Краткий обзор событий 1918 года в Казанской епархии

К середине 1917 года (т. е. практически к моменту Октябрьского переворота) в Казанской епархии насчитывалось 395 каменных и 399 деревянных православных церквей, 184 каменных и 235 деревянных часовен. Единоверческих храмов насчитывалось: 3 каменных и 4 деревянных; часовен: 2 каменных и 1 деревянная. Во всех этих церквях служило 4554 человека белого духовенства (т. е. священников, диаконов и псаломщиков)2. К 1918 году в 27 монастырях и монашеских общинах Казанской епархии проживало: 9 архимандритов, 6 игуменов, 11 игумений, 187 монахов и более тысячи шестисот монахинь3. Число же послушников и послушниц (белиц) достоверно подсчитать не представляется возможным, ввиду противоречивости сведений, приводимых в клировых ведомостях. Епархией, территориально совпадавшей с границами Казанской губернии и включавшей в свой состав три современные епархии (Казанскую, Чувашскую, Марийскую), управлял митрополит Казанский и Свияжский Иаков (Пятницкий), священно-архимандрит Седмиозерной пустыни, и два викария: епископ Чистопольский Анатолий (Грисюк), бывший еще и ректором Казанской Духовной Академии, и епископ Чебоксарский Борис (Шипулин), священноархимандрит Кизиче-ского монастыря. Епископ Амвросий (Гудко), бывший Са-рапульский и Елабужский викарий Вятской епархии, был только настоятелем первоклассного Свияжского Успенского мужского монастыря, являясь заштатным, а не викарным епископом. Все это сообщаем мы с тем, чтобы человек знающий и интересующийся мог бы сравнить то, что мы имеем, с тем, что мы потеряли.

Январь нового 1918 года, как известно, ознаменовался зверским убийством в Киеве митрополита Владимира, и это повлекло за собой новое обострение отношений между Церковью и государством. Казань не осталась в стороне от этих событий: 2 февраля ст. ст. 1918 года по примеру Петрограда и Москвы состоялся грандиозный крестный ход из всех казанских церквей и монастырей к Благовещенскому кафедральному собору, где прошло торжественное богослужение во главе с митрополитом Иаковом. После поминовения от безбожников убиенного митрополита Владимира, крестный ход, возглавляемый Высокопреосвященным Иаковом, проследовал на Иоанновскую площадь, где был отслужен молебен об умиротворении страны и об ограждении святых Божиих Церквей от посягательств безбожников, ведь причиной этого крестного хода послужило не только убийство митрополита Владимира, но и занятие красногвардейцами в Петрограде Александро-Невской лавры. В этот же день во всех храмах Казани было прочитано послание Святейшего Патриарха Тихона от 19 января ст. ст. 1918 года об анафематствовании творящих беззаконие и гонителей Церкви4. В субботу же 10 (23) февраля в академическом храме после ранней литургии состоялась особая панихида по убиенному митрополиту Киевскому и Галицкому Владимиру5.

Не прошло и двух недель после крестного хода, как постановлением Казанских Народных Комиссаров от 15 (28) февраля 1918 года Казанская Духовная Консистория, как губернское правительственное учреждение, была устранена, с изъятием из ее ведения значительной части дел6. Здание Духовной Консистории насильственным образом было захвачено, а работавшие там сотрудники по-ставлены перед свершившимся фактом. Когда на заседании членов Духовной Консистории, в составе: архимандрита Иоасафа, протоиереев Василия Кошурникова и Петра Рождественского, священников Николая Троицкого и В. Гурьева; было постановлено:

"... подчиняясь лишь насилию, свое дальнейшее дей-ствование по всем делам, касающимся Св. Православной Церкви,— продолжать. 2) В виду создавшегося ненормального положения в настоящее время Духовной Консистории, как органа Епархиального Управления, куда даже, по распоряжению Губернского Комиссара по внутренним делам, не доставляется в последнее время адресованная на имя Казанской Духовной Консистории корреспонденция.— переименовать "Казанскую Духовную Консисторию" в "Казанский Епархиальный Совет", применительно к проекту, выработанному Всероссийским Церковным Собором Православной Церкви..."7.

Позже в Казань был доставлен указ Патриарха Тихона и Св. Синода от 2 (15) марта, которым митрополиту Казанскому и Свияжскому Иакову поручалось:

"1) заявить Казанскому Губернскому Комиссару по внутренним делам протест по поводу произведенного захвата здания Казанской Духовной Консистории и насильственного прекращения в ней занятий, пояснив, что Духовная Консистория является учреждением церковным, которое и по отнятии у него предметов ведения и действования государственных, должна продолжать свои действия церковного порядка, признаваемые и декретом о свободе совести и отделении Церкви от Государства, и 2) в соответствии с циркулярным указом от 15 февраля-1 марта сего года № 1, незамедлительно оповестить о том приходские собрания и весь православный народ епархии для выражения протестов против произведенного посягательства на достояние и права Православной Церкви и учреждений духовенства и для принятия всех возможных мер к восстановлению нарушенных прав"8.

Однако, ни обращение к власти митрополита Иакова, ни петиции верующих разных сословий (от заводских рабочих до интеллигенции и даже людей титулованных) не склонили власть к изменению решения. Казанская Духовная Консистория прекратила свое существование и епархиальным органом стал Епархиальный Совет, составленный из тех пяти человек, что ранее входили в состав Духовной Консистории.

