Исторический очерк о Казанской духовной семинарии.

В 1868 году Казанская духовная семинария пышно праздновала свой стопятидесятилетний юбилей. Между тем, Казанкая славяно­латинская школа открылась в 1723 году, а в 1732 году она была переименована, именно переименована, а не преобразована в духовную семинарию.

Очевидно, руководству семинарии и архиепископу Казанскому и Свияжскому Антонию (Амфитеатрову) хотелось отпраздновать юбилей. Отсчет существования Казанской духовной семинарии повели от Казанской цифирной школы. Указ об открытии цифирных школ был подписан в 1714 году, и в его основе лежала известная приверженность Петра I к математике.

Для открытия цифирных школ в каждый более или менее крупный город направлялись по два воспитанника Московских навигацких школ. Они должны были собрать «всякого чина детей» и учить их «цифири и некоторой части геометрии – циркульным приемам, тригонометрии плоской, тангенсам». Согласно указу, помещения для цифирных школ должны были быть выделены в архиерейских домах, а среди учащихся действительно, вместе с детьми «приказных людей», то есть подьячих, и солдатских детей, были мальчики из семей духовенства, что и позволило связать цифирные школы с духовным образованием.

Тогда, в 1868 году, инициаторы юбилея посчитали, что в Казани цифирная школа открылась в 1718 году. На самом деле школа появилась уже в 1716 году – ее открыли присланные в Казань гардемарины Семен Куницын и Иван Дунаев. Она действовала много лет, в 1726 году ней учились 60 детей приказных и 47 из духовного звания. В 1740 году на ее основе была создана гарнизонная школа для солдатских и матросских (Казанского адмиралтейства) детей.

Первая же попытка создания в Казани духовной школы относится к 1707 году, когда митрополит Тихон собрал для обучения Часослову и Псалтири и подготовки к священническому званию тридцать мальчиков из нерусских народов Поволжья. Но эта школа просуществовала всего два года, в 1709 году ее закрыли по распоряжению воеводы Апраксина «для того, что оные новокрещеные дети, будучи в Казани без отцов и матерей своих, зачали помирать, а другие заболели». Но вряд ли дело было в заботе о детях. В это время все финансовые дела архиерейских домов контролировал Монастырский приказ, средства нужны были для продолжения тяжелой войны со Швецией, и гражданские власти не желали выделять средства на церковные школы. Известна история просуществовавшей четыре года, дававшей блестящие результаты и закрытой в 1706 году школы святителя Димитрия Ростовского. По этому поводу Димитрий Ростовский писал митрополиту Иову: «Оставиша учениа, понеже вознегодоваша питающие нас, аки бы многие исходят на учители и ученики издержки, и уже вся та, чем дому архиерейскому питаться, от нас отнята суть, не токмо отчины, но и церковные дани». Очевидно, так же «вознегодоваша» казанские власти и по поводу расходов Казанского архиерейского дома на учебные дела.

Но через 16 лет положение было уже иным. Принятый в 1721 году Духовный регламент предписывал открывать во всех епархиях славяно­латинские школы, это было уже не доброй волей, а обязанностью церковных властей. В 1723 году в России открылись сразу пять таких школ: в Суздале, Коломне, Вятке, Холмогорах и Казани.

Первоначально школа находилась в архиерейском доме в Кремле. В 1723 году было было собрано 52 ученика, занятия начались 19 марта. Единственным в первые четыре года учителем был Василий Яковлевич Свенцицкий, человек светский, «польской породы», шляхтич. К сожалению, мы почти ничего не знаем о нем, но по отзыву митрополита Тихона, он был человек «умный и честный и в книгочтении острый и разумный». По языку его отчетов можно утверждать, что он учился в одной из существовавших на Украине духовных школ. Свенцицкий хорошо знал латинский язык, что тогда считалось самым главным. Латинский язык и стал основным предметом. Вот в каких торжественных формах отчитывался Свенцицкий о занятиях в школе в первый год: «Букварей наизусть, толкований грамматических четырех статей, орфографии, этимологии, просодии орфографийной и синтаксии осьми частей слова, уравнений, окончаний родов, склонений, спряжений, такожде диалекта латинского, вокабул, сентенций, деклинаций и регул с экспликациями и писания того ж диалекта, о 7 тайнах церковных, гратуляций и приветствий различных, комедийных акций, которые различно с начала учения целебровалися повсягодно в семинарии казанской публичне, такожде интермедий, арифметических частей, ­ нумерации, аддиции, субстракции, мультипликации и прочего обхождения политического, к семинарии принадлежащего».

