Глава IV. Русская Церковь при местоблюстителе Патриархе престола митрополите Петре и заместителе местоблюстителя митрополите Сергии (1925–1936)

* * *

1929–1931-й — годы принудительной коллективизации и массового раскулачивания, иными словами ограбления состоятельных крестьян и репрессий против них, вошли в историю как время "великого перелома", по словам А. И. Солженицына, перелома хребта русского народа. Эти годы по свирепости гонений на православную Церковь сравнимы разве что с кровавыми событиями 1922-го, а по масштабам далеко превзошли их.

В феврале 1929 г. секретарь ЦК ВКП(б) Л. М. Каганович разослал по стране директивное письмо под названием "О мерах по усилению антирелигиозной работы". В этой директиве "партийцы, комсомольцы, члены профсоюзов и других советских организаций" подвергались разносу за недостаточную ретивость в "процессе изживания религиозности". Духовенство объявлялось Л. М. Кагановичем политическим противником ВКП(б), выполняющим задание по мобилизации всех "реакционных и малограмотных элементов" для "контрнаступления на мероприятия советской власти и компартии". Вождь отдает четкие приказы учреждениям, которые призваны были к просвещению темных масс: Главлиту оказывать поддержку издательской работе ЦС СВБ и местных "Союзов безбожников" и решительно бороться с тенденцией религиозных издательств к массовому распространению своей литературы и изданию мистических произведений. НКВД и ОГПУ не допускать никоим образом нарушения советского законодательства религиозными объединениями. Школы, суды, регистрация гражданских актов должны быть полностью изъяты из рук духовенства282.

8 апреля 1929 г. президиум ВЦИК принял постановление "О религиозных объединениях", по которому религиозным общинам дозволялось лишь "отправление культов" в стенах "молитвенных домов", просветительская и благотворительная деятельность категорически воспрещалась. Духовенство устранялось от участия в хозяйственных и финансовых делах так называемых двадцаток. Частное обучение религии, дозволенное декретом 1918 г. "Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви", теперь могло существовать лишь как право родителей обучать религии своих детей. На этом же заседании президиум ВЦИК образовал "Постоянную комиссию по вопросам культов" под председательством П. Г. Смидовича для административного надзора за религиозными общинами; в состав комиссии введены были представители таких народно-воспитательных учреждений, как Наркомпрос, ВЦСПС, НКВД, Наркомюст, ОГПУ. XIV Всероссийский Съезд Советов изменил 4 статью Конституции, в новой редакции говорилось о "свободе религиозного исповедания и антирелигиозной пропаганды". НКВД в инструктивном циркуляре председателям исполкомов всех ступеней строго предписывал уделить серьезное внимание надзору за деятельностью религиозных объединений, "зачастую сращивающихся с контрреволюционными элементами и использующих в этих целях свое влияние на известные прослойки трудящихся"283.

От слов к делу тогда переходили незамедлительно. Как вспоминает профессор А. И. Козаржевский, "на Пасху в церкви посылались хулиганы, которые свистели, ругались... подвозили усилительные установки и громом вульгарной музыки старались заглушить церковное пение. Китайцы из коммунистического университета народов Востока врывались в храм Христа Спасителя, тушили лампады и свечи. Для борьбы с религиозными предрассудками в стране вводилась 5-дневная рабочая неделя со скользящим выходным днем. Началось массовое закрытие церквей.

На 1 января 1928 г. Русская Православная Церковь имела на территории РСФСР 28 560 приходов (вместе с обновленческими, григорианскими и самосвятскими приходами в нашей стране оставалось тогда еще около 39 тыс. общин — примерно 2/3 от дореволюционного их числа). В 1928 г. в РСФСР закрыли 354 церкви, а в 1929-м — уже 1119, из которых 322 были разрушены. В Москве до 1917 г. было около 500, а в нынешних границах города — около 700 храмов, а к 1 января 1930 г. осталось только 224 церкви, еще через два года в столице в ведении Московской Патриархии находилось 87 приходов. В Рязанской епархии закрыто было в 1929 г. 192 прихода; в Орле в 1930 г. не осталось ни одного православного храма. Закрытые храмы приспосабливались под производственные цехи, под склады, под квартиры и клубы, а монастыри — под тюрьмы и колонии.

По всей России шла война с колокольным звоном. Колокола сбрасывали под тем предлогом, что они мешают слушать радио и оскорбляют религиозные чувства нехристиан. Колокольный звон запрещался постановлением местных властей в Ярославле, Пскове, Тамбове, Чернигове. В начале 30-х гг. был снят и перелит самый большой в России 67-тонный колокол Троице-Сергиевой лавры. Запрещен был колокольный звон и в Москве. По словам А. И. Козаржевского "Воробьевы горы находились за официальной границей города и до повсеместного запрета звона москвичи ездили туда послушать незатейливый благовест скромной Троицкой церкви. Одно время были запрещены рождественские елки. Приходилось всеми правдами и неправдами добывать деревце, украшать, завесив окна плотными шторами, чтобы сознательные соседи (порвавших с религией называли "разобравшимися") не видели"284.

Иконы уничтожались тысячами; в газетах часто появлялись сообщения о том, как то в одной, то в другой деревне их сжигали целыми телегами. Рвали и сжигали богослужебные книги, при разгроме монастырей гибли рукописные книги, хранившиеся в библиотеках, переплавлялась драгоценная церковная утварь. Народ в большинстве своем оставался еще верующим и православным, и не многих удавалось вовлечь в святотатственные преступления, но остановить святотатцев, удержать от кощунственных злодеяний, защитить святыни было некому. Не только физически, но и духовно народ был раздавлен. В стране вводились продовольственные карточки, но "служителям культа" эти карточки не полагались, они могли жить только на подаяние. Советский режим беспощадно мстил даже детям. О трагической участи детей духовенства вспоминал артист Евгений Лебедев, сын священника: "Вглухом приволжском городке Балаково отец служил в церкви Иоанна Богослова, и сколько же мне, братишке, сестрам за это доставалось, особенно в школе. Только и слышишь бывало: "Эй, ты, поп, попенок, кутейник!" Учиться нам, "кутейникам", позволялось лишь до четвертого класса, и с каждым годом издевательства сверстников становились все мучительней. Да еще "умная" учительница вносила свою лепту: "Ну что, "лишенец", опять ходил в церковь? Опять слушал этот опиум для народа? Ступай к отцу и скажи, что он — длинноволосый дурак!" Что такое "лишенец", я еще не понимал, что такое "опиум", не знал, но ноги все равно становились ватными. А сколь тяжело было отцу"285.

В 1929–1931 гг. арестам, ссылкам, тюремному заключению подвергались тысячи священнослужителей. Первый удар нанесли по отделившимся от Патриархии после издания "Декларации" 1927 г. Были арестованы и сосланы митрополит Иосиф (Петровых), епископы Димитрий (Любимов), Алексий (Буй), архиепископ Серафим (Самойлович), епископы Виктор (Островидов) и Дамаскин (Цедрик). В 1930 г. отделившимся от Патриархии иосифлянам в Ленинграде принадлежали соборы Воскресения на Крови, святителя Николая и Владимирский. После закрытия этих церквей последний иосифлянский храм Тихвинской иконы Божией Матери продержался до 1936 г. В Москве "непоминающие" удерживали за собой до 1931 г. храмы святителя Николая на Маросейке и святых мучеников Кира и Иоанна, где постоянно служил отец Серафим (Битюгов). Большая часть иосифлян и других непоминающих клириков в 30-х гг. ушла в катакомбы, совершала богослужения, исполняла требы тайно. Престолы с антиминсами устраивали в частных домах, доступ в которые был открыт только хорошо известным, доверенным лицам. Очаги нелегальной Церкви стали появляться в местах ссылок — в Сибири, на Урале, в Казахстане, а также на Северном Кавказе. Воронежская и Тамбовская епархии оказались опорой для группировки так называемых "буевцев" — сторонников епископа Алексия (Буя). 6 июля 1931 г. в Москве расстреляли епископа Максима (Жижиленко). Еще в 1929 г. в Ленинграде арестованы были все видные священники-иосифляне: протоиереи Василий Верюжский, Феодор Андреев, Иоанн Никитин, Сергий Тихомиров, священник Николай Прозоров, монахиня мать Кира. В феврале 1931 г. по сфабрикованному делу о нелегальной отправке регалий Преображенского полка в Копенгаген и передаче их императрице Марии Феодоровне были расстреляны настоятель Преображенского собора митрофорный протоиерей Михаил Тихомиров, генерал Казакевич, церковный писатель Поселянин и другие лица. По делу о нелегальном вывозе из СССР женщины из аристократической фамилии расстрелян был ее духовный отец протоиерей Михаил Чельцов, приговоренный в 1922 г. вместе с митрополитом Вениамином (Казанским) к смертной казни, но тогда помилованный.