Вместе со старой эпохой уходили и ее представители, свидетели более чем полувековой истории Казанской Академии, известные церковные деятели. Как, в ночь с 24 на 25 февраля ст. ст. тихо скончался состоявший в отставке заслуженный ординарный профессор КДА, доктор богословия, последний из основателей Православного Братства святителя Гурия, церковный историк и краевед, единственный в Казани митрофорный протоиерей Евфимий Александрович Малов. Заупокойная литургия и чин отпевания состоялись 27 февраля/ 12 марта, в 9 часов утра в академическом Михаило-Архангельск ом храме. Со смертью о. Ев-фимия Малова завершилась славная история миссионерской деятельности, связанная с именами выдающихся просветителей Николая Ивановича Ильминского и Гордия Семеновича Саблукова9.

Помимо административных изменений 1918 год в жизни Казанской епархии был знаменателен еще и пробуждением массового сознания и активности как верующих, так и духовенства. Это проявилось в формировании множества церковных союзов и организаций, таких как: Православный Союз Казанской епархии, Союз Пастырей г. Казани и Казанской епархии, Союз диаконов и псаломщиков Казанской епархии, Братство Защиты Святой Православной Веры, Союз Православных Общин и др. Не стоит путать этот процесс с более поздними событиями, когда многие монастыри, вынуждаемые новым законодательством, регистрировались в качестве "общин", "братств", "сестричеств"; ибо если в первом случае образование союзов и общин имело целью содействие укреплению Православия и противостояние безбожию, в т. ч. и государственной политике по проведению в жизнь декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви (особенно в пункте, касающемся духовно-учебных заведений), то во втором случае преобразование в общины имело единственную цель — сохранить православную обитель.

Надо заметить, что декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви был воспринят с единодушным возмущением как духовенством, так и мирянами. И если в вопросе об отделении Церкви от государства у декрета находились немногочисленные сторонники даже среди духовенства (причем наиболее либерального, того, что позднее составит основу обновленческого раскола), то печальные последствия отделения школы от Церкви довольно ясно осознавались всеми.

Церковный Союз Казанской епархии в марте 1918 года соорганизовал родителей учащихся и представителей приходов на защиту школьного преподавания Закона Бо-жия. Декреты комиссара просвещения Казанской республики А. Максимова о запрещении молитв и преподавания Закона Божия в низших и средних учебных заведениях были опротестованы многочисленными собраниями прихожан в Богоявленском храме, родительских комитетов в актовом зале Университета, представителями приходов вместе с приглашенными депутатами Крестьянского Съезда в Воскресенском храме и т. п.10

11 марта ст. ст. к Максимову явилась депутация из представителей приходов г. Казани, Алафузовских фабрик и Порохового завода, всего в количестве около 200 человек, с категорическим требованием отмены декрета. Напуганный масштабами протеста, комиссар пообещал посодействовать отмене декрета, тем более, что отцы законоучители не оставляли своей школьной деятельности, а там, где излишне ретивая школьная администрация добивалась удаления священника, отмечалось резкое падение посещаемости уроков: родители не желали обучать своих детей в школах, где отсутствовало православное религиозное воспитание11. К тому же, в отличие от православных, мусульманам обучение детей было разрешено официально12.

Забегая вперед, заметим, что одним из первых решений советской власти после взятия Казани 10 сентября 1918 года был роспуск Учительского Союза и родительских комитетов:

"Казанский Учительский Союз, как организация политическая, связавшая свою судьбу с контрреволюционным предательским выступлением офицеров, буржуазии и отколовшейся от рабочего класса интеллигенции, упраздняется"13.

Постановление Совета Отделов по народному образованию Казанской губернии, за подписью того же А. Максимова, предписывало "главным руководителям" Учительского Союза и родительских комитетов немедленно явиться в Совет Отделов со всеми архивами своих организаций. И многие из активных в январе — августе 1918 года членов родительских комитетов в сентябре — ноябре того же года сгинули в подвалах чекистской "Набоковки". Однако, вернемся к событиям начала 18-го года. 15 января в Свияжске состоялся инспирированный местной властью суд над епископом Амвросием, настоятелем Успенского монастыря, где истцом и главным свидетелем обвинения был "иеродиакон" Феодосии, по совместительству еще и милиционер, только что выпущенный из тюрьмы, где находился за покушение на жизнь того, кто находился на скамье подсудимых! Небывалый суд этот, впрочем, закончился для епископа Амвросия благополучно, а "иеродиакон" вынужден был бежать от разгневанной толпы, собиравшейся в случае осуждения Владыки, силою отбить его у караула14.

Однако не только в Свияжском монастыре творились беспорядки. Знаком времени были нестроения и выступления против настоятелей, обращение к светской власти во многих иных обителях. Так, в Чебоксарском мужском монастыре часть братии, возглавляемая иеромонахом Панкра-тием и поддерживаемая местной властью, самовольно удалила от дел настоятеля обители, архимандрита Серафима — почтенного и почитаемого в народе старца, долгое время подвизавшегося в подвиге монашества на Афоне. Вместе с ним был удален и казначей монастыря иеромонах Варсо-нофий. Произведенное особой комиссией от Епархиального Совета следствие установило полную самочинность и беззаконность действий части братии, и за подобное насилие над настоятелем лишило виновных сана и монашества15. Характерно, что уже тогда у власти именно эти сомнительной репутации люди находили полное понимание и постоянную готовность помочь: было ли это в случае с иеродиаконом Феодосием или иеромонахом Панкратием, о далеко не монашеских "подвигах" которого взахлеб распространялась местная большевистская печать, со злорадством проводя идею, что таковы и все остальные "служители культа".

