Иеромонах Силуан (Хохиашвили), благочинный Раифского монастыря. Монашеские обеты

Избранная тема представляется мне актуальной не только для тех, кто именуется подвижником в узком и, так сказать, специальном смысле этого слова, например, монахов, отшельников, пустынников, но и вообще для всякого христианина. Больше того, актуальность и "современность" этого вопроса во все века, во всякую эпоху пребывают неумален-ными по самому существу той жизни человеческого духа, которая имеется здесь в виду.

В данном случае, считаясь с наличным настроением аудитории, я буду стремиться к тому, чтобы говорить, как человек свободный от того, что кто-нибудь назвал бы академическими условностями, чтобы не придать нашей беседе характера отвлеченного умствования. Это еще и потому, что в действительной жизни Церкви богословие мыслится, прежде всего, как пребывание в Боге. Догматическое сознание, понимаемое, как духовное ведение, даруется Богом, как и всякая подлинная жизнь в Боге, возможная не иначе, как пришествие Бога.

По мере того, как в мире нарастает "динамика гибели", растут и страдания человечества, а вместе - возрастает осознание необходимости преодоления их. Как бы ни были неоправданными эти страдания, являющиеся следствием только греха и никак не объективных, т.е. данных Богом, условий жизни человечества, они все же составляют реальность, с силою захватывающей всех нас. Все неизбежно страдают. Одни в отрицательном смысле, включаясь в общий поток страстей мира сего; другие - в положительном, т.е. в силу любви своей к человечеству. И так как смысл бытия нашего не в страданиях, свидельствующих о несовершенстве нашем, то неизбежно встает задача преодоления их, спасения от них, что в жизни разумного человека становится свободным подвигом, аскезой. Подвижничество, аскетизм, как труд духовный, неотъемлем не только от всех известных истории великих и малых религий, но и вообще от всякой человеческой культуры, даже и безрелигиозной. Все религии: язычество, буддизм, иудейство, магометанство, все современные нам формы пантеизма, теософии, эзотеризма, антропософии и подобных им мистических течений, и, наконец, - наше христианство, имеют свою аскетическую культуру, отличную в той или иной мере от других, в силу различия догматического сознания, лежащего в основе всякой религии вообще и аскетики, в частности. Эту интересную саму по себе тему сравнения аскетических культур и их зависимости от догматического сознания сегодня мы оставим в стороне. Наша задача - нарисовать возможно короче и в то же время - яснее, общую картину православного подвижничества, и говорить я собираюсь, как православный христианин. Для нас - христианин лишь тот, кто принимает Христа, как абсолютную Истину и Правду, как единственного Бога-Творца и Бога-Спасителя. Мы решительно отвергаем всякую попытку поставить Христа хотя бы и на почетное место, но все же в ряду других "основателей религий" или "великих Учителей человечества", и христианство предстает нам во всей своей исключительности, и ни в каком случае не рассматривается нами лишь как одна из "традиций", в ряду других аскетических культур и традиций, как это делают некоторые.

Заповеди Христа - суть отражения в нашем мире вечной Божественной жизни, и, вместе, путь к ней. Всякое созерцание, каким бы не казалось оно высоким и даже божественным, вне Христа для нас - не есть Свет Божества. Исходя из этого положения мы и определяем - как смысл и цель православного подвижничества - хранение заповедей Христа, стремление к тому, чтобы заповеди эти стали единственным вечным законом всего нашего бытия. И если вы спросите - какие именно заповеди, то ответ следующий: первая заповедь - "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею". Вторая, подобная ей, - "Возлюби ближнего, как самого себя". Ибо, по слову Христа, "на сих двух заповедях утверждаются весь закон и пророки" (Мр. 12, 30-31; Мф. 22, 40). Итак, определив цель и смысл христианского подвижничества, перейдем к рассмотрению тех форм, в которые облекается эта жизнь в Боге, когда она претворяется в наше человеческое действование.