Большой потерей для Церкви явилась кончина архиепископа Илариона (Троицкого), последовавшая 28 декабря 1929 г. Это был ревностный поборник восстановления патриаршества, неутомимый борец с обновленчеством, ревнитель церковного единства и выдающийся богослов. Его мирское имя — Владимир Алексеевич Троицкий. Родился он в 1886 г. По окончании Московской Духовной Академии защитил магистерскую диссертацию "Очерки по истории догмата Церкви"; приняв постриг, стал профессором и инспектором академии. В 1920 г. был рукоположен в сан епископа Верейского. Когда вспыхнул обновленческий раскол, епископ Иларион стал ближайшим помощником Патриарха в борьбе против смуты. Оказавшись в ссылке на Соловках, он говорил, что "это замечательная школа нестяжания, кротости, смирения, воздержания, терпения, трудолюбия". В лагере его любили все, он мог часами говорить с отпетым уголовником, и тот слушал, проникаясь особым уважением к нему. Под его началом на Соловках работала артель рыболовов. По воспоминаниям одного из соузников, "артель Троицкого" была и настоящей духовной школой. Архиепископ Иларион терпеть не мог лицемерия, притворства, елейности, самомнения. Однажды в разговоре с вновь прибывшим на Соловки иноком он спросил: "За что же вас арестовали?" "Да служил молебен у себя на дому, когда монастыри закрыли, собирался народ, и даже бывали исцеления".— "Ах вот как, даже исцеления бывали... Сколько же вам дали Соловков?" — "3 года".— "Ну это мало, за исцеления надо бы дать больше".

Архиепископ Иларион, ободряя другого юношу, Олега Волкова, оказавшегося тоже на Соловках, говорил, что надо верить, что Церковь устоит. "Без этой веры жить нельзя. Без Христа люди пожрут друг друга. Это понимал даже Вольтер. Пусть сохранятся лишь крошечные, еле светящиеся огоньки, "когда-нибудь от них все пойдет вновь"286. Именно эти слова привел в своей книге "Погружение во тьму" известный писатель Олег Волков, тридцать лет скитавшийся по лагерям и ссылкам, когда рассказывал о встрече с архиепископом Иларионом в те страшные годы.

Когда весть о разделении в церковном народе дошла до Соловецкого концлагеря, архиепископ Иларион решительно встал на сторону митрополита Сергия и писал на волю, что всем отделяющимся он не сочувствует, считает их дело совершенно неосновательным, вздорным и крайне вредным. "Не напрасно правила 13–15 Двукратного Собора определяют черту, после которой отделение даже похвально, а до этой черты отделение есть церковное преступление. А по условиям текущего момента преступление весьма тяжкое. То или другое административное распоряжение, хотя и явно ошибочное, вовсе не есть "casus belli"*. Точно так же и все касающееся внешнего права Церкви (т. е. касающееся отношения к государственной политике и под.) никогда не должно быть предметом раздора. Я ровно ничего не вижу в действиях митр. Сергия и Синода его, чтобы превосходило меру снисхождения или терпения. Ну а возьмите деятельность хотя бы Синода с 1721 по 1917 г. Там, пожалуй, было больше сомнительного, и, однако, ведь не отделялись. А теперь будто смысл потеряли, удивительно, ничему не научились в последние годы, а пора бы, давно пора бы... Ухищрения беса весьма разнообразны. А главное есть tertius gaudens**, и ему-то все будто подрядились доставлять всякое утешение"287.

В другом письме на волю, вполне понятном только посвященным в суть церковных разногласий, он дает характеристику и самому митрополиту Иосифу (Петровых), называя его Осипом, чтобы не привлечь внимания цензора: "Осиповы письма уж очень не понравились. Будто и не он пишет вовсе. У него будто злоба какая. И самый главный грех тот, что его на другую должность перевели. Значит, и отступник. Это глупость. Что и других переводят, так что ж делать, поневоле делают, как жить им дома нельзя. Допрежде по каким пустякам должность меняли, и еще рады были, а теперь заскандалили. А теперь для пользы дела, не по интересу какому. Лучше дома жить, это что говорить, да от кого это зависит. С ним ничего не поделаешь, хоть об стенку лбом бейся, все то же будет. Значит, ругаются по пустякам и зря, вред себе и другим делают"288.

В 1929 г. закачивался его очередной трехлетний срок заключения, и после нового рассмотрения дела вынесли постановление о ссылке в Казахстан на вечное поселение. Путь изгнанника лежал через Питер. Дорогой он заболел сыпным тифом и оказался в тюремной больнице, где его принудительно обрили. Архиепископ Иларион написал Ленинградскому митрополиту Серафиму (Чичагову), и тот отечески заботился о нем, присылал ему передачи. Но состояние больного становилось с каждым днем все тяжелее, температура доходила до 41° , и он просил митрополита Серафима прислать клюквенного морса. Но когда посылка с морсом пришла, митрополита Серафима известили, что владыка в бреду. В агонии он часто повторял: "Вот теперь я совсем свободен, никто меня не возьмет", а в 4 часа скончался. Митрополит Серафим испросил у тюремщиков останки почившего исповедника и сам, в сослужении двух архиереев и ленинградского духовенства, отпел его в храме Новодевичьего монастыря, на окраине города у Московской заставы. На могиле поставили белый крест с надписью: "Архиепископ Иларион Троицкий".

В 1930 г. арестовали протоиерея Димитрия Боголюбова, в прошлом миссионера Петроградской епархии, после освобождения из-под ареста Патриарха Тихона в 1923 г. ставшего одним из его ближайших помощников по управлению Московской епархией. Рассказывая потом о своем пребывании в тюрьме на Лубянке, он вспоминал: "Во время одной из ночных бесед... следователь вдруг спрашивает меня: "Не хотите ли у нас послужить?" А я притворился дурачком и спрашиваю: "А что, разве у вас здесь есть храм?" На другой день меня переправили в Бутырку и дали 10 лет"289.

Гонения на христиан в России вызвали ужас во всем мире. Их осудил архиепископ Кентерберийский, который в начале Великого поста организовал в Великобритании моления о страждущей Русской Церкви, пригласив на них из Парижа митрополита Евлогия (Георгиевского). 2 февраля 1930 г. с призывом к молитве за гонимую Русскую Церковь выступил папа Пий XI. "Мы испытываем глубочайшее волнение при мысли об осужденных и святотатственных преступлениях,— говорится в его послании,— которые умножаются и усиливаются с каждым днем и которые направлены как против Церкви Божией, так и против душ многочисленного населения России, дорогого нашему сердцу, хотя бы уже из-за величия его страданий"290.

Настроения христианской общественности, заявления видных церковных деятелей влияли на позиции правительств западных стран. Советское правительство страшилось тотальной изоляции. Тогда власти заставили Заместителя Местоблюстителя дать два интервью, в которых он вынужден был отрицать факт гонений на Церковь в СССР. Первое состоялось 15 февраля 1930 г. для корреспондентов советских газет и подписано было митрополитом Сергием и членами Временного Патриаршего Синода архиепископами Алексием (Симанским) и Филиппом (Гумилевским) и епископом Питиримом (Крыловым). Действительно, говорили они, некоторые церкви закрываются, но не по инициативе властей, а по желанию населения, а в иных случаях даже по постановлению самих верующих. Безбожники в СССР организованы в частное общество, и поэтому их требования о закрытии церквей правительственные органы отнюдь не считают для себя обязательными. Репрессии, осуществляемые советским правительством в отношении верующих и священнослужителей, применяются к ним не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам, за разные противоправительственные деяния. Несчастье Церкви в том, что она в прошлом слишком срослась с монархическим строем, поэтому церковные круги "долгое время вели себя как открытые враги соввласти (при Колчаке, при Деникине и пр.). Лучшие умы Церкви, как, например, Патриарх Тихон, поняли это и старались исправить создавшееся положение, рекомендуя своим последователям не идти против воли народа и быть лояльными к советскому правительству". Сведения о жестокостях, творимых по отношению к священнослужителям, помещенные в заграничной прессе — "сплошной вымысел, клевета, совершенно недостойная серьезных людей"291. В связи с обращением папы в защиту гонимой Русской Церкви сделано было заявление: "Мы считаем излишним и ненужным это выступление папы Римского, в котором мы, православные, совершенно не нуждаемся. Мы сами можем защищать нашу Православную Церковь. У папы есть давнишняя мечта окатоличить нашу Церковь, которая, будучи всегда твердой в своих отношениях к католицизму, как к ложному учению, никогда не может связать себя с ним какими-то ни было отношениями"; по поводу выступления архиепископа Кентерберийского сказано было, что "оно грешит той же неправдой насчет якобы преследований в СССР религиозных убеждений, как и выступление Римского папы... пахнет подталкиванием паствы на новую интервенцию, от которой так много пострадала Россия".