Но особо зловещим предзнаменованием грядущих тяжелых испытаний для Казанской Церкви и ее служителей стало дерзкое и страшное убийство в ночь на 8 апреля 1918 года скромного иерея Макарьевской церкви (что в Адмиралтейской слободе) о. Иоанна Петровича Богоявленского. От бессмысленности подобного насилия содрогнулась вся Казань. Епископ Камчатский Нестор писал 17 апреля 1918 г. из Казани Святейшему Патриарху Тихону: "8 апреля в Казани разбойники закололи священника Макарьевской церкви о. Иоанна Богоявленского, нанеся ему двадцать шесть ран в лицо и по всему телу, а брату его, полковнику, разрезали веки и сожгли глаза денатуратом". Была ли это кем-то спланированная акция или действительно беззащитного священника, пытавшегося защитить церковное имущество, убили "грабители", нам уже не узнать. Однако, сам факт возможности и безнаказанности подобного (ибо "грабители" не были пойманы) заставил многих задуматься над тем, как изменилась психология русского человека, как оказалось раздуваемо в нем социальным лозунгом и политической истерией пламенение самых низменных инстинктов, как анархическое "все дозволено, раз Бога нет" обратилось в пролитие крови, а после — в массовое беззаконие, гонение на Церковь, ужас гражданской междоусобицы.

А вот другой, поистине ужасающий в подробностях рассказ одного священника Спасского уезда Казанской губернии, описывающий те кошмарные издевательства, которые учинили над священником и его семьей вооруженные безбожники в светлые дни Святой Пасхи. Помещаем этот рассказ почти полностью, ибо он только и способен передать ту страшную атмосферу торжествующего насилия, тот ужас, который в скорбный час народного богоотступничества испытывали многие священники, видя, как богоотступничество порождает богоборчество:

"На второй день Св. Пасхи, ввиду того, что по селу ходило много нетрезвых людей, во избежание эксцессов со стороны нетрезвых, я решил закончить крестный ход с иконами ранее обыкновенного. В седьмом часу вечера, отслужив молебен в последнем доме, я объявил ико-ноносцам и певчим, что далее продолжать хода не будем и просил с иконами направиться прямо в храм. Вы-шедши из дома, икононосцы подверглись нападению со стороны двух вооруженных револьверами нетрезвых лиц из местных жителей. Эти люди, из которых один — член волостного совета, а другой — красногвардеец, намеревались со злым умыслом отнять иконы и разбить их. Подростки — мальчики и девочки, в руках которых были иконы, оберегая святыни, спаслись бегством. Но, однако, нападающие скоро оставили иконы и поспешили к нам в дом с револьверами в руках. Безуспешны были уговоры домохозяина; с непощадной руганью приступили к нам и без всякой причины стали наносить мне и псаломщику удары по голове и по устам, приставляя к нам револьверы, угрожая всех перестрелять. Бывшие с нами местный церковный староста и член церковно-приходского попечительского совета подверглись той же участи, что и мы с псаломщиком... Из-под ударов и смертной опасности со стороны вооруженных мне удалось высвободиться и последовать за иконами в храм. Вскоре в храм пришел и псаломщик, где мы и остались с ним, размышляя, если придется безвинно пострадать, то лучше в святом храме. Зная о происшедшем факте, мои домашние заперлись в квартире. Преследуя нас, спустя немного времени, нападающие стали стучаться в мою квартиру, требуя впустить их в дом. На вопрос домашних — для чего им нужен я,— ответили, что они пришли сюда с целью убить меня и мою жену. Видя, что со стороны нападающих угрожает опасность не только мне, но и моей жене, моя теща — вдова 56 лет предложила моей жене удалиться из комнаты, и она через открытое окно выбралась на волю и скрылась из дома. А между тем, нападающие грозно ломали двери, заявляя, что если их не впустят, они разнесут весь дом, перебьют все окна и все равно проникнут в квартиру и перестреляют всех в доме... Теща, желая обеспечить жизнь малолетних детей, впустила нападающих в комнату. Озверевшие вооруженные люди грозно требовали меня и мою жену. Теща со слезами и на коленях ползала пред ними, умоляя и упрашивая ради Великого Праздника и Воскресшего Христа сохранить жизнь малолеток, но нападающие не внимали слезным мольбам старухи, они продолжали требовать меня и мою жену: издевательски приставляли к вискам и груди беззащитной женщины свои револьверы с ужасными сквернословиями, угрожая немедленно покончить с нею, если она не укажет о месте нашего нахождения... Нападающие обыскали весь дом и убедились, что в доме, кроме одной старухи действительно из взрослых никого нет, заперли двери комнаты на крючок и оба зверски, гнусно опозорили мою тещу в такие св. дни Великого Праздника и в такие преклонные ее годы. Когда все покончили слуги темной силы, теща была почти в беспамятстве; эти люди, окончательно утратившие не только образ и подобие Божие, но и образ человеческий, угрожая своими револьверами, снова приступили к старухе и стали требовать денег. После долгих слезных упрашиваний и клятвенных заявлений, что не имеется никаких денег, озверевшие люди с ужасными сквернословиями направились к выходу и, грозя револьверами, заявляли, что рано или поздно они все равно убьют меня и мою жену...

