно стать общим делом всего человечества.

«Свое учение Федоров называл активным христианством, раскрыв в глубинах «Благой вести» Христа прежде всего ее космический смысл: призыв к активному преображению природного, смертного мира в иной, не–природный, бессмертный божественный тип бытия (Царствие Небесное). <…> Философ «общего дела» твердо встает на точку зрения условности апокалипсических пророчеств, необходимости всеобщего спасения в ходе имманентного воскрешения, которого достигает «по велению Бога» в потоках его благодати объединенное братское человечество, овладевшее тайнами жизни и смерти, секретами «метаморфозы вещества». Трансцендентное же воскресение, верит Федоров, совершится только в том случае, если человечество не придет в «разум истины» [4; с.68].

А вот в размышлениях Пухова мы находим и ключевые слова идеи Федорова – воскрешение мертвых, память о погибших, особое дело людей (ср. общее дело человечества у Федорова).

Еще один показательный пример: Смерть действовала с таким спокойствием, что вера в научное воскресение мертвых, казалось, не имела ошибки. Тогда выходило, что люди умерли не навсегда, а лишь на долгое, глухое время.

Проблема жизни и смерти приобретает несколько иную окраску – эсхатологическую – в ранних рассказах Платонова «Ерик» и «Тютень, Витютень и Протегален». Эти произведения, написанные в фольклорной традиции, исполнены символов и загадок. В финале рассказов звучат эсхатологические мотивы: «…Обломилось небо и выворотилась земля», «мир кончился…» («Ерик»); «Потухал весь белый свет, и неслись по небу горы, мужичьи бороды, божьи коровки и последние стынущие каменевшие облака» («Тютень, Витютень и Протегален»).

При этом финал остается незавершенным, и мы не знаем, какова дальнейшая судьба героев – погибли они безвозвратно или возродились к новой жизни. «Противостояние мотивов смерти и жизни создает ситуацию загадывания, когда читатель сам должен выбирать один из вариантов развития сюжета, выбирать между смертью героев и их жизнью» [1; с.75]. Решать, какой из смысловых планов является основным, истинным, а какой – побочным, возможным, предлагается читателю самому.

Проблема взаимосвязи человека и природы

Платонов и его герои чувствовали связь между живой и неживой природой, между живыми и умершими, «родственность всех тел к своему телу». В 1922 г. он писал в “Автобиографическом письме”: «Между лопухом, побирушкой, полевою песней и электричеством, паровозом и гудком, содрогающим землю, – есть связь, родство, на тех и других одно родимое пятно. Какое – не знаю до сих пор, но знаю, жалостный пахарь завтра же сядет на паровоз и будет так орудовать регулятором, таким хозяином стоять, что его не узнать. Рост травы и вихрь пара требуют равных механиков» [5; с.378]. Мировосприятие героев Платонова можно назвать мифологичным: они олицетворяют явления и объекты природы и даже к механизмам относятся как к живым существам. Приведем несколько примеров из повести «Сокровенный человек». На дворе его встретил удар снега в лицо и шум бури. – Гада бестолковая! – вслух и навстречу движущемуся пространству сказал Пухов, именуя всю природу. Под утро “Шаня” выгружалась в Новороссийске. – Срамота чертова! – обижались красноармейцы, собирая вещи. – Чего ж срамота-то? – урезонивал их Пухов. – Природа, брат, погуще человека! …Мотор сипел, а крутиться упорствовал. Ночью Пухов тоже думал о двигателе и убедительно переругивался с ним, лежа в пустой каютке. Пухова, как уже было отмечено, можно назвать “природным мыслителем”. Сам себя он называет “человеком облегченного типа”, “природным дураком” – качества, ввиду которых он не может дать согласие на предложение Шарикова стать коммунистом, потому что коммунист, как сказал Шариков, «это научный человек». Свою истину он находил, не ища и не думая о ней. Пухов чувствовал ее в “телесной прелести”, какую доставляло ему движение по земле: “Ветер тормошил Пухова, как живые руки большого неизвестного тела, открывающего страннику свою девственность и не дающего ее... Эта супружеская любовь цельной непорочной земли возбуждала в Пухове хозяйские чувства. Он с домовитой нежностью оглядывал принадлежности природы и находил все уместным и живущим по существу... Впечатления так густо затемняли сознание Пухова, что там не оставалось силы для собственного разумного размышления”. Фома Пухов – «alter ego» А.Платонова в ранний период его творчества. Без сомнения, писателю, как и его герою, было присуще «некое изначальное ощущение жизни, дарованное нам от природы… То, о чем забыли. И всюду это в нем растворено – и в его бытии, и в его писании» [7; с.10]. Это небывалое «ощущение жизни», этот дар Божий получил развитие еще в период обучения в церковноприходской школе, благодаря гениальному учителю – Аполлинарии Николаевне: «Я ее никогда не забуду, потому что я через нее узнал, что есть пропетая сердцем сказка про Человека, родимого «всякому дыханию», траве и зверю, а не властвующего бога, чуждого буйной зеленой земле, отделенной от неба бесконечностью…» [5; с.377]. Человек должен видеть в природе постоянную новизну. Привыкание к чудесам природы есть следствие сердечной черствости, потери «нечаянного в душе», непосредственности. Платонов предостерегает от обыденности восприятия природы, которая пагубно сказывается на всем существе человека: Виды природы Пухова не удивили: каждый год случается одно и то же, а чувство уже деревенеет от усталой старости и не видит остроты разнообразия. Как почтовый чиновник, он не принимал от природы писем в личные руки, а складывал их в темный ящик обросшего забвением сердца, который редко отворяют. А раньше вся природа была для него срочным известием. Платонов прошел через увлечение технократизмом и социальным утопизмом, «богостроительством» и пришел к идее цельного знания, противоположного сухой научности и прагматизму. Платонов – сторонник науки, прогресса, но в сочетании с природной интуицией и духовностью. «Вся проза писателя – это вспышка удивительной, чуждой литературщины и псевдофилософичности, натуральной, природной мудрости» [8; с.10].

Литература

1. Вьюгин В.Ю. Андрей Платонов: поэтика загадки (Очерк становления и эволюции стиля). – СПб.: РХГИ, 2004. – 440с.

2. Полтавцева Н.Г. Философская проза Андрея Платонова. – Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского университета, 1981. – 144с.

3. Русская философия: Словарь. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб; Республика, 1999. – 656с.

4. Русский космизм: Антология философской мысли. – М.: Педагогика-Пресс, 1993. – 368с.

5. Платонов А.П. Государственный житель: Проза, ранние соч., письма. – Мн.: Мастацкая литаратура, 1990. – 702с.

6. Платонов А.П. Живя главной жизнью: Повести. Рассказы. Пьеса. Сказки. Автобиографическое. – М.: Правда, 1989. – 448с.

7. Платонов А.П. Котлован: Избранная проза. – М.: Книжная палата, 1988. – 320с.

8. Платонов А.П. Собрание сочинений. Т.1: Стихотворения. Рассказы и повести 1918-1930. Очерки. – М.: Информпечать, 1998. – 560с.