18 февраля митрополит Сергий дал интервью иностранным журналистам, в котором вновь заявил, что "в Советском Союзе никогда не было и в настоящее время не происходит каких-либо религиозных преследований". Заместитель Местоблюстителя привел и некоторые статистические данные: в стране существует 30 000 приходов и 163 архиерея, "находящихся в каноническом подчинении Патриархии, не считая епископов, пребывающих на покое и находящихся в молитвенном общении с Патриархией"292. Обстановку, в которой происходили эти интервью, описывает митрополит Евлогий (Георгиевский): "Оказывается, что текст большевики дали митрополиту Сергию за неделю до интервью, а потом держали его в изоляции. Перед ним стояла дилемма: сказать журналистам, что гонения на Церковь есть,— это значит, что все тихоновские епископы будут арестованы, т. е. вся церковная организация погибнет; сказать гонений нет — себя обречь на позор лжеца... Митрополит Сергий избрал второе. Его упрекали в недостатке веры в несокрушимость Церкви. Ложью Церковь все равно не спасти. Но что было бы, если бы Русская Церковь осталась без епископов, священников, без таинств,— этого и не представить"293.

На следующий день после интервью иностранным журналистам Заместитель Местоблюстителя обратился с меморандумом к председателю Комиссии ВЦИК по вопросам культов Смидовичу, в котором ходатайствовал об отмене стеснительных для Церкви мер правительства. Из этого документа, попавшего в зарубежную печать, можно было составить достаточно ясное представление об угнетенном и бесправном состоянии Православной Церкви и верующих христиан в России. В меморандуме говорилось:

"Страховое обложение церквей, особенно в сельских местностях, иногда достигает таких размеров, что лишает общину возможности пользоваться церковным зданием. Необходимо снизить как оценку церковных зданий (отнюдь не приравнивая их к зданиям доходным), так и самый тариф страхового обложения. Сбор авторского гонорара в пользу драмсоюза необходимо поставить в строго законные рамки, т. е. чтобы сбор производился только за исполнение в церкви тех музыкальных произведений, которые или национализированы, или же по авторскому праву принадлежат какому-либо лицу, а не вообще за пение в церкви чего бы то ни было при богослужении, в частности, чтобы исполнение служителями культа своих богослужебных обязанностей не рассматривалось как исполнение артистами музыкальных произведений, и потому церкви не привлекались бы к уплате 5% сбора со всего дохода, получаемого духовенством храма, т. е. и дохода с треб, совершаемых даже вне храма. Необходимо отменить обложение церквей различными сельскохозяйственными и другими продуктами (например, зерновым или печеным хлебом, шерстью и под.), а также специально хозяйственными сборами, например, на тракторизацию, индустриализацию, на покупку облигаций госзаймов и т. д. в принудительном порядке. За неимением у церквей хозяйства налог, естественно, падает на членов религиозной общины, является, таким образом, как бы особым налогом на веру, сверх других налогов, уплачиваемых верующими наравне с прочими гражданами. Необходимо разъяснить, чтобы члены приходсоветов, церковные старосты и сторожа и другие лица, обслуживающие местный храм, не приравнивались за это к кулакам и не облагались усиленными налогами. Необходимо разъяснить, чтобы представители прокуратуры на местах в случае обращения к ним православных общин или духовенства с жалобами не отказывали им в защите их законных прав при нарушении местными органами власти или какими-либо организациями. Необходимо признать за правило, чтобы при закрытии церквей решающим считалось не желание неверующей части населения, а наличие верующих, желающих и могущих пользоваться данным зданием; чтобы православный храм по ликвидации одной общины мог быть передан только православной общине, если в наличии есть достаточное количество желающих образовать такую общину, и чтобы по упразднении храма (от каких бы причин оно ни зависело) членам православной общины представлено было право приглашать своего священника для исполнения всех их семейных треб у себя на дому. Пожелания духовенства: чтобы служители культа, как не пользующиеся при извлечении дохода наемным трудом, приравнены были по-прежнему к лицам свободных профессий, а не к нетрудовому элементу, тем более не к кулакам; чтобы при обложении подоходным налогом сумма доходов не назначалась произвольно, иногда вне всяких возможностей, и чтобы обложение приравнено было к лицам свободных профессий; чтобы при назначении трудовой повинности принимались во внимание как сообразный со здравым разумом размер налагаемой повинности (например, на священника села Люк Вотской области, наложено срубить, распилить и расколоть 200 кубов дров), так и возраст и состояние здоровья подвергаемых повинности; чтобы служители культа не лишались права иметь квартиру в пределах своего прихода и около храма в сельских местностях, хотя бы и в селениях, перешедших на колхоз, и чтобы лица, предоставляющие служителям культа такую квартиру, не облагались за это налогами в усиленной степени; чтобы детям духовенства разрешено было учиться в школах первой и второй ступени и чтобы те из них, кто к осени 1929 г. уже был зачислен в состав вуза, не изгонялись за одно свое происхождение, а изгнанным предоставлено было право закончить свое образование. Давно чувствуется потребность иметь в Патриархии какое-нибудь периодическое издание, хотя бы в виде ежемесячного бюллетеня для печатания распоряжений, постановлений, посланий и пр. центральной церковной власти, имеющих общецерковный интерес"294.

Заметных перемен в антицерковной политике большевистских властей после меморандума митрополита Сергия, конечно, не произошло; тем не менее обозначилось некоторое смягчение курса правительства. Так, в принятое ЦК ВКП(б) 14 марта 1930 г. постановление "О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении" включено было и требование "решительно прекратить практику закрытия церквей в административном порядке". В статье И. В. Сталина "Головокружение от успехов", напечатанной 2 мая, высмеивались административные приемы борьбы с религией, вроде сбрасывания колоколов. Митрополит Сергий получил разрешение на издание "Журнала Московской Патриархии" (ЖМП), который выходил с 1931 по 1935 г. мизерным тиражом. За 5 лет в 24 номерах журнала помимо официальных документов печатались богословские статьи и сообщения, митрополит Сергий был бессменным редактором и автором многих журнальных статей.

Обновленческую группировку гроза 1929–1931 гг. не задела. Храма Христа Спасителя они лишились, но большая часть их приходов не была закрыта. На 1 января 1931 г. на территории Российской Федерации они располагали 4159 храмами. 6 мая 1930 г. в возрасте 74 лет умер глава раскольников председатель обновленческого Синода лжемитрополит Вениамин (Муратовский), из епископов старого поставления. 10 мая новым председателем стал лжемитрополит Тульский Виталий (Введенский), тоже из архиереев старого поставления, по своим нравственным качествам принадлежавший не к худшим представителям обновленчества, во всяком случае семьей за время пребывания в расколе он не обзавелся. Но как и его предшественник, председателем он был вполне номинальным; настоящим идеологом раскольников был его однофамилец Александр, украсивший себя титулом митрополита-благовестника.

Конец 20-х гг. принес большие перемены в церковной жизни на Украине, отчасти связанные с изменением национальной политики большевиков. Для развала Российской империи и победы в гражданской войне большевики-интернационалисты поддерживали сепаратистов. Когда же власть большевиков в советских республиках укрепилась, украинский сепаратизм стал им не нужен и даже опасен. Еще в 1927 г. на съезде советов Украины секретарь ЦК КП(б)У Л. М. Каганович превозносил до небес дело украинизации, а уже в 1930 г. в Харькове состоялся процесс против самостийников. Старое руководство республики обвинили в сговоре с националистами из Галиции, и виднейший из украинизаторов, нарком просвещения Скрипник, покончил жизнь самоубийством. Перемена курса отразилась и на церковных делах. На втором Соборе Украинской автокефальной Церкви деятельность предводителей раскола лжемитрополита Липковского, лжеепископа Харьковского Ярещенко и председателя церковной рады Потиенко была объявлена реакционной. Липковского и еще нескольких лжеепископов объявили низложенными, в том же году они были арестованы. В 1930 г. на скамье подсудимых оказался один из первых вдохновителей самосвятов, В. М. Чеховский, и прежде хорошо известный своим участием в деятельности Петлюровской директории; его приговорили к смертной казни и расстреляли. В этом же году на своем очередном лжесоборе самосвяты заклеймили сами себя контрреволюционной националистической организацией и объявили о самороспуске. Большинство видных самосвятских лжеепископов, лжесвященников и церковных деятелей из мирян были вскоре за тем репрессированы, некоторые казнены.