Однако итоги первого года были неутешительны. В течение года 6 учеников умерли, 9 человек были отпущены по домам из­за бедности, 12 – «за малолетством», 2 – «по тупости», 13 человек бежали. Два школьника были сочтены «достойными священства» и рукоположены. Вряд ли это произошло из­за их больших успехов в учебе, скорее всего, просто освободились отцовские места. Трое были отчислены по причине «записи в подушный оклад». Таким образом, меньше чем через год в школе осталось только пять учеников.

Основной причиной такой малоуспешности было то, что митрополит Тихон не принял мер по материальному и финансовому обеспечению новой школы. Учителю Свенцицкому выплачивалось жалованье в 36 рублей из доходов архиерейского дома, а ученики должны были питаться и одеваться за счет родителей. Между тем, Духовный регламент позволял для этих целей облагать монастыри и приходские храмы сборами. Через год после открытия Казанской славяно­латинской школы, 4 марта 1724 года, митрополит Тихон скончался. Школа почти окончательно развалилась за год безвластия в Казанской епархии (новый казанский митрополит Сильвестр был назначен только в июле 1725 года).

Впрочем, после своего назначения владыка Сильвестр (Холмский) решительно взялся за дело. Вообще, в первой половине XVIII века по отношению к школам российские архиереи четко делились на две части. Украинцы, которых было больше, сами были питомцами Киевской академии и ревностно занимались духовными школами, воспроизводя в них киевские порядки и систему обучения. Русские же архиереи, вышедшие из архимандритов и игуменов разных монастырей, как правило, относились к школам прохладно. Сильвестр не принадлежал ни к той, ни к другой группе. Он был русским, из дворян, но в молодости учился в одной из братских школ. Сильвестр резко негативно относился к петровским церковным реформам, но это негативное отношение не распространялось на школы. Будучи Тверским, а потом Рязанским архиепископом, он сам открыл две славяно­латинские школы.

В 1726 году были определены стабильные источники существования школы. Сильвестр закрыл два монастыря Казанской епархии – Успенский в Сарапуле и Спасо­Преображенский в Осе, монашествующие были переведены в другие обители, а все доходы с земель и 549 душ монастырских крестьян стали поступать в пользу славяно­латинской школы. В 1726 году в школу были набраны 70 детей духовного звания и 10 инородцев, в 1727 году набора не было, в 1728 году общее количество обучавшихся составило 180 человек. В этом же году в Федоровском монастыре для школы было построено специальное здание.

Вплоть до 1728 года единственным учителем оставался Василий Свенцицкий. Наконец, ему был дан помощник, иеромонах Дионисий, который взял на себя «словенского учения и букварей», то есть обучение элементарной грамоте. В 1731 году его заменил иеромонах Димитрий Стародубский, появился и третий учитель – Михаил Роговский.

Митрополит Сильвестр позволял себе повеселиться на Святках вместе с семинаристами и лично присутствовал при «иноземческой комедии», сочиненной учителем семинарии Свенцицким.  Сильвестр поощрял драматические труды учителя. В декабре 1726 года из домовых средств, «в прибавку к полугодовому трактаменту» за обучение детей, ему дано пять рублей за сочинение комедии. В декабрьском расходе следующего 1727 года записано: «от комедии иноземческой, при которой благоволил быть Преосвященный митрополит Сильвестр, в даче комедии той сочинителю 2 рубля 50 копеек, на покупку палаша с портупеями и ножницами 1 рубль 70 копеек… В 1730 году из архиерейского дома комедийных денег для покупки разных принадлежностей выдано 5 рублей». Театральные представления на сюжеты из Священного Писания в украинских духовных школах были не только развлечением, но и важной составной частью системы обучения.