Утром без отдыха, без пищи и питья, я, положившись на волю Божию, снова направился с иконами по домам прихожан прославлять Воскресшего Христа. Искать и найти защиту у светской власти я не могу, ибо вернулись первые времена христианства со всеми видами жестоких гонений, когда отрекшиеся от Бога гонители стремятся поглотить верных чад св. Православной Церкви совершенно безвинно. Лучшие члены общества также не в состоянии защитить от такого ужасного произвола и насилия. Эти люди и единомышленники их "в обществе во главе с местным учителем земской школы, тайно руководящим этой шайкой террористов, своими подобными выходками обезличили все население села, которое, опасаясь попасть под кару этих людей, против своей совести и убеждений изрекает свои приговоры на самых лучших, нравственных, религиозных людей населения, заключая их в тюрьмы, подвергая непосильной контрибуции и даже смертной казни совершенно произвольно. В феврале месяце сего года был убит от руки этих лиц один из лучших высоко религиозных и глубоко нравственных членов общества; за погребение этого мученика по христианскому обряду и я попал в число предназначенных ими к жертве лиц.

... Кроме вышеизложенного, население села N, находясь под давлением этих террористов, едва ли примет на себя содержание местного причта. Со времени издания декрета об отделении Церкви от государства, местный причт служит совершенно бесплатно, испытывая крайнюю материальную нужду. Общество, запуганное кучкою террористов-богоотступников, абсолютно не имеет голоса"16.

Мы описали положение приходского духовенства, но православным обителям жилось не лучше. Положение монастырей было просто удручающим, они были лишены практически всех земельных угодий, рыбных ловлей, доходных домов, процентных бумаг. Их обирали власти, их грабили и прибывающие с фронта дезертиры. Настоятель Ми-роносицкой пустыни игумен Сергий 4 июня 1918 года писал в Епархиальный Совет про события 1917/18 годов:

"... не долго продолжалось доброе отношение крестьян к монастырю, в Сентябре стали появляться в отпуска солдаты из армии и, распропагандированные большевизмом, хотели отнять первоначально лошадей, о. затем нашли для себя более выгодной другую доходную статью — стали отбирать в свою пользу прикладной мелкий скот, привозимый богомольцами осенью в большом числе, как то: телят, овей,, баранов, кур, гусей, уток и проч. живность...".

В декабре же 1917 года, "возбужденные разными пришельцами", они соорганизованно напали на монастырскую дачу в 11 верстах от обители и захватили 102 десятины леса. Весною крестьяне деревни Юшковой, Вараксинской волости, отобрали последнюю монастырскую землю, т. н. "Займище", из 147 десятин которой милостливо разрешив монастырю пользоваться только 33 десятинами.17

Самочинство в разграблении монастырей творилось страшное. Архимандрит Андроник, наместник Седмиозер-ной пустыни, сообщал, что 8 марта 1918 года Каймарский волостной комитет в лице крестьян Седмиозерной слободы реквизировал весь конный и рогатый скот монастыря. А на следующий день подворье святой обители в Казани было занято явочным порядком начальником милиции под помещение для красногвардейцев. Таким образом, братия монастыря в количестве 87 человек была лишена как возможности останавливаться в Казани (для закупки продовольствия и служебных дел), так и возможности добраться до нее18.

Эта же пустынь в ночь с 10 на 11 апреля ст. ст. подверглась нападению. Архимандрит Андроник писал об этом:

"... в 12 часов ночи в монастырские ворота стали стучать приехавшие неизвестные люди с тем, чтобы немедленно им открыли монастырские ворота для производства в монастыре обыска, будто бы скрывающихся в монастыре трех офицеров, каковых в монастыре никогда не было. Но пока караульщики будили администрацию монастыря и по распоряжению оной был произведен набат в колокола, на который немедленно собрался народ как Седмиозерной слободки, так и поселка Шигалей, при помощи которых пришлось узнать, что всех прибывших вооруженных людей было 27 человек, которым мопастырские ворота не открывались, они до набатного звона зашли в наш конный двор, разбудили рабочих и под револьверной угрозой заставили запрячь наших лошадей в повозки, в надежде, вероятно, собрать в монастыре все, что подвернется под руку и, уехав, скрыться. Однако, как только начался звон в колокола, грабители с конного двора скрылись... Всю эту благополучную защиту для монастыря мы приписываем заступничеству Смоленской Седмиозерной Божией Матери, на которую и впредь полагаем свою надежду и упование... Утром ранним,— сообщал далее престарелый наместник обители,— 11 апреля, мы все, братия монастыря, собравшись в храме, принесли Господу Богу и Пречистой Его Матери благодарственную молитву о избавлении монастыря и всех живущих в нем от бед и скорбей..."19

Игумен Серафим, настоятель Трех-Святительского крещено-татарского монастыря, в своих рапортах митрополиту Иакову повествовал о бесстыдном разбое, творимом совместно татарами и русскими (так уродливо воплощались в жизнь идеи Интернационала):

"1917 г. 2-го ноября я обращался дер. Мало-Некрасовскому старосте Александру Иванову Карпову, чтобы он участвовал в защите монастыря от погрома. Между тем, он, вместо защиты, начал сам таскать из монастыря монастырское движимое имущество. Смотря на него, все крестьяне... начали таскать каждый себе"20.