В 1927 г., после издания митрополитом Сергием "Декларации", последний экзарх Украины митрополит Киевский Михаил (Ермаков) был освобожден из ссылки, которую он отбывал на Кавказе, и получил разрешение поселиться в столице Украины — Харькове. Он приступил к организации экзархии, что сопряжено было с большими финансовыми трудностями. В конце 1928 г. митрополиту Михаилу разрешили переехать в Киев, его кафедральный город, где 17 марта следующего года он скончался. Новым экзархом Украины Заместитель Местоблюстителя назначил члена Временного Патриаршего Синода архиепископа Харьковского Константина (Дьякова). Ввиду того что столицей Украины и городом, где находилась экзархия, являлся Харьков, на Киевскую кафедру в 1930 г. назначили не экзарха, а архиепископа Димитрия (Вербицкого), до тех пор управлявшего епархией с титулом викарного архиепископа Уманского. Общая горькая участь Русской Православной Церкви не миновала в годы "великого перелома" и церковную Украину. С октября 1929 по февраль 1930 г. на Украине закрыли 202 канонических православных прихода. Только в одной Одессе в феврале 1931 г. арестовали около 30 священников, в том числе и всех приходских настоятелей. Схвачены были протоиереи Александр Луценко и А. Любимский, священники Ф. Флоря, Н. Матвелич, Георгий Александров, Виктор Муратов. В Киеве 9 апреля 1931 г. расстреляны были протоиерей Виталий Богдан и Александр Должинский.

* * *

В феврале 1932 г. конференция ВКП(б) объявила о выполнении первой пятилетки в 4 года и утвердила второй пятилетний план. 15 мая "Союз воинствующих безбожников" спланировал свою пятилетку: в первый год закрыть все духовные школы (они оставались еще у обновленцев, а у патриаршей православной Церкви их давно уже не было); во второй — провести массовое закрытие храмов, запретить издание религиозных сочинений и изготовление предметов культа; в третий год выслать всех служителей культа за границу (в реальной обстановке тех лет слово "заграница" было, конечно, своеобразным эвфемизмом); в четвертый — закрыть оставшиеся храмы всех религий и, наконец, в пятый — закрепить достигнутые успехи. Таким образом, воинствующие атеисты полагали, что к 1 мая 1937 г. "имя Бога должно быть забыто на всей территории СССР". Реальные цели: закрыть, запретить, выслать — были вполне достижимы, но несбыточными оказались мечтания о полном забвении имени Божия, ибо вратам адовым, даже когда число его слуг легион, Церкви не одолеть (Мф. 16. 18). В 1932 г. в "Союзе воинствующих безбожников" насчитывалось 5,7 млн. членов, и это был тот максимум, которого удалось добиться. "Союз" опекал 50 антирелигиозных музеев и выставок, издавал журналы и книги. И весь этот легион брошен был партийным руководством на сокрушение Церкви. Но "работу адову" по преимуществу делали все-таки не безбожные музеи и антирелигиозные выставки, не атеистические газеты и материалистические журналы, а карательные органы. Главным средством атеистической пропаганды оставались аресты, ссылки и расстрелы верующих, закрытие и разрушение храмов.

Число действующих храмов в начале 30-х гг. сократилось катастрофически. В Ленинградской епархии за год закрыли 355 церквей, в Горьком за два года — 305 церквей, во Владивостоке в 1932 г. осталась одна церковь, да и та в доме священника, где службы совершались тайно. В Самаре и Тамбове к 1933 г. было по одному действующему храму, в Хабаровске в это время закрыли последний. Не лучше положение было и в Москве, где к 1933 г. в юрисдикции Московского Патриархата осталось 87 храмов. Были разрушены церкви Николы Стрелецкого (у Боровицкого моста) и великомученика Георгия Победоносца на Красной Горке (ул. Моховая, с 1818 по 1837 г.— университетская церковь), храм архидиакона Стефана за Яузой (Таганская ул.); в 1933 г.— Спас на Бору (Кремль), святителя Николая "Большой крест" на Ильинке, святителя Тихона на Арбатской площади, в 1934 г.— храмы Троицы в Полях и Владимирской иконы Божией Матери (в Китай-городе), часовня великомученика Пантелеимона, приписанная к Свято-Пантелеимоновскому русскому монастырю на Афонской горе, храм Воздвижения Креста Господня на Воздвиженке и еще много других295.

Священники закрытых храмов, пока оставались на свободе, совершали богослужения по домам православных. Скитальческую жизнь вынуждены были вести тогда и некоторые епископы. Схиепископ Макарий Новгородский после освобождения обходил города и села Северо-Западного края, совершая тайные богослужения. Ему не случалось в своих многолетних странствиях две ночи подряд оставаться в одном доме. Он имел много духовных чад, некоторых подготовил к священству и рукоположил. В марте 1933 г. за нелегальные богослужения приговорили к высшей мере арестованных в Казани, в Раифском монастыре, настоятельницу Феодоровского монастыря мать Софию, нескольких монахов, монахинь и мирян. После закрытия монастырей некоторые иноки оставались вблизи своих разоренных обителей, но в 30-х гг. их выискивали, вылавливали, отправляли в лагеря и убивали. Так, в 1933 г. Козельск очистили от насельников Оптиной пустыни. 20 декабря 1933 г. был арестован и отправлен в Мариинский лагерь (Новосибирская обл.) на 3 года живший в Москве при храме Воскресения Христова в Кадашах епископ Мануил (Лемешевский). В ночь на Богоявление 1936 г., после всенощного бдения, в единственной незакрытой церкви на кладбище был арестован престарелый архиепископ Архангельский Антоний (Быстров). При допросе в тюрьме с него сорвали крест и панагию и посадили в переполненную камеру к уголовникам, которые, впрочем, отнеслись к архиепископу с уважением. Узников кормили селедкой, а воды не давали. Допросы шли один за другим. Архиепископа Антония обвинили в материальной поддержке контрреволюции: он давал милостыню стоявшим на паперти кладбищенской церкви ссыльным священникам и епископам. Когда владыка был уже при смерти, в камеру подселили еще одного архиерея, который и принял исповедь умиравшего собрата. За несколько часов до кончины архиепископа Антония перевели в тюремную больницу. Похоронили его без гроба, но в кладбищенской церкви его отпели ссыльные архиереи и священники.

В 1932 г. в ростовской тюрьме были расстреляны митрополит Кавказский Серафим (Мещеряков) и 120 священников и монахов юга России; среди них были протоиереи Карп Шубков и Димитрий Пыжов, епископ Барнаульский Александр (Белозер). О массовом расстреле священников в июле 1933 г. в таежном лесу вблизи Качугских лагерей на берегу Лены, в 200 верстах от Иркутска, рассказывал случайный свидетель: "Наша экспедиционная партия остановилась на несколько дней, причем недалеко от концентрационного лагеря,. Наш сладкий утренний сон был нарушен каким-то унылым человеческим стоном. Все мы быстро поднялись и, берясь за работу, стали всматриваться в движущуюся по направлению к нам толпу. Шли 60 человек заключенных, по мере их приближения мы могли хорошо разглядеть, что все они были истощены. Это были священнослужители, их слабые голоса доходили до нас. Из палачей кто-то спрашивал по очереди становившихся около ямы священников: "Говори, есть Бог или нет?" Ответ святых мучеников был твердый и уверенный: "Да, есть Бог!" Раздался первый выстрел, второй, третий и т. д."296.

В марте 1933 г. в Москве арестован был епископ Варнава (Беляев). Его обвинили в создании тайного монастыря. Под его духовным руководством находилось несколько иноков и монахинь. Своеобразное поведение владыки на допросах определялось принятым на себя подвигом юродства, о котором он некогда писал: "Юродство — это странный, вычурный, экстравагантный образ поведения, это охранительный modus vivendi*. Подвижники, уходя в пустыню, в монастырь, в нем не нуждались, от соблазнов мира их охраняли стены, одежда, отчуждение от общества и т. д. А того, кто оставался в миру, что может охранить?" Подвиг юродства епископ Варнава не оставил и в лагерях на Чуйском тракте, протянувшихся непрерывной цепью вдоль дороги от Бийска до границ Маньчжурии. Дочь киевского священника Саввы Петруневича Зина в одном из этих лагерей работала фельдшером. Епископ Варнава отказался от работы и получал штрафной паек хлеба и баланду. Чтобы не слышать ругань уголовников, он уходил из барака, прогуливался вдоль лагерной стены в длинной желтой сатиновой рубахе. В разговор ни с кем по ночам не вступал, а когда с ним заговаривали, то слышали в ответ что-нибудь совсем невразумительное. Среди лагерных заключенных была санитарка, женщина удивительной, святой простоты — Татьяна Шуракова, при себе она держала три образка — Матери Божией, пророка Илии и святителя Николая. После работы она обыкновенно шла в ближний лес, развешивала иконки на ветках деревьев и молилась перед ними, прося святых принять на себя по два с половиной года из означенного ей срока заключения, ведь все десять лет ей не выдержать в лагере. Однажды к ней подошел епископ Варнава со словами: "Кто тебе дал эти десять лет? Мужик. А там — там у тебя другой срок. Жди Ильина дня — это день твоего освобождения". И действительно, вскоре Татьяна Шуракова была освобождена, впоследствии она приняла монашеский постриг с именем Магдалины и скончалась в 1978 г. Ужасы лагерной жизни выдержал и епископ Варнава; освободили его в 1936 г. Когда из лагеря сделали запрос в Москву: "Что делать с сумасшедшим епископом?" — оттуда ответили: "Отпустить". После освобождения он поселился в Томске297.