Митрополит Сильвестр в 1731 же году пал жертвой ссоры с всесильным губернатором Артемием Волынским и своей оппозиционности к положению Церкви в Российской империи. В ссоре с губернатором сыграла свою роль и славяно­латинская школа. В пространной челобитной на Волынского митрополит Сильвестр в в девятом пункте писал: «Да Казанской нашей духовной школы аудитора Федора Афанасьева, захватя на дороге, его же губернаторские денщики били жестокими побои и таскали безвинно, и привели еще к Волынскому на загородный двор, и оного аудитора, приказав вторично бить батожьем пред собой смертно. А оная школа строена и жалованье получают из дома Архиерейского, а не от губернии».

Аудитором назывался один из старших учеников, призванных следить за порядком. При Сильвестре таких аудиторов было четверо.

Волынский дал на этот пункт такой ответ:

«В Казанской духовной школе нет никакого аудитора и не бывало никогда, кроме что человек с пятнадцать поповых и дьячковых детей грамоте учатся, из которого в прошлом годе один дьячков сын, собравшись с товарищи своими, сам третей пьяные напали на одного солдата и били его, близ двора моего. И потом тот дьячков сын пойман и приведен ко мне на двор, и по следствию явилось, что тот солдат бит от них напрасно, и за то оный дьячков сын по приказу моему высечен, что не только я, всяк то учинит».

Судя по тому, что Волынский явно лгал по поводу состояния школы (учащихся в ней в это время, в 1730 году, было более двухсот), то такого же малого доверия заслуживают и его объяснения по этому поводу.

Следующие шаги в развитии духовного образования в Казани – создание собственно духовной семинарии – принадлежали уже следующему архиерею, Илариону (Рогалевскому). Он был рукоположен во епископа 18 апреля 1732 года, а прибыл в Казань 20 сентября. Он сразу же приступил к переустройству духовной школы. В соответствии с указом императрицы Анны Иоанновны, она была переименована в духовную семинарию,  как и духовные школы других епархий. Но одним пере­именованием дело  не ограничилось. До сих пор открытые  в разных  епархиях славяно­латинские школы сильно различались и по уровню и содержанию образования, и по форме организации, что, в основном, зависело от правящего архиерея. Теперь же императрица и Синод требовали, чтобы в семинариях полностью копировалась киевская система. Преподавателями же должны были стать воспитанники Киевской и Московской академий. В большинстве епархий этого достигли далеко не сразу.

Но владыка Иларион, который сам учился в Киевской академии и был другом тогдашнего киевского митрополита Рафаила (Заборовского), сумел получить из Киева самых лучших ее питомцев: настоятеля Нежинского Назаретского монастыря   архимандрита Германа (Барутовича), закончив­шего полный богословский курс Киевской академии в 1727 году, иеромонаха Епифания Адамацкого. Миряне Стефан Гловацкий и Василий Григорович (Пуцек­Григорович) были отправлены в Казань прямо со студенческой скамьи. Так, Василий Григорович (будущий казанский митрополит Вениамин) прошел лишь «низший класс богословия».

Герман (Барутович), который приехал в Казань, скорее всего, вместе с епископом Иларионом, был назначен архимандритом Казанского Спасо­Преображенского монастыря и управля­ющим семинарской «конторой», то есть стал ее официальным руководителем. Создатель славяно­латинской школы Василий Яковлевич Свенцицкий был переведен в новокрещенскую школу в Свияжске.

Началась постройка обширного семинарского корпуса в самом центре города, на улице Воскресенской, рядом с Гостиным двором. Землю под семинарию передала ахиерейскому дому за долги вдова знаменитого строителя Петропавловского собора Ивана Афанасьевича Михляева. К 1735 году был «вчерне» выстроен длинный одноэтажный каменный корпус (сейчас это первый этаж геологического корпуса Казанского университета), а пока семинария разместилась в Зилантовом монастыре.

В системе братских школ, во главе которой стояла Киевская академия, учащиеся делились на 10 классов. Обучение продолжалось много лет. Каждый класс представлял законченную ступень: русский класс, словенский класс, фара, инфима, грамматика, синтаксис, пиитика, риторика, философия, богословие. Для перевода в следующий класс необходимо было полностью усвоить все, что изучалось.

В русском классе детей учили элементарной грамоте, в словенском – пониманию славянского языка, умению правильно читать, всему, что связано со служением в храме. Эти классы не были обязательными. Если мальчик, поступая в семинарию, умел бегло читать и писать, то его сразу сажали в славянский класс. Если же  он мог читать и по­славянски, владел «церковным обиходом», что для сына священника было вполне естественно, то сразу зачислялся в «фару».