Наше понимание аскезы синтетически может быть определено как свободо-разумный подвиг и борьба за достижение христианского совершенства. Но совершенство, мыслимое нами, не заключено в тварной природе человека и потому не может быть достигнуто простым развитием возможностей этой природы, взятой в самой себе, в своей ограниченности. Нет, совершенство наше лишь в Самом Боге и есть Дар Святого Духа. Отсюда аскеза, как таковая, никогда у нас не становится целью, она лишь средство, лишь проявление нашей свободы и разумности на пути к стяжанию дара Божия. Как разумный подвиг в своем развитии, наша аскеза становится наукой, искусством, культурой. Но, снова скажу, как бы ни была высока эта культура, взятая в своем человеческом аспекте, она имеет весьма условную ценность. Посты, воздержание, бдения; суровый образ жизни, нищета, понимаемая как нестяжание, как нежелание "иметь", как свобода от власти над нами вещественного мира; послушание, как победа над своей эгоистической, "индивидуальной" волей и как одно из высоких и прекрасных выявлений нашей любви к Богу и ближнему; отшельничество, как следствие искания внутренней клети, где можно "помолиться Отцу втайне"; поучение в слове Божием, не в смысле "внешнего", так сказать, академического знания, а как напоение себя тем духом благодатной жизни и богопознания, который заключен в Священном Писании, в творениях Св. Отцов; целомудрие, как преодоление плотских "бессловесных" движений и вообще "комплекса плоти" чрез пребывание в памяти Божией; мужество, долготерпение и смирение; сострадание и милостыня, как выражение любви к Богу и ближнему; вера, как тот же подвиг любви, - все это может (и должно быть) разумным и свободным подвигом человека, но доколе не придет всеутверждающее действие Божественной благодати, дотоле все это останется лишь человеческим действием и следовательно, тленным. В силу этого все в нашем подвиге сводится к исканию слияния нашей воли и нашей жизни с волею и жизнью Самого Бога. Выражается это и достигается, главным образом, в молитве, и потому молитва есть вершина всех аскетических деланий; она есть центр, от которого всякое иное действие черпает свою силу и утверждение. В молитве культура православного аскетизма достигает своего наивысшего проявления и совершенства. Чрез истинную молитву совершается наше вхождение в Божественное Бытие силою Духа Святого. Вот почему преимущественное внимание и главная сила подвижника отдаются именно деланию молитвы. Молитва может быть бесконечно разнообразной и по формам, и по своему достоинству. Наиболее совершенной является так называемая - чистая молитва. Ради достижения этой чистой молитвы, христианин-подвижник оставляет все прочее как бы позади себя. И в этом оставлении заключена сущность того, что всем вам известно как монашеское отречение от мира.

Я полагаю, что если мы узнаем о сущности монашества, то затем каждый из нас легко найдет приложение этому познанию во всех других формах человеческой жизни, ибо монашество не есть иная вера, чем у прочих христиан. Монашество есть лишь иной образ жизни, вытекающий, однако, из тех же самых заповедей Христа, соблюдение которых неизбежно сопрягается с подвигом. Нет христианина не подвижника, и потому, когда мы говорим о сущности монашеского делания, то говорим о том, что близко и родственно всякому православному. И если мы теперь обратимся к тем формам, в которые вливается монашество, то, естественно, в нем должны будем остановиться на тех "обетах", которые дает монах, на их смысле и соответствии цели нашей.

Встретившись с идей монашеских обетов и отречения от мира, многие могут заметить: разве подлинную жизнь возможно строить на отрицании и на отречении? Конечно, нет. И заповеди Христа носят положительный характер "любви", вообще жизнь в Боге должна быть вся лишь положительным актом. Там, где действует Божественная любовь, там подвига, понимаемого, как отрицательное волевое усилие для преодоления тех или иных своих влечений, нет. Кто полон любви Христовой, в ком эта любовь стала как бы природой, тому нет нужды отрекаться от каких-то бы то ни было привязанностей к миру вещей, от рабства страстям, ибо он свободен от всего подобного. В этом состоянии всякое действие в плане духовном, т.е. в плане заповедей Христовых не есть нечто, достигаемое насилием над собою, но лишь выявление любви, беструдное и даже сладостное. Но вследствие падения человека, чисто положительное действие по заповедям евангельским, как непрерывное пребывание и возрастание в добре, как Божественная любовь, в пределах этой жизни неизбежно переплетается с отрицательной формой аскетизма, как противления действующему в нас "закону греховному". "Мир во зле лежит", - говорит Писание (1.Ин. 5, 19). Зло же в том, что человек стал рабом греха. Освобождение свободного по первозданной своей природе человека, возрождение его к вечной Божественной жизни, преображение и обожение всего его бытия происходит чрез сочетание Божественного и человеческого. В последнем, т.е. человеческом плане, преобладает отрицательное действие, в первом, т.е. Божественном, всегда только положительное.