Участь сосланного в Обдорский край и поселившегося в поселке Хэ главы Русской Церкви Местоблюстителя патриаршего престола митрополита Петра летом 1930 г. изменилась к худшему. 17 августа он был арестован и доставлен в тобольскую, а оттуда в свердловскую тюрьму. Ему предъявлено было обвинение в том, что "он вел среди окружающего населения пораженческую агитацию, говоря о близкой войне и падении соввласти и необходимости борьбы с последней, а также пытался использовать Церковь для постановки борьбы с соввластью". В подтверждение обвинения использовали показания крестьян о том, что в феврале 1927 г., митрополит Петр, которого тогда по этапу привезли в это село на пути в Обдорский край, будто бы сказал в сельсовете, что советская власть "не создана Богом, она угнетает народ и разрушает церкви, чтобы ослабить устои православной Церкви". Допросы следовали один за одним, то в устной (30 ноября), то в письменной (12 декабря) форме. "Я знаю, что совесть моя чиста,— писал он 14 января 1931 г.,— и это побуждает меня просить о советской справедливости, учитывая при этом мою старость, обремененную болезнями, и продолжительную ссылку". От заключенного первоиерарха требовали сложить с себя местоблюстительство с надеждой, что за этим последует углубление церковных нестроений, ибо подорваны будут и права назначенного митрополитом Петром заместителя. Отвечая на эти домогательства, митрополит Петр 27 марта 1931 г. писал председателю ОГПУ Менжинскому, что, отказавшись от местоблюстительства, он нарушил бы установленный порядок, по которому Местоблюститель остается на своем посту до созыва Поместного Собора, и что его уход повлечет за собою и уход Заместителя митрополита Сергия. "Откровенно скажу, что лично о себе не хлопочу: дней моей жизни осталось немного, да и, кажется, я уже потерял интерес к жизни, скитаясь в общем более восьми лет по тюрьмам и ссылкам. Я только опасаюсь, что распоряжением и деланием наобум нарушить могу свой долг и внести смуту в среду верующих". С наивной надеждой на сострадание митрополит Петр 25 мая обратился к Менжинскому с просьбой о своем освобождении298. Ответом на это письмо явилось постановление коллегии ОГПУ, вынесенное 23 июля 1931 г., о заключении "в концлагерь сроком на пять лет, считая с момента вынесения настоящего постановления, Полянского-Крутицкого Петра Федоровича за упорную борьбу с советской властью". Но допросы не прекратились, и следователь Костин предложил узнику составить покаянное заявление об участии в деятельности "Союза русского народа", угрожая, что в противном случае "придется сидеть и сидеть". "Я не только не участвовал в такой организации, но даже не слышал, чтобы подобная организация существовала в Советском Союзе",— отвечал митрополит Петр, тяжело больной старец, которого сознательно мучали, делая условия его содержания все более невыносимыми. 14 января он писал об этом В. М. Тучкову: "Непрерывно приходится корчиться и страдать от невыразимых физических болей. С трудом двигаюсь, а бывают моменты — почти и вовсе не могу сойти с места, боюсь очутиться в обмороке. Пощадите старика, наказанного сверх меры, лишенного дневного воздуха, почти полтора года не видевшего солнца, вынужденного сидеть на грубой, тяжелой пище и отстраненного от общения с родными... Простите и не оставьте дальше томиться и мучиться в тюрьме"299. Через 3 месяца он обратился к полномочному представителю ОГПУ по Уралу Раппопорту со словами крайнего уничижения: "Великим по существу делом является провозглашенная свобода религиозных исповеданий, без которой в былые времена страдали десятки, если не сотни тысяч людей. Я пришел к тому несомненному положению, что дело пролетариата — явление мирового порядка и оно непоколебимо... Убедительно прошу Вас оказать содействие в освобождении меня из заключения, выдержать которого нет сил"300. Но пощады не было. Хуже того, летом 1933 г. его лишили прогулок в общем дворе, заменив их выходом в отдельный дворик, подобный сырому погребу, где воздух насыщен испарениями из тюремных отхожих мест. Когда заключенный впервые попал туда, с ним, больным старцем, сделался приступ удушья. В августе и октябре он снова писал в коллегию ОГПУ, заверяя власти в своей лояльности и совершенной невиновности, подробно объясняя невозможность для него сложить с себя звание Местоблюстителя. Два месяца спустя он пишет еще одно письмо Менжинскому, в котором снова жалуется на свою несправедливо горькую участь, но, как и в прошлых своих письмах, тверд остается в одном и главном — он не может отказаться от местоблюстительства301. В ответ на письма с мольбой об облегчении участи — новое ужесточение условий содержания: престарелого митрополита перевели в верхнеуральскую тюрьму особого назначения, поместили в одиночную камеру, дали вместо имени номер 114. Это был режим строгой изоляции.

В Патриархии не оставалось надежды ни на возвращение к высшей церковной власти митрополита Петра, ни на созыв Поместного или архиерейского Собора, поэтому совершенно невозможно было создать иные органы высшего церковного управления, кроме тех, которые уже существовали в виде Временного Патриаршего Синода и должности Заместителя патриаршего Местоблюстителя. 12 апреля 1932 г., для того чтобы поднять авторитет церковной власти, Временный Синод вынес постановление о награждении Заместителя патриаршего Местоблюстителя правом совершать богослужения с предношением креста. В обоснование этого акта в постановлении говорилось, что митрополит Сергий по своему значению и положению, а также по своей деятельности и ответственности превосходит прежних наших митрополитов. "Предносимый крест присвоен всем первоиерархам отдельных и автономных Церквей, не могущих сравниться по своим размерам и по своему значению с Всероссийской Православной Церковью"302. Той же цели служит и изданный 18 мая 1932 г. в ознаменование пятой годовщины существования Временного Патриаршего Священного Синода указ Заместителя Местоблюстителя о возведении четырех его старейших членов в сан митрополита. Этого титула были удостоены: архиепископы Хутынский Алексий (Симанский), ставший митрополитом Старорусским, Одесский Анатолий (Грисюк), Ярославский Павел (Борисовский) и Харьковский Константин (Дьяков), сохранившие свои прежние кафедры. Наконец, 27 апреля 1934 г. на расширенном заседании Синода было решено предоставить Заместителю Местоблюстителя вдовствующую после кончины Патриарха Тихона Московскую кафедру взамен Нижегородской, в ту пору уже Горьковской, с присвоением ему титула "Блаженнейший". 2 мая в кафедральном Богоявленском соборе в Дорогомилове была совершена Божественная литургия, перед началом которой Блаженнейшего митрополита Московского встречали 20 епископов, сонм клириков и московская паства. Поздравительные телеграммы митрополиту Сергию были присланы из Ташкента от митрополита Арсения (Стадницкого), из Каунаса от митрополита Литвы Елевферия (Богоявленского), из Токио от митрополита Японского Сергия (Тихомирова).

Несмотря на крайне трудные условия, в которые поставлена была в годы великого перелома Русская Православная Церковь, она не переставала пополнять состав своего гонимого духовенства, рукополагая новых клириков на освободившиеся места. В эти годы совершались и архиерейские хиротонии, правда, значительно реже, чем в предшествующее десятилетие. Так, в 1929 г. было совершено две архиерейские хиротонии; в 1930 г. — три; в 1931 г.— семь; в 1932 г.— шесть; в 1933 г.— четыре, а в 1934 г.— две епископские хиротонии.