Собственно, в этих двух классах и учили тому, что было практически необходимо будущему церковнослужителю.

Но учебный материал основных классов семинарии, начиная с фары, был совсем другим. В основе всей системы лежало изучение латинского языка. В «фаре» (от латинского глагола farciro – набивать, начинять) дети учились алфавиту, умению  читать и писать, в том числе под диктовку, совер­шенно не понимая смысла латинских фраз. В инфиме зубрили латинские слова, выпускник этого класса должен был помнить значение нескольких тысяч латинских существительных, глаголов, прилагательных. Иногда классы фары и инфимы, соответственно, называли «низшей информаторией» и «высшей информаторией».

Соответственно, в классе грамматики изучали склонения, спряжения, суффиксы, окончания и т. д., в классе синтакси­са – латинский синтаксис. В пиитике (поэзии) учились сочинять латинские стихи, в риторике – сочинять и произносить речи. Таким образом, в основных классах семинарии главной задачей было изучение латинского языка до степени свободного владения. Почти все остальные знания получались попутно, путем чтения и перевода латинских текстов и на немногочисленных уроках по неосновным («экстраординарным») предметам. Поэтому, например, во многих семинариях вплоть до конца XVIII века вообще не изучался греческий язык.

Те, кто учился в классах до риторики включительно, назывались учениками, а воспитанники двух старших клас­сов – студентами. Они слушали лекции на латинском языке, читали книги и сдавали экзамены, в основном, на латинском же языке.

Но до  класса  философии,  а  тем  более  богословия  добирались немногие. Объем материала в классах был неодинаковым.  Считалось, что словенский класс можно пройти за два года, фару за один, инфиму за два, грамматику и синтаксис – за два года вместе. Пиитика считалась легким классом, который проходился за год. Риторика, философия занимали по два года, богословие – три. Таким образом, способному и прилежному ученику для того, чтобы закончить полный курс, необходимо было 15 лет, не считая русского класса. Переводные экзамены проводились только в классе риторики и философии, во всех остальных перевод совершался по воле преподавателя.  Поэтому большинство учащихся засиживалось в классах намного дольше положенного. Многие к двадцати годам не доходили даже до фары. Подавляющее большинство семинаристов выходили в причетники и священники задолго до богословия. Часто употребляемые в XVIII – начале XIX века понятия «грамматик», «поэт» (или «пиит»), «ритор», «философ» означали не людей науки и искусства, а тех, кто закончил соответствующие классы. Самый известный «философ», разумеется, – Хома Брут из повести Гоголя «Вий». Но даже те, кто учился успешно, обычно заканчивали курс богословия в возрасте не моложе 25 лет, проведя в семинарии все детство и юность. Михаил Васильевич Ломоносов, который за три года прошел в Славяно­греко­латинской академии в Москве все классы  от  славянского  до  философии  включительно,  блестяще овладел латинским языком, был редчайшим исключением.

Во многих семинариях к концу XVIII века вообще не было классов философии и богословия, и не из­за отсутствия преподавателей – просто ни один учащийся не мог достичь этих ступеней. В Казани старшие классы тоже появились не скоро. Так, в 1740 году, через восемь лет после преобразования славяно­латинской школы в семинарию, высшим был класс пиитики, преподавателем в нем работал Василий Григорович.

Но  замедленное   развитие   Казанской   семинарии   имело   и  свои, субъективные причины. Архиепископ Иларион (Рогалевский), склонный к «забавам, прохладам и другим веселостям», в числе которых были и представляемые семинаристами «комедийные акции», в 1735 году был переведен в Чернигов, а на его место был назначен епископ Гавриил (Русский). Он был уроженцем Рязанского края, в Казанской земле появился уже не в первый раз: в 1725­1731 гг. был архимандритом Свияжского Успенского монастыря, его доносы сыграли важную роль в трагической судьбе митрополита Сильвестра. Это был архиерей, который сам не учился в духовных школах и равнодушно, а вероятно, и враждебно относился к украинско­латинской системе. За полтора года он сумел разрушить многое из того, что было создано его предшественниками.