Нужно ли говорить, что мысль об отречении от мира привела к тому, что большинство людей видят в монашестве нечто весьма скорбное, тяжелое, мрачное? Не так, однако, смотрели и смотрят те, кто избирал этот путь. Преп. Федор Студит, например, в своем восторге от этого образа жизни, называл его "третьей благодатью". Первая благодать - это закон Моисея. Вторая - "благодать на благодать", которую все мы приняли от полноты Христа, по слову Иоанна Богослова (1, 16). И наконец, третья - монашеский образ жизни, понимаемый, как небесная жизнь, как сведение ангельского мира на землю, как достижение и реализация в истории того, что по существу своему лежит за ее пределами.

Епископ Игнатий Брянчанинов, занимающий одно из первых мест в ряду отцов Русской Церкви, так говорит о монашестве:

"совершенство христианское" состоит в чистоте сердечной, коей является Бог, обнаруживающий Свое пребывание в сердце многоразличными дарами Духа Святого. Достигнувший сего совершенства есть светильник, не телесным служением, но служением духа исполняющий заповедь любви к ближнему, руководящий спасающихся, восставляющий их от падений, целящий их душевные раны. монашеский лик доставил Церкви Христовой пастырей, которые не препретельными словесами человеческой мудрости, но словесами Духа споспешествуя учению чудесами, пасли и утверждали Церковь.

Вот почему Церковь по окончании мучений представлена бежавшею в пустыню. Туда бежало совершенство церковное, источник света церковного, главная сила Церкви воинствующей. Кто были Златоуст, Василий Великий, Епифаний, Алексий и Филипп митрополиты, - словом, все святые пастыри? Но и не в чине архиерейском, а в простом монашеском есть много светильников от Антония Великого, Иоанна Дамаскина до Сергия Радонежского и Георгия Затворника. Веру утверждая, ереси обличали и попрали. Без монахов пропало бы христианство в мирянах. Вот сколь необходимо в Церкви Христовой совершенство, без которого и спасение с самою верою легко может утратиться, и непременно утратится: ибо нужны чувства, обученные долгим временем, в различение добра от зла (Евр.). Сего совершенства достигали в первенствующей Церкви аскеты и мученики, после - монахи. Безбрачие, нестяжание, пост, труд, бдение, деятельная любовь - это орудия, средства к достижению совершенства, но не самое совершенство.

Скажут: "какой гордый отзыв о монашестве, обличающий гордость сердца". Отвечаем: в темной комнате значительная нечистота не приметна; в освещенной яркими лучами солнца тонкий прах весьма заметен и беспокоит хозяина. Дух Святый есть учитель смирения; вселившись в сердце, вздыхает воздыханиями неизглаголанными и показывает человеку ничтожность праведности его, как говорит Исаия: «вся наша правда, яко порт жены блудницы.» Настоящая дьявольская гордость - отвергать дар Божий существующий, как бы не существующий".

На этом я ограничусь сказанным чтобы, не отягощать ваш слух многословием, хоть этим и не исчерпать всей мною затронутой темы, и перейду непосредственно к трем степеням монашеского пострига и трем обетам, которые даются при постриге.

Итак, первоначальный постриг совершается без произнесения обетов и постригаемого облачают в рясу и клобук, поэтому этот чин именуется как "рясофор" (т.е. ношение рясы). Перед совершением этого пострига дается наставление о смысле монашества и о необходимости отречения от мира и родных. Как я уже упомянул выше, обетов вступающий не произносит, и, таким образом, эта степень есть по существу еще период испытания и приготовительного обучения в подвижничестве. Вторая степень - "малая схима", или иначе - "мантия". При постриге в мантию монах произносит обеты. Причем эти обеты даются в своей совокупности, те же обеты повторяются (в несколько измененной форме) и при постриге в высшую степень монашества, в "великую схиму".