В своей борьбе за выживание Церкви Московская Патриархия лишена была поддержки со стороны священноначалия первенствующей Константинопольской Церкви. Хуже того, представитель Вселенского Патриарха архимандрит Василий Димопуло имел более тесные контакты со схизматическим обновленческим синодом, чем с канонической Патриархией, которую в Стамбуле считали всего лишь одним из центров церковной власти и управления на территории Русской Православной Церкви. В связи с этим в ответ на приглашение участвовать в работе Предсоборного совещания Заместитель Местоблюстителя митрополит Сергий 12 апреля 1932 г. передал архимандриту Василию Димопуло письмо с отказом: "Нашу Церковь его Святейшеству угодно рассматривать как неорганизованную церковную массу, не имеющую канонического возглавления... В лучшем случае наши депутаты могут оказаться в положении каких-то просителей, а в худшем — даже ответчиков или обвиняемых. Ни то, ни другое не представляется для нас ни приемлемым, ни допустимым... Русский вопрос прежде всего наш домашний, внутренний и подлежит разрешению прежде всего самой Русской Церкви... Когда она признает, что вопрос превышает ее силы, она обратится за помощью к сестрам — Церквам православным, внесет такой вопрос на их соборное рассуждение"303. Несколько раньше в письме тому же представителю Константинопольского Патриарха архимандриту Василию митрополит Сергий объявил о своем отказе от участия в заседании Догматический комиссии по вопросам воссоединения англикан с православными, которое должно было состояться в Лондоне304.

В те годы церковная жизнь носила жертвенный характер. Само участие в богослужении клириков и мирян сопряжено было с ежедневной и ежечасной опасностью ареста; и конечно, христиане, посещавшие еще открытые храмы, рисковали своим служебным положением. Поэтому регулярно ходили на службы люди самоотверженные, настоящие исповедники. Свидетель тех лет так вспоминал о жизни церковной Москвы 30-х гг.:

"Довоенные прихожане в большинстве своем успели получить минимум духовных знаний еще до 1917 г., хорошо знали церковную службу и были свободны от предрассудков. Не было в обычае посещать разные храмы, особенно по праздникам. Держались своего прихода, хорошо знали друг друга, у каждого было привычное место молитвы. Несмотря на притеснения и контроль со стороны государства, священник тех лет умудрялся, подоткнув полы подрясника под пальто, вместе с псаломщиком ходить (правда, таясь) по квартирам знакомых прихожан в Рождество, Крещение и Пасху и служить молебен. Получил большое распространение институт сестричества. Совсем юные девушки, взрослые и пожилые женщины в скромных темных платьях и белых косынках следили за порядком во время богослужения, ставили свечи, оправляли лампады, подводили детей и немощных к чаше, кресту, иконам, ходили с блюдом для сбора доброхотных даяний. Функции сестричества ограничивались церковью... Сестры не были монахинями, у многих из них были мужья и дети. В храме служили, как правило, превосходные псаломщики. Они читали четко, с осмысленными логическими паузами и ударениями... О том, что они безупречно знали церковнославянский язык и служебный обиход, и говорить не приходится. Время богослужений было рассчитано на работающих людей, а не только на пенсионеров: будничная литургия совершалась в половине седьмого утра, вечернее богослужение — в половине седьмого вечера"305.

В Москве служили тогда замечательные священники, любимые народом протопресвитеры Александр Хотовицкий и Николай Арсеньев, пастыри, особенно близкие Заместителю Местоблюстителя; протоиереи Александр Воскресенский, Георгий Чинов, Александр Смирнов, Владимир Воробьев, Александр Лебедев, Виталий Лукашевич, Александр Толгский; многие из них закончили потом свою исповедническую, страдальческую жизнь под пулями палачей или на лагерных нарах. Особенно любили православные москвичи богослужения, которые совершал в храме Большое Вознесение у Никитских ворот находившийся тогда на покое митрополит Трифон (Туркестанов), скончавшийся в 1934 г. На подножии креста на его могиле сделана надпись: "Дети, любите храм Божий, храм Божий — это земное небо".

В отличие от Москвы в Ленинграде и в 30-х гг. заметны были последствия церковных нестроений предыдущих десятилетий. Осложнения в личных отношениях между архиереями усугубляли ситуацию. Вопрос о замещении кафедры остро стоял ввиду преклонных лет и заметной старческой слабости правящего архиерея епархии — митрополита Серафима (Чичагова). 22 сентября митрополит Серафим был уволен на покой. В начале октября епископу Мануилу было предложено занять Ленинградскую кафедру. Он обещал подумать, но 5 октября на Ленинградскую кафедру был переведен из Новгорода митрополит Алексий (Симанский). 20 декабря того же года епископ Мануил был арестован и отправлен по этапу в сибирские Мариинские лагеря.

Ужесточение гонений на Церковь не привело к сплочению и единению всех искренне преданных Церкви архипастырей и пастырей. В отделении от Патриархии оставались сторонники митрополита Иосифа (Петровых), и несколько десятков иосифлянских приходов сохраняли еще свое существование; центр же религиозной жизни иосифлян переместился в подполье, в катакомбы. Не прекратилась со стороны церковных оппозиционеров и богословско-каноническая полемика с Заместителем Местоблюстителя. Самым влиятельным из оппозиционных к Патриархии иерархов оставался митрополит Кирилл (Смирнов). 19 августа 1933 г. по окончании срока ссылки он поселился в Гжатске. В переписку с ним вступили архиереи, оппозиционно настроенные к Патриархии и не занимавшие кафедр: архиепископ Серафим (Самойлович), епископы Дамаскин (Цедрик) и Парфений (Брянских). Пишут ему и другие священнослужители. В нескольких письмах отделившиеся от митрополита Сергия клирики предлагают митрополиту Кириллу объявить себя Местоблюстителем. В 1934 г. на эти предложения он отвечал отказом: "Только после смерти митрополита Петра или его законного удаления я нахожу для себя не только возможным, но и обязательным активное вмешательство в общее церковное управление... Дотоле же иерархи, признающие своим Первоиерархом митрополита Петра, возносящие его имя по чину за богослужением и не признающие законного преемства Сергиева управления, могут существовать до суда соборного параллельно с признающими"306. В февральском письме митрополит Кирилл объяснял свой отказ "неполным уяснением" окружающей обстановки: "Необходимость исправляющего противодействия сознается, но общего основания для него нет, и митрополит Сергий хорошо понимает выгоду такого положения, и не перестает ею пользоваться. В одном из двух писем ко мне не без права указывает на эту разноголосицу обращаемых к нему упреков и поэтому, конечно, не считается с ними"307.

Митрополит Кирилл находился под плотным наблюдением ГПУ, и при обыске у него обнаружили письмо епископа Дамаскина (Цедрика) и на допросе требовали выразить свое отношение к его содержанию. Митрополит Кирилл, пытаясь как можно доходчивее объяснить суть проблемы, обсуждаемой в письмах, упомянул имена епископов Дамаскина и Афанасия и этого было достаточно для обвинения митрополита Кирилла в действиях по созданию "нелегальных ячеек церковников, которые должны были явиться массовой базой организации". Митрополита Кирилла арестовали 14 июля 1934 г. и отправили в Москву в Бутырскую тюрьму. В конце года он был отправлен в ссылку в Казахстан308.

Григорианский раскол сохранял влияние в 30-х гг. лишь в некоторых епархиях Поволжья и Урала, более всего в Свердловской и Ульяновской. 26 апреля 1932 г. скончался первенствующий в расколе архиепископ Григорий (Яцковский). В 1933 г. по репутации григорианской группировки нанесен был серьезный удар самоубийством ее видного деятеля — епископа Бориса (Рукина), который в 1923 г. был рукоположен во епископа Можайского еще Патриархом Тихоном, а у раскольников титуловался митрополитом. Его влияние среди единомышленников было настолько значительно, что по-другому этот раскол называли "борисовщиной", особенно в Москве, где жил преосвященный Борис. После этой трагической смерти из руководителей григориан оставался в Свердловске архиепископ Петр (Холмогорцев), которого там любили за простоту нрава и красноречивые проповеди.

В 30-х гг. репрессии впервые коснулись видных деятелей обновленчества. В 1934 г. в Иваново-Вознесенске был арестован и скончался в заключении Александр Боярский, которого в раскол привлекла, вероятно, увлеченность социальными проблемами, занимавшими его еще в дореволюционные годы, когда он служил священником в Колпине, на Ижорском заводе. В 1922 г. он единственный из обновленцев выступил свидетелем защиты на процессе митрополита Вениамина (Казанского) и других питерских священномучеников, но был скоро устранен от участия в суде. Арестовали священника Тихона (Попова) (у обновленцев он титуловался митрополитом Воронежским). До революции он участвовал в работе Государственной думы в составе фракции националистов, поддерживал Столыпина и к обновленчеству примкнул не по искренним убеждениям, а из житейских соображений. Он был осужден на 10 лет лишения свободы и освобожден уже только во время Отечественной войны. В 1944 г., вернувшись в каноническую патриаршую Церковь, был принят в сане протоиерея и назначен ректором Богословского института. А Александр Иванович Введенский, главный предводитель раскола, и в страшные 30-е гг. вел благополучную жизнь человека из светского общества, украшал себя драгоценными митрами и панагиями, разводился и женился, посещал театры и концерты.