Вдруг выяснилось, что на содержание семинарии не хватает средств. Гавриил объяснял это тем, что Синод не выделяет средств, хотя до этого семинария содержалась, в основном, на доходы архиерейского дома. Было прекращено начатое при Иларионе строительство нового здания. 150 из двухсот семинаристов были распущены по домам, одни «по неспособности», другие, наоборот, потому, что якобы завершили обучение. Учителям почти перестали платить жалованье. В результате самые квалифицированные препода­ватели: Герман (Барутович), Стефан Главацкий, Епифаний (Адамацкий) покинули Казань. Из приезжих киевлян остался только Василий Григорович.

Все это привлекло внимание Синода и лично императрицы Анны Иоанновны. Но скандала власти решили не устраивать. В январе 1737 года в Казань прибыла комиссия под руководством недавнего руководителя Казанской семинарии, архимандрита московского Спасо­Андроникова монастыря Германа (Барутовича). Она работала во время отсутствия архиерея, вызванного в Санкт­Петербург для заседаний в Синоде. Герман в своем отчете наглядно показал, что единственной причиной упадка семинарии является произвол архиерея, отобравшего у духовной школы основные источники доходов, сформировавшиеся еще при митрополите Сильвестре.

В результате в марте 1738 года Гавриил (Русский) из Санкт­Петербурга  вместо  Казани  отправился  в  новую  епар­               хию – Великоустюжскую и Вологодскую, а в Казань вместо него был назначен Великоустюжский епископ Лука (Конашевич), открывший новую страницу в истории казанских духовных школ.

Епископ Лука (Конашевич) управлял Казанской епархией с 1738 по 1755 год и сыграл важную роль в истории не только Казанской духовной семинарии, но и епархии в целом. Он был украинцем, скорее всего, из дворян (шляхты), его мирское имя было Лаврентий. В 1724 году он закончил полный курс Киевской академии, а в сентябре 1737 года был рукоположен во епископа Устюжского и Тотемского. В связи с изложен­ными выше обстоятельствами в марте 1738 года он сменил на Казанской кафедре епископа Гавриила (Русского). Пробыв в Великом Устюге всего около восьми месяцев, епископ Лука успел открыть там духовную школу.

Семнадцатилетнее пребывание Луки (Конашевича) на Казанской кафедре оставило неоднозначные оценки. Чаще всего его вспоминают в связи с ревностной борьбой против ислама, усердной миссионерской деятельностью, зачастую имевшей формы прямого произвола. Именно это излишнее рвение привело к переводу его в октябре 1755 года в Белгород: гражданские власти опасались излишнего обострения ситуации в связи с башкирским восстанием.

Но владыка Лука занимался не только миссионерской деятельностью. Будучи человеком ученым, он большое внимание уделял духовной семинарии, дела в которой стали поправляться уже вскоре после его приезда в Казань. Вновь нашлись средства на содержание большого количества семинаристов и учителей. К моменту приезда нового архиерея в Казань в Зилантовом монастыре оставались всего 50 уча­щихся и два преподавателя: Сильвестр (Гловацкий) и Василий Пуцек­Григорович. Уже через год в классе фары было 56 учащихся, набранных, скорее всего, уже при Луке, в инфиме – 20, в грамматике – 16, в синтаксисе – 22, в пиитике – 5. Классом пиитики руководил Василий Пуцек­Григорович, остальными – новые учителя, прибывшие из Киева: Иван Дьячковский, Филипп Соколовский (инфима), Адриан Симановский (грамматика), Сергей Светловский (синтаксис). В следующем 1740 году открылся класс философии, который возглавил Василий Пуцек­Григорович. До класса богословия дело дошло не скоро, он появился только в 1751 году.

В 1740 году в Казани был проездом академик Делиль, возвращавшийся из Западной Сибири, где наблюдал солнечное затмение. Вот как он описывал свои впечатления в письме к жене: «… Что мне более всего понравилось, так это мое знакомство с архиепископом Лукой, он весьма хорошо говорит по латыни, был в Петербурге при кадетском корпусе и очень любит науки. В Казани он основал академию или гимназию и заботится о процветании ее, насколько это возможно. По приглашению его я отправился туда и был удивлен, видя во всех классах до богословия и риторики по 2­3 студента, которые приветствовали меня речами, произнесенными по памяти по латыни и по­русски».