И далее приводится список украденных вещей на сумму в 141376 р. 10 коп. Зато 16 февраля монастырь грабили уже татары из деревни Старый Арыш21. И, наконец, о солидарном грабеже свидетельствует рапорт престарелого архимандрита, составленный 1 марта 1918 года:

"... 15 февраля с/г. во вверенный мне монастырь приехали четыре человека из соседней деревни Малого Некрасова и начали класть на лошадь движимое имущество, принадлежащее монастырю и монахам, но были замечены. Трое из них убежали, одного удалось задержать вместе с лошадью. Убежавшие же товарищи съездили в татарскую деревню Старый Арыш и попросили знакомых татар ехать с ними в монастырь. Из монастыря послали за милиционерами. Это было 16 февраля утром. На призыв русских татары согласились явиться в монастырь и приехали во главе с сельскими старостами деревень Малого Некрасова и Старых Арыш, среди них были солдаты с винтовками и ручными бомбами. Требовали освобождения задержанного, что и было исполнено, но не удовлетворяясь этим, начали громить: таскали из келий братии, а главным образом настоятеля. Присутствовавшие при этом милиционеры не могли противодействовать грабящим. Последние наносили побои монахам, грозили даже убийством, если они не удалятся из монастыря. Подобные наезды стали совершаться почти ежедневно, причем, высказывались угрозы, что всех перебьют, а постройки, с храмом включительно, будут сожжены. 20 февраля прибыл начальник участковой милиции, по донесению о случившемся, с двадцатью милиционерами, для отобрания разграбленного имущества, вследствие сильного сопротивления со стороны грабивших татар дер. Старых Арыш..."22.

Вообще отношение татар-мусульман к крещеным татарам было довольно жестким. Так, заведующая женской крещено-татарской Покровской общины Мамадышского уезда монахиня София в своем рапорте от 6 мая 1918 года сообщала, как татарами соседних деревень Каин-Илга были захвачены все покосы общины, а после "начались угрозы, что общину разгромят, вследствие чего 6 ноября ученицы двухклассной школы разъехались по домам и занятия прекратились. Ввиду угрожавшей опасности св. иконы и церковная утварь были... увезены в церковь села Ныртов, другое же монастырское имущество — в соседнюю русскую деревню Богдановку"23. Ожидание погрома продолжалось до середины ноября, когда стало относительно спокойно, и святые иконы с утварью были возвращены обратно. Однако с февраля 1918 года опять начались беды. Вначале, по требованию жителей деревни Каин Илга, было изъято у монастыря 200 пудов яровых семян овса, полбы и гречихи, затем опечатали весь хлеб, объявив, что норма хлеба оставляется только на священника, настоятельницу и казначею, понуждая остальных монахинь покинуть монастырь. Пришлось с большим трудом закупать хлеб на стороне. Местный Волостной Совет, лишив обитель выгона для скота, не разрешал при этом его и продавать. Впрочем, разрешение на продажу скотины могло быть получено, но с условием, что все вырученные деньги поступят в Совет! Благо, ближайшие русские деревни предоставили общине свои выгоны. Однако положение крещено-татарских общин и монастырей не переставало оставаться тяжелым: грабежи, угрозы и даже физическое насилие не прекращались24.

Вообще архив Епархиального Совета, хранящийся ныне в ЦГА РТ, изобилует печальными свидетельствами безудержного грабежа церковного и монастырского имущества. Настоятели Вершино-Сумской, Царевококшайской, Михаило-Архангельской, Троицкой Чебоксарской и Других обителей обращались к епархиальной власти, взывая о ходатайствах на предмет прекращения подобных грабежей, происходивших с явного попустительства местных властей.

Да и сами настоятели монастырей постоянно подвергались опасности внезапного ареста. Так было с епископом Амвросием, так было и с игуменом Варсонофием, настоятелем Раифской пустыни, который был арестован 27 апреля ст. ст. 1918 года за то, что, собрав 15 апреля представителей окрестных сел, договорился с ними о защите святой обители в случае нападения на нее беглых дезертиров или иных грабителей, из числа желающих поживиться за церковный счет. Игумена обвинили в контрреволюционности, заговоре против власти и потребовали его высылки из пределов Казанской губернии, но прибывшие из сел крестьяне, а также представители Церковного Союза и Православного Братства Защиты Православной Веры, добились того, что игумен Варсонофий был освобожден (до судебного разбирательства в Революционном Трибунале) и отпущен на поруки инспектору КДА архимандриту Гурию (Степанову) и доценту КДА иеромонаху Ионе25.

Однако вскоре в Раифе разыгралась трагедия, во многом определившая дальнейшую судьбу обители и монашествующих в ней иноков. Три чекиста (Копко, Лавринович, Несмелов) и четверо красноармейцев в поисках (по официальной версии) белогвардейского офицера, сына казанского священника Сердобольского, безрезультатно обыскав Свияжский Успенский монастырь (каковой посетили, предполагая, что только епископ Амвросий и мог укрыть "беглого офицера), прибыли ночью в Раифский монастырь. Поскольку они не имели никаких ордеров на обыск, а вели себя весьма вызывающе, монахи и приняли их за очередных "экспроприаторов" из числа дезертиров с фронта и вызвали, по договоренности, о которой уже говорилось, крестьян окрестных деревень. Прибывший народ остановить было невозможно, и начался самосуд, который оправдать нельзя, но понять можно. К тому же, это был, как явствует из всего сказанного, далеко не первый случай, когда в монастырь врывались неизвестные вооруженные люди (под предлогом поимки контрреволюционеров) и начинали грабить обитель. Так что случившееся было закономерно, и если бы этого не произошло в Раифе, это случилось бы где-нибудь в другом монастыре26.

Казанские духовно-учебные заведения также были поставлены в ужаснейшее положение. Члены академической корпорации и их семьи голодали, оставшись, практически, без средств к существованию и вынуждены были искать сторонние заработки. Здания Духовной Академии были заняты Псковским кадетским корпусом и военной мусульманской организацией, здание Духовной Семинарии — одним их квартирующихся в Казани полков, Епархиальное женское училище — госпиталем, а духовное училище — реквизировано матросами.