29 апреля 1935 г. обновленческий синод принял решение о самоликвидации. Все прошло тихо, и даже созывать собор не потребовалось. Профессор С. М. Зарин сделал доклад по этому вопросу, со ссылкой на 34 апостольское правило. Присутствовавшие на заседании "митрополиты" Виталий (Введенский), Михаил (Князевский), "протопресвитеры" Павел Красоткин и Димитрий Адамов всю полноту власти передали "первоиерарху православных церквей СССР" митрополиту Виталию. Ему присвоили изобретенный по случаю титул "первосвященнейший" и наделили правом назначать себе преемника и делегировать свои полномочия другому епископу. Вскоре "первоиерарх" повелел распустить все митрополитанские и епархиальные управления и благочиннические советы, остались лишь архиереи и их канцелярии — так заканчивалась демагогическая борьба обновленцев за коллегиальное управление Церковью. С 1 января 1936 г. заменяется в поминовениях на богослужении употребление слова "господин" на более "народную и истинно-церковную" фразу "всечестный отец". Росчерком пера упраздняется Украинская и Белорусская автокефалии. "Митрополит Ювеналий (Машковский) возвращается в патриаршую Церковь. Николай Платонов, "митрополит" Ленинградский, в очередной раз венчался, а в 1938 г. публично отрекся от веры в Бога.

Киевскую кафедру после кончины 1 февраля 1932 г. архиепископа Димитрия (Вербицкого) занял архиепископ Сергий (Гришин). Но когда в 1934 г. столицей Украины стал Киев, экзарха Украины перевели на Киевскую кафедру, а Харьковскую занял архиепископ Сергий. Митрополит Константин, несмотря на свою болезненность (он страдал тяжелой формой диабета), был человеком удивительного миролюбия, стойкости и самообладания. Он не мог совершать богослужения ни в одном из городских соборов, в ту пору уже закрытых, и кафедральным собором Киева стала маленькая приходская церковь "Озерянская" вблизи железнодорожного вокзала: там и служил митрополит Константин. Однажды после богослужения женщина-иноверка бросила в лицо митрополиту камень. Если бы богомольцы попытались защитить архипастыря, дать отпор, случившееся стало бы основанием для закрытия церкви. Но митрополит, с залитым кровью лицом, призвал прихожан к спокойствию, и провокация была сорвана. Верующие почитали и любили своего архипастыря. Любил народ и архиепископа Харьковского Сергия (Гришина), поэтому в Харькове арестовать его не дали, и в начале 1935 г. он был переведен в Россию, во Владимир-на-Клязьме, где вскоре и был арестован, а затем этапирован в лагерь в Новгородскую область. В лагере он был конюхом, но киевляне, сохранившие благодарную память о нем, навещали его и здесь. Среди видных архипастырей Украины был и епископ Винницкий Александр (Петровский), завершивший свою долгую восьмидесятилетнюю жизнь в тюремной камере 12 мая 1940 г.

На вакантную кафедру, освободившуюся после ареста епископа Житомирского Аверкия (Кедрова) (Житомир был тогда кафедральным городом Волынской епархии), в 1933 г. был назначен престарелый архипастырь из протоиереев Николай (Пирский). Но через несколько месяцев епископ Николай скончался, его преемником стал епископ Вячеслав (Шкурко), которого в 1935 г. арестовали и выслали из епархии. Во главе Одесской епархии с 1928 г. стоял архиепископ Анатолий (Грисюк), в 1932 г. возведенный вместе с другими членами Временного Патриаршего Синода в сан митрополита. Богослужения он совершал в Успенском соборе, который после уничтожения большей части одесских церквей был переполнен народом. Вокруг архипастыря сложился тесный круг религиозно настроенной молодежи из интеллигенции. На глазах у владыки взорваны были Спасо-Преображенский военный и Свято-Сергиевский соборы, портовый храм святителя Николая. В 1931 г. арестовано было более 20 одесских священников. Митрополит Анатолий хлопотал об освобождении некоторых из них, но тщетно. Его часто вызывали в НКВД, то ночью, то прямо из храма во время богослужения, но при всем своем смирении архипастырь являлся по вызову только после окончания службы, и его держали там по часу-два в приемной, а инспектор НКВД по культам орал на него и топал ногами. В своем известном каталоге митрополит Мануил характеризовал владыку Анатолия как человека доброго и доступного: "Он был малого роста, щуплый, сутуловатый, всегда смотревший вниз, производил впечатление человека, углубленного в себя и занятого своими мыслями"309.

В начале 30-х гг. на Украине в православную Церковь вернулся обновленческий епископ Лоллий (Юрьевский), а в 1935 г. владыка Пимен (Пегов) после увольнения от должности председателя Всеукраинского Синода присоединился к канонической православной Церкви и стал архиепископом Подольским и Брацлавским.

В 1935 г. поводом для очередной кампании арестов и расправ по всей стране послужило убийство С. М. Кирова, совершенное коммунистом Николаевым 1 декабря 1934 г. и едва ли не спланированное самими вождями Советского Союза, чтобы развязать себе руки для сведения внутрипартийных счетов. На этот раз репрессии коснулись и партийцев, но с большим размахом они ударили и по другим слоям населения: до четверти всех коренных питерцев, почти всех бывших дворян, чиновников, интеллигенцию и, конечно, многострадальное православное духовенство, унес с собой в лагеря кировский поток арестов.

В 1935 г. аресты священнослужителей приобрели массовый характер, устраивались настоящие облавы. Так, в одной только Полтаве судимы и сосланы в лагерь были протоиереи Александр Калинский, Иоанн Богдановский, Гавриил Громницкий, Иоанн Левицкий. В Смоленске арестовали протоиерея Иоанна Соколова, настоятеля Одигитриевской церкви, священника Константина Олецкого вместе с сыном и духовными чадами схватили после того, как под крепостной башней в предместье Смоленска милиционеры обнаружили потаенную церковь.

В 1936 г. арестовали епископа Омского Анатолия (Миловидова), которого обвинили в шпионаже в пользу Японии и в организации террористических актов, а также архиепископа Тамбовского Вассиана (Пятницкого). 24 октября 1936 г. схвачен архиепископ Могилевский Павлин (Крошечкин); письма от него приходили еще до конца 1938 г. В ночь с 27 на 28 июля был арестован член Временного Патриаршего Синода митрополит Одесский Анатолий (Грисюк). Его немедленно вывезли в Киев и в течение полугода держали в тюрьме. По настойчивому ходатайству экзарха Украины митрополита Киевского Константина владыке Анатолию перед этапированием на Север дозволили свидание с сестрой. Его ввели, поддерживая под руки, настолько он был измучен и болен, и тем не менее митрополиту Анатолию отказали в просьбе ехать в ссылку за свой счет. Узника отправили этапом вместе с уголовниками, которые в дороге систематически обворовывали владыку. От стоянки до стоянки больного, еле передвигающего ноги архипастыря заставляли идти, подталкивая прикладами и почти не давая времени на отдых. Когда же он в изнеможении падал, его бросали в грузовик, но, как только он приходил в сознание, заставляли снова идти. В конце 1937 г. в ссылке на Крайнем Севере владыка ослеп. Перед смертью он писал сестре: "Умоляю тебя, прими все меры, даже сверхвозможные, добейся, умоли, упроси, устрой наше свидание. Жажду перед смертью увидеть родное лицо и благословить тебя..." Но разрешения на свидание не было дано. Митрополит Анатолий преставился 10 февраля 1938 г. Его останки были брошены в вечную мерзлоту братской могилы.

В мае 1934 г. на Нижегородскую кафедру был назначен с возведением в сан митрополита Евгений (Зернов), проведший несколько лет в Соловецком концлагере и признанный своими собратьями-архипастырями за первенствующего в лагере. Он был одним из составителей знаменитой "Памятной записки соловецких епископов". В 1935 г. он совершал пасхальное богослужение во время первомайской демонстрации, и митрополиту посоветовали не возвращаться домой до окончания шествия. "Чего нам бояться,— сказал владыка в ответ на это предостережение.— Надо Бога бояться". Подали лошадь, и он, в рясе и клобуке, поехал по улицам навстречу демонстрантам, которые уступали ему дорогу. После этого митрополита Евгения арестовали вместе со священниками Крестовоздвиженской церкви, где он служил в последний раз. Среди арестованных был и отец Александр Македонский. Митрополит Евгений был расстрелян 12 ноября 1935 г.