Казанский епископ несколько приукрасил ситуацию перед заезжим столичным, даже полузаграничным гостем. Жозеф Никола Делиль, француз и академик Санкт­Петербургской Академии наук, почти не говорил по­русски, но свободно владел латинским, как и епископ, так что дело вовсе не в «языковом барьере» – не Лука открыл семинарию, и класса богословия в ней не было.

Уже в 1740 году были достроены три каменных одноэтажных корпуса на улице Воскресенской (ныне Кремлевской). В 1742 году они погорели, но вскоре были восстановлены, над ними был надстроен деревянный второй этаж. Лука, впервые в истории казанской духовной школы, добился довольно крупной (3000 рублей) субсидии Синода на восстановление зданий. На семинарские корпуса были мобилизованы все силы епархии. В архивах Седмиозерного, Кизического, Раифского монастырей хранилось множество указов епископа 1738­-1740 гг., требовавших от монастырских властей бревен, кирпича и работников. Такие же указы последовали и после пожара 1742 года, и после следующего, в 1753 году.

На углу Воскресенской и Петропавловского переулка (ныне ул. М. Джалиля) стоял так называемый «ученический» корпус, в котором находились спальни, кухня и столовая, фасадом на Воскресенскую – «лукинский» корпус с учебными аудиториями и библиотекой, на углу Воскресенской и нынешней улицы Чернышевского – «учительский» корпус с квартирами учителей. Приходским храмом семинарии стал Петропавловский собор.

Епископ Лука пожертвовал семинарии свою библиотеку, более полутора тысяч томов. Во время многочисленных пожаров XVIII века она не пострадала, так как выгорали только деревянные пристрои. Книгами владыки Луки учащиеся и преподаватели пользовались вплоть до пожара 1815 года, в котором почти все семинарские книги все же сгорели. Развитие духовной школы и библиотеки епископ считал основной своей заслугой. Еще в начале XX века в Казанской духовной семинарии и в Раифском монастыре находились его прижизненные портреты с надписями: «Лука Конашевич, епископ Казанский и Свияжский, основатель семинарии и библиотеки, любитель наук».

Через несколько лет Казанская семинария стала пополняться кадрами преподавателей собственной выучки. Первым в конце 1740-­х гг. стал некий Мардарий. Но – «первый блин комом». Хороший студент, став иеромонахом, начал «пьянствовать и буйствовать» и вскоре был отправлен в монастырь. Не повезло семинарии и со следующим преподавателем из своих воспитанников. Закончивший философский класс в 1750 году (богословия еще не было) Гедеон Криновский (его мирское имя неизвестно), сын пономаря Михаило­Архангельской церкви города Казани, был оставлен в семинарии учителем. Но менее чем через год он сбежал в Москву без разрешения архиерея, якобы для продолжения образования. Позже он стал блестящим профессором Московской академии, а еще позже – придворным проповедником императрицы Елизаветы Петров­ны, епископом Псковским, одним из лучших церковных ораторов XVIII века.

Но следующие питомцы семинарии, оставленные учителями в начале 1750­х гг. Иероним (Фармаковский) и Патрикий (Аристовский) прослужили здесь много лет. Как совершенно правильно отметил архимандрит Платон (Любарский), епископ Лука (Конашевич) «щедростью и рачением» довел свои училища до такого состояния, что они «киевским и московским нимало не уступали». Точнее, они уступали только Киев­ской и Московской академиям, Харьковскому коллегиуму и стояли наравне с Санкт­Петербургской, Троицкой (Лаврской), Новгородской и Псковской семинариями (по времени открытия высших классов).

Семинария развивалась не только качественно, но и количественно. К середине 1750­х гг. общее количество учащихся достигло 600 человек. Это было самое многолюдное из всех духовных учебных заведений России. При этом почти все ученики жили в самой семинарии, тогда как в большинстве других ужасные частные квартиры были и самым тяжелым воспоминанием учащихся, и серьезным препятствием к укреплению дисциплины.

Казанская семинария при епископе Луке (Конашевиче) была одной из самых больших в стране. Но и Казанская епархия тоже была очень велика. Она включала территории нынешних Татарстана, Башкирии, Чувашии, Марий­Эл, Самарской и Ульяновской областей. В отличие от многих других епархий, здесь не было низших духовных школ, Казанская семинария была единственной. Поэтому большин­ство учащихся семинарии были детьми священников и причетников сравнительно недалеких от Казани районов. Поповичам из более дальних краев давали указы, разрешавшие не учиться в семинарии, и на места по­прежнему, вопреки Духовному регламенту, ставили «необучавшихся». Многие из них по малограмотности не соответствовали пономарским и дьячковским должностям.