О Казанской Духовной Академии следует сказать особо. Это духовно-учебное заведение, давшее миру столько выдающихся умов, увы, не дожило до своего 80-летия, и ныне только академическое здание на Арском поле, да многообразное творческое наследие академической профессуры напоминает о былом величии высшей богословской школы.

21 сентября 1917 года КДА скромно праздновала свое 75-летие. Среди телеграмм и приветствий было поздравление и от собравшихся на Всероссийский Церковный Собор питомцев Казанской Академии и почетных ее членов. Приветствие это о 69 подписях, среди коих одних только архиерейских — 22, помимо прочих подписано такими выдающимися иерархами, как: митрополит Московский Тихон (будущий Патриарх), митрополит Киевский Владимир (будущий первосвященномученик Российский), архиепископ Новгородский Арсений, архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), митрополит Казанский Иаков (Пятницкий), епископ Волоколамский Феодор (Позднеев-ский), архиепископ Василий (Богоявленский) и др.27 Между тем, юбилейные торжества стали последним отрадным событием в истории Казанской Академии. Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви, частые реквизиции и беспардонный захват академических зданий, крайне тяжелое положение самой Церкви, не имевшей более возможности поддерживать на должном материальном уровне свои духовно-учебные заведения, наконец, явственная угроза существованию Академии, все это подвигло Совет КДА на обращение 14/27 марта 1918 года в Совет Казанского Университета с просьбой принять Академию в состав Университета в качестве Православного Богословского Института "со всеми ее зданиями, библиотеками, музеем и прочим имуществом" и с сохранением в своем внутреннем строе status quo ante"28.

Поскольку в Университете преподавали многие из профессоров Казанской Духовной Академии (например, ординарный профессор Н. Катанов, экстраординарный профессор М. Ершов и др.), то не было ничего удивительного в том, что университетский Совет с пониманием и сочувствием отнесся к этому предложению. Так, частное совещание членов историко-филологического факультета 7 апреля "решило вопрос о присоединении Академии in statu quo к университету в положительном смысле"29.

28/15 марта 1918 года Совет КДА отправил обращение в Св. Синод, объясняя предпринимаемые меры и испрашивая благословение на возможное присоединение к Университету. И Синод подобное благословение дал. Однако события августа-сентября 1918 года и последовавшее за этим "победоносное шествие" большевистской идеологии, сопровождаемое карательными акциями ЧК и усилением позиций государственного атеизма, сделали невозможными всякие дальнейшие попытки по реанимации Академии, которая, впрочем, в чрезвычайно преобразованном виде просуществовала вплоть до 1923 года.

Отдельную статью можно было бы посвятить заметкам и публикациям кощунственного характера, которые появлялись в революционной прессе, имея главной своей целью опорочить духовенство и Церковь в глазах верующих. Вообще, духовенству постоянно приходилось сталкиваться с дерзкими и кощунственными действиями по отношению к основам веры и церковным святыням. И в этом противостоянии веры и безверия все равно побеждала вера, ибо, как справедливо свидетельствовал апостол Павел: "Бог поругаем не бывает". До нас дошло немало свидетельств вразумления безбожных хулителей веры Христовой и поражения таковых знамениями праведного гнева в предостережение всем слабым и колеблющимся".

Один из священников Козьмодемьянского уезда Казанской губернии явился в Епархиальный Совет вместе с Двумя прихожанами и сообщил о следующем: в местный приходской храм зашли два солдата, возвратившиеся с фронта, и в то время, как один из них, остановившись перед находившимся в храме Распятием, совершил крестное знамение и хотел приложиться к нему, другой стал останавливать его и смеяться, дерзнув даже произнести откровенное богохульство: "Зачем ты болтаешь руками пред Крестом? Разве это нужно Распятому товарищу? Дадим Ему лучше покурить". Несчастный не замечал, что его богохульство напоминает хулу одного из распятых со Христом разбойников и поведение воинов, которые, напоивши уксусом губку и наложивши на трость, поднесли к устам Его (Ин. 19, 29). Но что же случилось далее? Вечером того же дня несчастный богохульник почувствовал себя смертельно больным и немедленно послал за священником, к которому и обратился со следующими словами: "Я совершил тяжкий грех, произнес кощунство и теперь умираю. Помолитесь за меня, если только можно молиться за богохульников", и в тот же день отдал Богу душу30.

В другом селе Казанской епархии возвратившийся с фронта солдат стал возбуждать среди своих односельчан вражду и ненависть к храму Божию и духовенству, повторяя обычную клевету на духовенство, будто бы оно выдумало веру, храмы и обряды только из своекорыстных расчетов, и что ни храмы, ни духовенство поддерживать не следует, так как они совсем не нужны народу. Возвратившись домой с собрания своих односельчан, он к ужасу своему узнал, что в то самое время, когда он "обличал" духовенство и Церковь, неожиданно скончалась его собственная мать, и ему самому пришлось в тот же день обратиться с просьбой о погребении ее к священнику, нужду в котором он только что отрицал с такой убежденностью31.