Три обета связаны единством цели, а повторение обетов при постриге в мантию и в схиму имеет в виду не временность их, а возрастание в познании силы и значения их. И если внешняя форма изменяется мало, то внутреннее сознание человека может изменяться весьма существенно в своей глубине. Чтобы не потерять из виду самое существо христианской духовной жизни, подчеркнем снова, что все эти чины посвящений, постригов и обетов - не суть совершенная необходимость для достижения Божественной любви и совершенства. Последнее возможно и вне монашества. Развивается и растет каждый человек, и опыт Церкви показал пользу указанных методов. И св. ап. Петр говорит: "Братия, старайтесь более и более делать твердым ваше звание и избрание: так поступая, никогда не приткнетесь, ибо таким образом откроется вам свободный вход в вечное царство Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа" (2 Петр. 1:10-11).

Вот обеты, произносимые при постриге в малую схиму:

1) Пребудешь ли в монастыре и в постничестве даже до последнего твоего издыхания?

2) Хранишь ли себя в девстве и целомудрии и благоговении?

3) Хранишь ли даже до смерти послушание к настоятелю и ко всей во Христе братии?

4) Терпишь ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития Царствия ради Небесного?

В великую схиму:

1) Отрицаешься ли мира и того, что в мире, по заповеди Господней?

2) Пребудешь ли в монастыре и в постничестве даже до последнего издыхания твоего?

3) Сохранишь ли послушание даже до смерти к предстоятелю и ко всему во Христе братству?

4) Претерпишь ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития Царствия рали Небесного?

5) Сохранишь ли себя в девстве и целомудрии и благоговении? На все указанные вопросы дается ответ: "Да, Божиим содействием". Возможно недоумение: если при постриге в мантию - четыре, а в схиму - пять обещаний, то почему говорится о трех обетах? Предание церковное сводит существо монашеского пострига к трем обетам, а именно: послушание, целомудрие и нестяжание. И подробное исследование этого вопроса еще более усложнится, если мы ознакомимся с содержанием последований постригов.

Сделав это сравнительно длинное отступление с целью более рельефно представить вам общую картину смысла и духа монашества, перейду к раскрытию духовного содержания каждого из трех основных обетов, что является, так сказать, центром настоящего доклада. Многие о монашестве думают, что главнейшее отличие его от обычного общечеловеческого образа жизни заключается в безбрачии, но я, следуя святым древним Отцам и современным подвижникам, большее значение рпидаю послушанию, потому что нередко люди проводят свою жизнь в безбрачии, не становясь монахами не только по образу жизни, но и по духу. Да и нестяжание, если понимать его, как способность удовлетворяться очень малым, возможно встретить у людей весьма далеких от монашеского духа. Впрочем установление порядка важности основных обетов не составляет моей цели. Скорее я хотел бы показать иное, а именно, что чрез слияние всех трех обетов в единое целое создаются условия, благоприятствующие достижению главной цели подвижника - бесстрастия и чистой молитвы.

Послушание - основа монашества. Говорить о нем чрезвычайно трудно, потому что, начинаясь от, казалось бы, грубых и наивных форм, оно возводит человека в тот мир, который неописуем, ибо не одно человеческое понятие непри-ложимо к нему. Послушание есть тайна, которая открывается только Духом Святым, и, вместес тем, оно есть таинство и жизнь в Церкви. Отдавая свою волю и свое рассуждение во власть другого лица, хотя бы и священного, многие ощутили бы потерю почвы под собой. Этот шаг показался бы им броском в темную пропасть, потерей своей личности, преданием себя в самое ужасное рабство, как бы самоуничтожением. Но тем, которые последовали верою учению Церкви и совершили такое отречение в духе этого учения, послушание открылось как невыразимо великий дар свыше. С доверием, с готовностью, с любовью, с радостью отдавая свою волю и всякий суд над собой духовному отцу, послушник тем самым совлекается тяжелого груза земной заботы и познает то, чему невозможно определить цены -чистоту ума в боге.