При следующем архиепископе, Гаврииле (Кременецком), деятельность семинарии развивалась в прежних рамках.

В 1762 году Гавриил был переведен в Санкт­Петербург, а казанским архиепископом был назначен бывший преподаватель и ректор Казанской семинарии Вениамин (Пуцек­Григорович). После отъезда в 1744 году из Казани он побывал епископом Нижегородским, Тверским, Псковским, настоятелем Александро­Невской лавры. Управлять епархией и семинарией Вениамину пришлось в сложных условиях. Тяжелые времена и для архиерея, и для семинарии наступили в 1764 году. До этого все духовные школы содержались, в основном, на средства, выделяемые архиереями из доходов от архиерейских домов, и установленные теми же архиереями сборы с монастырей и приходского духовенства. Синод выделял деньги очень редко, чаще всего – на постройку и ремонт зданий. Секуляризация всех архиерейских и монастырских земель в 1764 году привела к тому, что церковь оказалась под жестким контролем светских властей, не только политическим, как раньше, но и экономическим. Значитель­ная часть монастырей была закрыта, остальные лишились доходов с земель и существовали на скудно выделяемые «штатные суммы» и пожертвования паломников. Архиереи теперь тоже получали «штатные суммы», причем их расходы жестко контролировались. Поборы с белого духовенства категорически запрещались. Предполагалось, что семинарии тоже будут существовать на выделяемые государством через Синод средства. Особенно тяжелыми были 1763 и 1764 годы, когда средства от архиерейских домов уже не поступали, а Синод средств не выделял. В 1765 году, наконец, «штаты» семинариям были назначены в размерах от 300 до 2000 рублей, в зависимости от числа учащихся. Для Казанской семинарии штаты были установлены в размере 1635 рублей и 87 с половиной копеек. Это была мизерная сумма, примерно в четыре раза меньше прежних расходов.

В результате количество учащихся в семинарии во второй половине 60­х гг. резко сократилось. Если в последние годы управления Луки (Конашевича) семинаристов было около шестисот, то академик Иоганнес Фальк, путешествовавший по России в 1770 году, застал здесь только 50 казеннокоштных и 120 своекоштных учеников.

К сожалению, неизвестны подробности того, как семинария переживала этот кризис. Но из других епархий в Синод и Коллегию экономии (учреждение, ведавшее конфискованными церковными землями) поступало множество жалоб. Так, смоленский епископ Парфений (Сопковский) писал, что «теперь учителя с великою нуждою пребывают, семинаристы почти Христовым именем питаются».

В том же 1765 году случилась новая беда – очередной пожар, в котором сгорели все деревянные помещения семинарии, то есть вторые этажи всех трех корпусов и пристрои. Денег на строительство владыка Вениамин добивался больше года, но весной 1767 года семинария была восстановлена.

Комплекс семинарии  был  восстановлен вовремя. Весной 1767 года императрица Екатерина II отправилась в путеше­ствие по Волге. Сев в Твери на галеру, которая тоже называлась «Тверь», она двигалась вниз по реке, посещая расположенные на ней города. В Казань Екатерина прибыла в Казань 26 мая и остановилась в доме Дряблова во дворе Петропавловского собора, то есть совсем рядом с семинарией. Но появилась она здесь только 30 мая.

Описание торжественной встречи, устроенной архи­епископом Вениамином, было опубликовано в том же году. Уже на улице, при входе в здание «ученики, одетые в белое платье и держащие в руках лавровые ветви, пели кант, в котором заявляли, с каким нетерпением ожидали «россов верных мать все музы и Парнас». Императрица проследовала внутрь, где ее встретили архиепископ Вениамин и ректор архимандрит Константин (Борковский).

Учитель Стефанович прочитал стихотворение собственного сочинения:

«Парнас чтоб под ее покровом

Дни проживал, как в веке новом,

Любуясь счастием своим,

Завидным веселяся штатом».

На самом деле, как уже говорилось выше, штаты были совсем не «завидными».