Третий, не менее поразительный случай, имел место в Казани. Здесь на многолюдном собрании рабочих одного из заводов, один из присутствовавших стал говорить о том, что в церквях находится много дорогих и ненужных украшений, золотых и серебряных риз, которые следовало бы содрать с икон и обратить в собственность государства и народа. Но в тот же день вечером, когда этот рабочий, став на рабочее место, стал поправлять ремень на одном из колес машины, у него оторвало руку, а когда хотел поправить ремень оставшеюся у него здоровою рукою, у него оторвало и ее. Пострадавший немедленно был отправлен в больницу, и здесь раскаялся в своем кощунстве, признавая, что случившееся с ним несчастье было наказанием за грех32.

Надо сказать, что К июню 1918 года наступление на Церковь в значительной мере сдерживалось мощным противлением верующих масс, что особенно было заметно в деревнях, где все декреты об отделении школы от Церкви, выделении бракоразводных дел из церковного ведения и т. п. — игнорировались, а подчас встречали и жесткий отпор. Православные чуваши (вообще известные своей ревностной верой) в Козьмодемьянском уезде не останавливались даже перед применением физической силы. Так, многие солдаты-дезертиры, развращенные на фронте агитацией против Церкви и посмевшие (по своему возвращению в деревню) агитировать и сельчан, были часто побиваемы народом, которому уже надоела хула на святое. Было даже несколько смертельных исходов после такого "вразумления" безбожников. Это, впрочем, имело место без всякого участия духовенства, как, например, в селе Юнге-Яд-рине, где даже и священника не было уже около года33.

А вот другой Пример. На собрании духовенства в г. Козьмодемьянске 5 февраля было постановлено выразить протест против декрета устройством крестных ходов. Совет солдатских депутатов, узнав об этом, заявил городскому духовенству, что ход будет расстрелян. Однако духовенство проигнорировало эти угрозы и ход состоялся при громадном стечении мирян, охранявших своих пастырей. Во многих селениях Козьмодемьянского уезда были отслужены молебны об обращении заблудших. Вообще, это было удивительное время всеобщего воодушевления и подъема религиозности. Прежние распри отступали перед общей бедой. Так, в селе Малая Юнга на собрании духовенства и мирян пришли старообрядцы, которые, в виду отнятия у духовенства жалования, изъявили желание помочь православным братьям содержать свой причт и сообща стоять за Церковь. Так же ивс. Покровском православные и старообрядцы вместе, объединенными усилиями, восстали против декрета и с большим участием стали относиться к духовенству (прежде нередко ими же ругаемому), приглашая его на каждый сельский сход для совещания по всем сельским делам34.Духовенство, действительно, становилось вождем своего народа, как это было во времена первохристи-ан и в годы многочисленных российских смут.

Так, все православные и старообрядцы с одобрением относились к тому, что в церквях не поминалось правительство (любопытно, что и сама власть в Казани указывала тогда и вплоть до 1920 года, что не нуждается в церковном поминовении). Зато имя Патриарха Тихона было у всех на устах. Святейший уже тогда осознавался всеми, как продолжатель дела св. Патр. Ермогена, добровольно возложивший на себя в эту тяжелую годину крест духовного окорм -ления Русской Православной Церкви. Потому-то, когда в Троицком посаде Казанской епархии один флотский солдат стал было проводить идею, что не следует в церкви поминать контрреволюционеров патриарха Тихона и митрополита Иакова, посадцы столь "недружелюбно посмотрели на него', что тот, оставив всякую агитацию, почел за лучшее скрыться. В том же посаде против преподавания Закона Божия особенно восставал инспектор местного начального училища Троицкий. Однако, когда народ заявил, что при отмене Закона Божия не допустит на занятия своих детей, а затем и вообще предложил, а не лучше ли изгнать самого смутьяна, а Закон Божий оставить, Троицкий поспешил заявить, что требованию народа подчиняется35.

Между прочим, в середине июня 1918 года Братство Защиты Святой Православной Веры и Церковный Союз Казанской епархии, по инициативе о. Николая Троицкого, отправили делегацию в Москву к Святейшему Патриарху с сыновним приветствием от православной Казани с изложением положения дел в Казанской епархии36. В делегацию вошли представители от трех казанских заводов: Порохового, Алафузовского и братьев Крестовниковых. В обращении к Патриарху содержалась еще и просьба благословить делегацию (и в ее лице всю Казанскую Церковь) иконою св. Ермогена — великого казанского земляка,— освященною на его святых мощах и вложить частицу мощей в эту икону.

В связи с административно-государственными изменениями и необходимостью решить множество неотложных проблем, было проведено Епархиальное Собрание37, которое должно было заменить собой Епархиальные съезды и которое открылось 14 июня ст. ст. в здании женского Окружного Училища. 155 делегатов Под председательством епископа Бориса, рассмотрев в 5 комиссиях более 22 вопросов, завершило свою работу 22 июня благодарственным молебном Богу. В Епархиальный Совет на штатные должности были избраны священник А. В. Лебедев, протоиерей Павел Русримский, священник В. П. Гурьев, а от мирян присяжные поверенные Н. И. Миролюбов и А. П. Эрахтин.

Среди событий, происходивших на Собрании, следует особо отметить доклад Миролюбова и Эрахтина об их поездке в составе делегации в Москву для представления Святейшему Патриарху, а также для заявления Совету Народных Комиссаров о незакономерных действиях комиссара по просвещению г. Казани в вопросе о преподавании Закона Божия в школах.