Монашество прежде всего есть - чистота ума. Без послушания невозможно достигнуть ее, и потому без послушания нет монашества. Не послушник - не монах в подлинном смысле этого слова. Вне монашества возможны достижения великих дарований Божиих, вплоть до  мученического совершенства, но чистота ума есть особый дар монашеству, неведомый на иных путях, и познает монах это состояние не иначе, как чрез подвиг послушания. Вот почему мы и считаем его главной основой монашества, в которой заключены два других обета, как некое естественное следствие. Иоанн Лествичник, например, говорит так: "...Матерь чистоты есть безмолвие с послушанием. Приобретенное в безмолвии бесстрастие тела, при частом сближении с миром, не пребывает непоколебимо; от послушания происходящее - везде искусно и незыблемо".

Послушание есть духовное таинство в Церкви, и потому отношения между старцем и послушником имеют священный характер. Как сказано выше, таинство это для послушника состоит в том, чтобы научиться творить волю Божию, чтобы вступить в сферу воли Божественной и тем приобщиться Божественной жизни; а для старца - в том, чтобы молитвою и подвигом своей жизни привести послушника к познанию этого пути и воспитать в нем истинную свободу, без которой невозможно спасение. Истинная свобода там, где Дух Господень, а потому и цель послушания, как и вообще христианской жизни, - стяжание Духа Святого.

Отсекая свою волю перед Богом, предаваясь на волю Божию, "ненавидя" нашу маленькую "индивидуальную" волю, мы становимся способными вместить и носить в себе действие Божественной воли. Совершенствуясь в послушании, и Богу и брату, мы совершенствуемся в любви, мы расширяем свое бытие, и пределом этого расширения является полнота, которую мы понимаем, как вмещение каждым человеком всей полноты всечеловеческого бытия и той полноты бытия вечного, к которой благоволение Божие влечет человека.

В акте отвержения своей воли и рассудка, ради пребывания в путях воли Божией, превосходящей всякую человеческую премудрость, монах, в сущности, отрекается ни от чего другого, как только от страстного, самостного (эгоистического) своеволия и своего маленького беспомощного умишки-рассудка, и тем проявляет и подлинную мудрость, и редкой силы волю особого, высшего порядка. Этим путем послушник легко, непонятным для самого себя образом, восходит на тот уровень, которого никогда не могут достигнуть, или хотя бы понять, люди даже самой высокой интеллектуальной культуры. Этот уровень, как сказано выше - чистота ума в Боге. Послушание есть путь веры, побеждающей мир (См. : 1 Ин. 5, 4). Но тайну сию не все воспринимают. Епископ Игнатий Брянчанинов в одном из своих писем говорит: "Мы веруем, научаясь так веровать от Святых Отцов, что если кому Господь... не даст уразуметь пути послушания, тот от человека ничего не примет и хотя бы имел пред собою самих Святых Апостолов, то и на них будет метать камнями".

Послушание монашеское есть религиозный акт, и, как таковой, непременно должен быть свободным, иначе он теряет свое религиозное значение. Послушание только тогда духовно плодотворно, когда оно носит характер свободного отсечения своей воли и рассуждения перед старцем ради искания путей воли божией. В этом искании воли Божией и заключена сущность нашего послушания.

Вопрос послушания в опыте жизни тесно связан с вопросом выбора или нахождения духовного наставника, старца, но это слищком значительная тема, по этому скажем только, что по наставлению преп. Симеона Нового Богослова и других Отцов, кто истинно и смиренно, со многой молитвой ищет себе наставника в путях Божественной жизни, тот, по слову Христа - "ищите и обрящете", найдет.

Невозможно исчерпать этой темы. Послушание имеет много сторон, и возможны самые разнообразные положения. Общее правило - не доверять себе. Это особенно важно для начинающих, но и состарившиеся в монашеском подвиге не оставляют его.

Всякое дело, всякое начинание должно твориться по благословению, чтобы актом этого благословения придать характер Божьего дела. Все "житейские мелочи" и не мелочи требуют познания воли Божией, ибо в жизни человека все важно. Чрез благословение вся жизнь приобретает священный характер и всякое дело только тогда становится подлинно вечным, когда совершенно во имя Бога. Христос сказал: "Всякое растение, которое не Отец Мой небесный насадил, искоренится" (Мф. 15, 13). Чрез послушание жизнь вечная становится реальностью. Добрый послушник ощущает присутствие Духа Божия, Который дает душе не только глубокий мир, но и несомненное чувство "перехода от смерти в жизнь вечную".