Ректор Константин (Борковский) произнес приветственную речь: «Музы, видя великую россов богиню, осеняющую блеском своим прекрасных Парнасских гор места, зря (видя) вшедшую в храм Минервы премудрую Палладу, в священном восхищении стократно ублажают свою судьбину»

Описание встречи очень точно отражает атмосферу «секулярного» екатерининского времени. Никому не пришло в голову, что кощунственно называть духовное учебное заведение Парнасом. Эту гиперболу повторяли и семинаристы, и Стефанович, и ректор, последний же назвал свою школу храмом языческой богини Минервы, а саму Екатерину – богиней Палладой.

В 1774 году Казань вновь ждали тяжкие испытания. 11 июля к городу подошла армия Пугачева, насчитывавшая более 25 тысяч человек. На следующий день город был взят штурмом, губернское и городское начальство, дворяне и купцы укрылись в Кремле. Митрополит Вениамин весь день служил в Благовещенском соборе, службы шли и в храмах Спасо­Преображенского монастыря. Пугачевцы обстреливали Кремль с трех сторон, но взять не смогли. На следующий день, опасаясь преследовавшего их отряда Михельсона, Пугачев оставил Казань. Но город был подожжен в 12 местах и сгорел почти полностью. В очередной раз сгорела и семинария. Ректор Казанской          семинарии архимандрит Платон (Любарский) в письме к А.И. Бантыш­Каменскому дал обстоятельное и яркое описание «пугачевщины» в Казани, этот текст часто цитировался в исторических трудах. Показательно, что отец Платон ничего не пишет о руководимой им семинарии. Известно, что казанские гимназисты принимали участие в обороне Казани, шестеро из них были убиты. Семинаристов же, скорее всего, в городе просто не было – 12 июля приходилось на каникулярное время.

Единственным почти не пострадавшим от пожара районом была Татарская слобода. Не пострадал и комплекс зданий Казанской новокрещенской школы. Там и разместилась семинария с начала 1774/75 учебного года. Часть семинаристов поселилась в Спасо­Преображенском монастыре, под надзором ректора, но большинство вынуждено было жить на частных квартирах.

В условиях, когда каждую копейку сверх положенных штатов приходилось годами выпрашивать у Синода, восстановление семинарского комплекса могло продолжаться много лет.          Но – «не было бы счастья, да несчастье помогло». Архиепископ Вениамин был ложно обвинен в сотрудничестве с Пугачевым. После изгнания Пугачева из Казани захваченные бывшие участники пугачевщины дворянин Илья Аристов, казанский дьячок Ионин и казанский купец Огородников в показаниях следственной комиссии оговорили Вениамина, обвинив его в том, что он тайно передал Пугачеву 3000 рублей с просьбой не трогать Воскресенский монастырь ­ загородную резиденцию казанских архиереев. 15 октября 1774 года Вениамин был арестован. Но невиновность архиепископа выявилась, и он был освобожден. Надо отдать должное Екатерине: она постаралась возместить «моральный и материальный ущерб». Уже в день освобождения Вениамину был присвоен сан митрополита. Кроме того, Екатерина выделила крупные суммы на строительство нового комплекса в загородном архиерейском доме, который проектировал знаменитый архитектор Бартоломео Расстрелли. Значительная часть этих средств пошла и на восстановление семинарских зданий, и уже через три года занятия в них возобновились.

Интересно, что сложившаяся к этому времени фундамен­тальная семинарская библиотека не пострадала ни в 1765, ни в 1774 году, и в распоряжении семинаристов и преподавателей были не только учебники, но и практически все книги, опубликованные в России в XVIII веке, а также большое количество западноевропейских книг, в основном, на латинском языке, в том числе и изданные еще в XVI веке. Среди них были 52 экземпляра Вульгаты (латинской Библии), сочинения Фомы Аквинского и других католических и протестантских богословов, труды по философии (Спиноза, Бэкон, Декарт, Лейбниц), естественным наукам (Ньютон, Коперник, Линней), полный набор классической латинской литературы (Апулей, Вергилий, Гораций и др.). Было довольно много книг на французском и немецком языках, но в семина­рии у них не было читателей: новые языки в русских духовных школах тогда не изучались.

 

[к оглавлению]

продолжение>>