"Казанская делегация была у Святейшего Патриарха два раза: первый раз на приеме в епархиальном доме. Аудиенция состояла в прочтении делегацией адреса38, в целом ряде речей, взаимной беседе. Святейший Патриарх поблагодарил делегацию за выраженные в адресе мысли и чувства... Отвечая на каждое приветствие от прихожан, от родительских комитетов, от рабочих и крестьян, Святейший Патриарх выразил пожелание, чтобы прихожане принимали в Церкви более активное участие и в единении с духовенством устрояли приходскую жизнь, и находил полезным, чтобы твердое намерение родительских комитетов отстоять преподавание Закона Божия в школах и религиозное рвение рабочих и крестьян доводилось как можно чаще до сведения народных комиссаров, которые должны знать подлинный голос православного народа. На выраженное одним из прихожан желание пожертвовать жизнью для защиты Православной веры и родины, Святейший Патриарх кротко и тихо заметил, что он никогда не сомневался в готовности русского человека красиво умереть, но,— прибавил Святейший Патриарх,— в настоящее время жизнь предъявляет к нам и другое необходимое требование: "не только красиво умирать, но умело и красиво, по Божьи жить и действовать".

Второй раз делегация была принята Св. Патриархом в его покоях. В этот раз Св. Патриарх, расспросив делегатов о предстоящем Казанском Епархиальном Собрании, поделился своими впечатлениями, вынесенными из его поездки в Петроград и Кронштадт, и в заключение беседы просил передать православному населению Казанской епархии свой отчий привет и патриаршее благословение, при чем вручил делегации икону Св. Ермогена с частицею мощей для передачи в благословение Казанской Церкви.

Общее впечатление, которое вынесла делегация из своего посещения Патриарха, было, по заявлению А. П. Эрахтина, самым отрадным и глубоким. Делегация встретила в лице Св. Патриарха человека большого ума, редкой сердечности и простоты в обращении. Делегация воочию убедилась, что Св. Патриарх является в настоящее время единственным духовным центром, к которому тяготеют и около которого постепенно объединяются все русские силы, в которых еще не погасла искра любви к Церкви и родине. Являясь единственным вождем русского народа, Св. Патриарх глубоко скорбит по поводу переживаемого момента, хорошо осознает всю опасность его настоящего положения, однако, он полон веры в лучшее будущее России. Пробуждающееся национальное и религиозное самосознание православных людей, по глубокому убеждению Патриарха, возродят нашу родину и выведут ее на светлый путь, на котором она вновь обретет свое былое величие и силу. Ободренная и успокоенная этой верой, делегация просила Св. Патриарха побывать в Казани, но, к сожалению, переживаемый момент и близость возобновления заседаний Церковного Собора не позволяют ему привести в исполнение это обещание в ближайшем будущем.39

Делегация не без труда добилась и приема у управляющего делами Совета Народных Комиссаров, в самой категорической форме заявив:

"... православное население г.Казани требует свободного преподавания Закона Божия в православных русских школах и глубоко возмущено теми препятствиями, которые воздвигает на этом пути местная советская власть, тем более, что та же власть официально признала за мусульманскими учебными заведениями право на свободное преподавание их Закона веры. Члены делегации — представители рабочих и крестьян — ясно и определенно заявили, что они не признают русской школы без обязательного преподавания Закона Божия, что они в такую школу посылать детей своих не будут, что все посягательства на церковное достояние, вызывают в православном народе искреннее и глубокое возмущение..."40.

Выслушав сей доклад, Собрание пропело Святейшему Патриарху "многая лета" и решило совершить торжественный молебен перед иконой св. Ермогена, что и было сделано: 19 июня дар Патриарха был перенесен торжественным крестным ходом всего состава делегатов Епархиального Собрания из Воскресенского храма в церковь женского училища духовного ведомства, где и был отслужен молебен.

20 июня Собрание слушало доклад Кузнецова о посещении особой делегацией комиссара по внутренним делам Мохова с ходатайством о возвращении отнятых зданий духовно-учебных заведений и освобождения из-под ареста священника Потоцкого, за несколько дней до того предложившего на Собрании организовать особую комиссию по защите прав арестовываемого духовенства. Комиссар обещал освободить о. Потоцкого, а по поводу занятия указанных зданий отослал делегатов к комиссару по просвещению Максимову, который, в свою очередь, уведомил, что распоряжение об освобождении учебных корпусов военными частями уже отдано. Успокоенная делегация вернулась на Собрание и доложила обнадеживающие результаты своего посещения комиссаров. Однако последствия оказались совершенно противоположными ожидаемым: 21 июня в 4 часа дня в Окружное женское училище, где заседало Собрание, явилось семь вооруженных матросов, которые, предъявив ордер (!), произвели обыск и опечатали некоторые помещения41.

В тот же день Собрание почтило память зверски убитого в марте 1918 года священника Адмиралтейской слободы о. Иоанна Богоявленского. Собравшиеся единодушно пропели убиенному собрату "вечную память", ибо, действительно, в памяти большинства из них навсегда запечатлелся образ этого добродушного, нищелюбивого и странноприимного пастыря, который первым в истории Казанской епархии XX века стяжал мученический венец.

Да, это было другое время, и это были другие люди. Вдумайтесь только, кто был избран от мирян в состав Совета Кафедрального собора: профессор КДА А. А. Царев-ский, А. П. Ге, И. Д. Иванов, а кандидатами: князь Кра-поткин, А. Н. Боратынский (спустя несколько месяцев расстрелянный большевиками за якобы "контрреволюционность"), А. А. Хохряков42. Известны ли сегодня примеры, когда представители современной нам интеллигенции вошли бы в приходской церковный совет (хотя бы и кафедрального собора?), и не "вошли" даже, но были бы "избраны" из числа других не менее достойных представителей своего сословия? Едва ли...

1, 2