Девство и целомудрие - второй основной обет монашества. Понятие о девстве, как о жизни по образу Иисуса Христа, странным образом настолько мало усвоилось современному миру, даже христианской части его, что особенно часто приходиться доказывать его догматическую обоснованностьименно этого обета. Тысячелетний опыт Церкви с неоспоримой достоверностью показал, что исключение половой функции из жизни человеческой личности не только не влечет за собою вреда для психического или физического здоровья человека, но и обратное, а именно, что правильное прохождение этого подвига повышает и физическую выносливость, и долговременность жизни, и психическое здоровье, и духовное развитие.

Оставляя сейчас в стороне более широкое исследование этого вопроса с догматической и антропологической стороны, скажу только, что для нас основным и бесспорным доказательством оправданности этого объекта, к которому в конце концов сводятся и все другие доказательства, является тот образ жизни, который дал нам Господь в Себе ("Образ дах вам...", Ин. 13,15). Говорить, что жизнь Христа противоестественна, дерзнет разве только совершенно безумный. Перед нами же, христианами, стоит безусловная задача - уподобиться Христу во всем, чтобы чрез это уподобление Человеку-Христу достигнуть уподобления Богу, как последней цели и высшего смысла нашего бытия. Св. Варсануфий Великий говорит о послушании, что оно "возводит на небо и приобретших его делает подобными Сыну Божию". Но то же самое должно сказать и о девстве и целомудрии. По мысли св. Мефодия Олимпийского (+311), выраженной им в "Пире десяти дев", творении, суммирующем взгляды Церкви первых веков на девство - стать действительно по подобию Божию возможно не иначе, как только восприняв в себя и выявив в своем земном бытии черты того образа, который дан нам Иисусом Христом. В самом деле, мы постоянно встречаемся с учением Церкви о спасении, понимаемом как обожение; но спрашивается - где можем мы найти достоверный и, так сказать, очевидный, осязаемый (1 Ин. 1.1) критерий в этом плане?.. Несомненно, что только в меру нашего уподобления "Богу, явившемуся во плоти" уподобляемся мы Богу и в Его надмирном, вечном бытии. Именно таким образом всегда шла богословская мысль Церкви с первых лет Ее истории. Это отразилось и в посланиях Апостолов, и в богослужебных текстах, и в памятниках святоотеческой письменности. Приведу для примера некоторые из них.

В первом из двух "Посланий о девстве" (Гл. 8), приписываемых св. Клименту Римскому (+101) читаем: "Утроба святого девства носила Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, и в тело, которое воспринял Господь наш, и в котором совершил Свою борьбу в этом мире, Он облекся от Святой Девы. Познай же в этом величие и славу девства".

Св. Мефодий Олимпийский в вышеупомянутом "Пире десяти дев" говорит о девстве как о деле "чрезвычайно великом", как о "таинстве". И несомненно, если брак есть таинство, то и девство также есть таинство Церкви.

Девство и целомудрие, понимаемые в христианском смысле, весьма существенно отличаются от того, что вне христианства разумели и доныне многие разумеют под этими словами. Понятия "девство и целомудрие" близки, но не тождественны. В порядке словоупотребления при постриге лицами, пришедшими к монашеству после брака или после внебрачного общения, дается обет целомудрия, т.е. дальнейшего полного воздержания; для лиц же, не познавших акта общения с другим телом, он становится обетом девства.

Целомудрие, как показывает самое слово, понимается как целостность или полнота мудрости. В Церкви с ним связано представление не только о преодолении плотского влечения и вообще "комплекса плоти" (и в этом смысле "победы над естеством"), но и о достижении совокупности совершенств, свойственных мудрости, что приводит к постоянному пребыванию в Боге "всем умом, всем сердцем". В своем более полном осуществлении подвиг целомудрия восстанавливает девственное состояние человека по духу, не изменяя факта потери девства по телу.

Девство же подлинное Святыми Отцами определяется как состояние вышеестественное. В своей совершенной форме оно понимается как непрерывное пребывание в Божественной любви, как осуществление заповеди Христа - любить Бога "всем сердцем, всем умом, всей душой, всею крепостью". В свете этого критерия, всякое отступление ума и сердца от любви Божией рассматриваются, как духовное "прелюбодеяние", т.е. преступление против любви.

Нерастленность по плоти - не есть еще девство. Один из величайших святых нашей Церкви, Василий Великий, с горечью говорил о себе: "Хоть жены и не познал, но я не девственник", т.е. в более совершенном смысле этого слова. Помимо актов общения с другим телом, есть не мало других форм растления и саморастления, о которых у нас, в Православной Церкви, не принято говорить "по виду", чтобы не порождать в уме говорящего или слушающего каких-либо образов греха. И не познавший физического акта, если только умом поползнется и будет мечтательно желать такового, уже не вполне девственник.

По церковному представлению - есть три степени духовного состояния человека: вышеестественное, естественное и, наконец, ниже - или противоестественное. К первому относится девство и монашеское целомудрие, понимаемые, как дар благодати; вторым является благословенный брак: всякая же иная форма плотской жизни духовно будет или ниже - или даже противоестественною. Сказано у Отцов: "Не посягай на вышеестественное, чтобы не попасть в противоес-тественное". Отсюда правило: никогда не должно допускать, к монашеству без предварительного испытания. Монах, не хранящий целомудрия, в порядках спасения стоит много ниже благочестного брака, почитаемого в Церкви спасительным путем. И если принять во внимание, что принесший обеты лишается права на освященный Церковью брак, то всякое нарушение монахом целомудрия рассматривается, как падение, и притом падение в нижеестественное.

Монашеское целомудрие, как воистину "человеческая" жизнь по образу совершенного Человека-Христа, не может быть основано на отрицании половой жизни, на осуждении благословенного Богом и Церковью брака, на отвращении или уничижении того акта, посредством которого "человек рождается в мир" (Ин. 16, 21). Церковь, в своих соборных постановлениях, отвергает тех, кто ищет монашества по гнушению браком или гордостному уничижению его. Поэтому всякого, ищущего монашества, Отцы испытывали - имеет ли он подлинное призвание к нему.

Целомудрие, когда оно является глубокой потребностью духа, естественно приводит к тому, что называют "суровым образом жизни" или "постническим житием". Все, что не является совершенно необходимым для существования, отстраняется, чтобы дух имел наибольшую свободу в созерцании. Если бы принятие пищи или сна не было бы безусловной необходимостью для физического существования, как это видим в отношении половой жизни, подвижник целомудрия никогда бы не коснулся пищи и "не дал бы сна очам своим", все силы ума своего отдавая на мысль о Боге и на молитву. Вот почему в правильно поставленной монашеской жизни такие вещи, как, например, курение, исключены.

Грех не в том или ином естественном отравлении человека, а в страстях. Св. Пимен Великий сказал: "Мы не телоубийцы, а страстеубийцы". Борьба православного подвижника - не против тела, а против страстей и "духов злобы поднебесных" (Еф. 6,12), ибо от Бога нас удаляет не тело, призванное быть сосудом или "храмом живущего в нас Духа Святого" (1 Кор. 6, 19), а сладострастие, т.е. страсти с их услаждениями.

Православное подвижничество утверждено на догматическом сознании, что жизнь разумной твари составляется из соединения двух воль, двух действий: божественного и человеческого. В силу этого и девство и целомудрие - суть не только дар благодати, но и следствие разумного подвига. Всякий дар благодати неизбежно в мире сем сопрягается с великим подвигом разумного хранения ее. То, чему благодать научает во время своего пребывания с человеком, в том должен он оставаться и во время отступлений ее в форме ощутимого действия, сохраняя себя в том же строе жизни, как если бы благодать не отступала от него. Здесь получает начало волевое усилие подвижника и необходимость аскетического воспитания. Св. Григорий Нисский в своем слове "О девстве" (Гл. 4) говорит так: "Подвиг девства есть некое искусство и сила божественной жизни, научающая живущих во плоти уподобляться бесплотному естеству. И в той части, где действует разумная человеческая воля, хранение девства и целомудрия становится аскетической культурой и искусством. Сегодня мы не имеем цели подробнее остановится на этом предмете. Скажем только, что самым существенным моментом в этом "искусстве" является "хранение ума".

И снова, для большего утверждения, скажем, что нашей Церкви глубоко свойственно сознание исключительности этого пути, вытекающее не только и из опыта, но их слов Самого Христа, сказавшего: "Не все вмещают слово об этом" (Мф. 19, 11). Отсюда - предварительное, внимательное испытание ищущих монашеского пострига; отсюда и отказ от безбрачного клира в миру, за редкими, и в большинстве случаев, вынужденными исключениями. В этом, впрочем, проявилось и благоволение Церкви к чистому браку, настолько большое, что последний вовсе не рассматривается, как препятствие к совершению даже божественнейшего таинства Евхаристии.

Великий Иоанн Лествичник свое поразительное слово "О целомудрии" (15-е) заканчивает так: "Кто, будучи во плоти, получил и здесь победную почесть, тот умер и воскрес, и здесь познал начало будущего нетления".

Нестяжание - третий из основных обетов, является вполне естественным дополнением первых двух, составляя с ними неразрывное единство в целях достижения чистой молитвы и, вместе с тем, наибольшего уподобления Богу чрез уподобление Христу, настолько не искавшему стяжаний на земле, что "не имел, где приклонить главу" (Мф. 8, 20). И опыт ясно показывает всякому человеку, что для того, чтобы чисто молиться, необходимо уму нашему освободиться от отягощающих его образов вещества.

В монашеском обете нестяжания ударение падает на борьбу со страстью "любостяжания" или "сребролюбия" и "вещелюбия". При этом монах обещает не столько жить в нищете (западный обет "нищеты"), сколько освободить свой дух от желания "иметь", знаком достижения которого является сильное желание "не иметь", до такой степени, что истинный подвижник нестяжания перестает щадить самое тело свое. Только при этом условии и возможна подлинно царственная жизнь духа. Благоразумный подвиг состоит в том, чтобы ограничить себя тем минимумом вещей и вещества, без которого жизнь стала бы уже невозможною. Причем мера этой возможности различная у каждого.

Любовь к стяжанию изгоняет любовь к Богу и человеку. И люди не видят этого, и не хотят понять, что из неправды этих устремлений, владеющих умами и сердцами людей, истекают бесчисленные страдания всего мира. Св. Лествичник говорит: "Сребролюбие (т.е. любостяжание) есть и называется "корень всех зол" (1Тим. 6,10); и действительно оно таково, ибо порождает хищения, зависть, разлучения, вражды,.. жестокость, ненависть, убийства, войны" (Сл. 17).

Итак, чтобы вырваться из плена низменных забот, чтобы очистить свой ум и дать духу нашему наслаждаться воистину царственною, вернее - богоподобною свободою, необходимо отречение и в этом порядке, ибо, по слову Иоанна Лествичника, "нестяжательный муж молится чистым умом.., вкусивший вышних благ легко презирает земные.., нестяжательный - владыка над миром.., сын беспристрастия.., все, что он имеет, он считает за ничто" (Сл. 17), и, когда не имеет, не печалится, но живет так же, как бы имел.

Сказав вкратце об основных обетах монашества, я, надеюсь, дал возможность понять в известной мере сущность православного подвижничества, что и является темой нашей беседы.

Вначале мы говорили о трех родах призвания, о трех отречениях, о трех видах креста, о трех степенях монашества. Но вот у св. Григория Богослова есть еще слово о трех рождениях, через которые должен пройти человек в своей жизни. В поэме-письме "К Витилиану от сыновей", развивая свой взгляд на подвижничество, он говорит, что "по первому рождению от плоти и крови люди являются на земле и скоро исчезают; затем (следует рождение) от Духа чистого (Святого), когда на омытых водою (крещения) приходит (свыше) просвещение. Третье же (рождение) слезами и болезнями очищает (в нас) образ (Божий), омраченный злобою (непотребством греха). Из сих (рождений) - первое человек имеет от отцов, второе - от Бога, в третьем же он сам себе родитель, являясь миру благим светом".

Тон речи святого дает понять, что последнее рождение есть завершительное. Смысл его в том, что человек, получив дар благодати и познав при ее свете божественную жизнь, а, вместе с тем, и свое падение, болезненным подвигом полагает себя в добре. Именно этот момент разумного самоположения в Божественном добре и является основным в жизни христианского подвижника.