В красноярской тюрьме в 1936 г. были расстреляны епископ Филипп (Гумилевский), архимандрит Полихроний (Запрудин), протоиерей Константин Ордынский, священник Николай Катасонов. Помимо расстрелов архиереев совершались и тайные убийства. 23 января 1935 г. епископа Краснодарского Памфила (Лясковского) нашли в саду повешенным. Расследование не проводилось, и обстоятельства кончины архипастыря остались до конца не выясненными. Верующие убеждены были, что их владыка пал жертвой злодеяния. Гроб с его останками принесли на паперть Георгиевской церкви, настоятель которой отец Максим не хотел отпевать покойного, подозревая самоубийство, но народ настоял на церковном погребении его.

В Киеве были арестованы и замучены протоиереи Борис Саврасов, Никодим, Трифиллий, Димитрий из Пущеводицы, в переяславльской тюрьме был замучен протоиерей Николай Стеценко. В 1936 г. при попытке к бегству были пойманы, подвергнуты пыткам и расстреляны протоиереи А. Ксенофонтов и Н. Будников.

Тяжкие испытания выпали на долю тех священнослужителей, кто в середине 30-х гг. отбывал свои нескончаемые лагерные сроки, но сосланные пастыри и архиереи сохранили светлое христианское состояние души. Известный киевский священник Анатолий Жураковский, арестованный в 1930 г. и приговоренный к смертной казни, замененной 10 годами концлагеря, отбывал свой срок в Карелии на строительстве Беломорканала. В письме, отправленном из лагеря в Надвойцах 4 февраля 1935 г., отец Анатолий писал: "Последнее время сильно утомляюсь на своей работе... на лесном заводе... И все-таки жизнь кажется такой содержательной, богатой и интересной... Первое и самое важное, это та внутренняя задача — строительство внутреннего храма,— которая неотступно стоит перед сознанием. Я чувствую, как малы мои усилия, и вижу: за весь пройденный путь даже не положил начала благого. Тут приливы и отливы, и так часто отлив относит назад за прежнюю черту и разрушает как будто уже собранный плод работы. И тем не менее, какими полными и содержательными делают день и ночь и самые смены разных духовных упражнений и деланий. Вкрапляясь в физическую работу, они притупляют и ее жало, труд незримо претворяют в служение. И ведь это схождение внутрь переживается как служение миру. И, перебирая, как драгоценные четки, длинный ряд имен любимых, чувствую, как близкими сердцу становятся отделенные далями пространства. Второе — это работа мысли. В самые трудные дни я обладал способностью читать трудные вещи и думать над ними. И теперь, придя с работы и отдохнув, я берусь за книги, и за чтением и мыслями я не слышу суеты и шума барачной жизни. И все направляется к единому центру, и острие, направленное против основ моего миропонимания, становится во мне радостным утверждением осанны..."310 Смерть священнослужителя не в расстрельном подвале и не на каторжных лагерных нарах в 30-х гг. была редкой удачей.

Своей смертью и у себя дома скончался один из видных архипастырей XX столетия митрополит Арсений (Стадницкий). После смерти митрополита Никандра (Феноменова) владыка Арсений, отбывавший ссылку с начала 20-х гг. в Туркестане, был назначен на овдовевшую кафедру. Ташкент, являвшийся местом его ссылки, стал еще и местом его архипастырского служения. За ревностное служение Богу и Церкви митрополит Арсений незадолго до кончины, в 1935 г., был награжден высшим церковным отличием — правом предношения креста за богослужением. По воспоминаниям находившихся возле него в эти годы, архипастырь много внимания уделял своему любимому делу — церковному пению, руководил хором и часто пел на клиросе как простой певчий. Митрополит Арсений пытался поощрять церковно-исторические исследования. В 1935 г. по его отзыву за работу "Святые Вологодского края" (первая часть напечатана в 1895 г. в Москве, вторая представлена в рукописи) протоиерея Н. Коноплева Синод удостоил степени магистра богословия. Митрополит Арсений просил близкого ему священника Александра Щербова похоронить его в простом, ничем не обитом гробу, а на могилу положить любимые цветы. Блаженная кончина великого архипастыря последовала 10 февраля 1936 г. Погребли его около могилы его предшественника по Ташкентской кафедре митрополита Никандра (Феноменова).

В середине 30-х гг. повсеместно продолжалось закрытие церквей, но тем не менее размах кампании не удовлетворял идеологов антирелигиозного фронта. Из докладной записки Постоянной комиссии по культовым вопросам "Отношение их к проекту новой Конституции" видно, что осенью 1936 г. на территории СССР оставалось 18 тыс. "молитвенных зданий", из которых, вероятно, около половины принадлежало Русской Православной Церкви, а на 1 января 1931 г. патриаршая Русская Православная Церковь имела 23 213 приходов. Только первая половина 30-х гг. унесла более 10 тыс. храмов. В Москве разрушили Казанский собор (с 27 июля по 9 сентября 1936 г.), Никольский греческий монастырь на Никольской улице, храм святителя Николая Чудотворца в Хлынове, Георгиевский монастырь на Большой Дмитровке, церковь Николы в Столпах (в Армянском переулке), церкви Воскресения Словущего на Малой Бронной, Рождества Христова в Палашах и множество других храмов. В 1935 г. прекратилось издание "Журнала Московской Патриархии".

В середине 30-х гг. Патриархия уже не располагала возможностями замещения кафедр, обезглавленных арестами правящих и викарных архиереев. В 1935 и 1936 гг. совершено было только 5 архиерейских хиротоний: Феодора (Смирнова) во епископа Пензенского (через год арестован), Фотия (Пурлевского) во епископа Читинского, Бориса (Воскобойникова) во епископа Кинешемского, викария Ивановской епархии и Серафима (Шамаева) во епископа Томского, в то время как оставили кафедры 54 архиерея, число же арестованных и сосланных трудно было даже сопоставить с этими цифрами. Угроза нависла и над существованием самого церковного центра. Местоблюститель патриаршего престола митрополит Петр находился в заточении и был уже совершенно недосягаем для церковных людей, а Заместитель Местоблюстителя митрополит Сергий оказался под угрозой ареста из-за поздравления в его адрес, пришедшего от митрополита Японского Сергия (Тихомирова) в связи с присвоением ему титула "Блаженнейшего митрополита Московского и Коломенского". В сфабрикованном деле по обвинению Заместителя Местоблюстителя в шпионаже в пользу Японии использованы были и такие обстоятельства, как пребывание митрополита Сергия в Японии с 1890 по 1893 и с 1897 по 1899 г. и хорошее знание японского языка. Ареста не последовало, но 18 мая 1935 г. вышел указ о роспуске Временного Патриаршего Синода. После этого управление всеми епархиями Русской Церкви осуществлялось митрополитом Сергием с помощью одного викарного архиерея, епископа Дмитровского Сергия (Воскресенского), а патриаршая канцелярия состояла из секретаря и машинистки.

* * *

23 июля 1936 г. заканчивался очередной срок заключения Местоблюстителя патриаршего престола митрополита Петра, но выйти на свободу ему не дали. Двумя неделями раньше Особым совещанием при НКВД СССР было принято постановление: "Ходатайствовать перед президиумом ЦИК СССР: Полянскому Петру Феодоровичу, он же митрополит Крутицкий, продлить тюремное заключение сроком на три года". Ходатайство было удовлетворено. Между тем на волю и за рубеж поступали ложные сведения о судьбе Местоблюстителя. Еще 3 ноября 1935 г. в нью-йоркской газете "Новое русское слово" было напечатано, что "имеются сведения об освобождении митрополита Петра, но пока только от знакомых американцев, на днях вернувшихся из Москвы и видевших и беседовавших с владыками митрополитами Сергием и Петром"; затем та же газета писала, что "из кругов московского духовенства пришло сообщение об освобождении и возвращении в Коломну митрополита Петра Крутицкого".

Дезинформирована была и Московская Патриархия, куда поступило сообщение о кончине Местоблюстителя в заключении 11 сентября 1936 г. В связи с этим 27 декабря Патриархией был издан "Акт о переходе прав и обязанностей Местоблюстителя патриаршего престола Православной Российской Церкви к Заместителю патриаршего Местоблюстителя, Блаженнейшему митрополиту Московскому и Коломенскому Сергию (Страгородскому)". Был издан также указ Московской Патриархии о форме поминовения за богослужением патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия. 24 января 1937 г. Патриархией было принято определение о принятии к сведению завещательного распоряжения митрополита Петра от 5 декабря 1925 г. о преемниках на случай кончины. Названные в завещании патриаршего Местоблюстителя митрополит Агафангел скончался в 1928 г., а митрополит Арсений — в 1936 г., митрополит Кирилл с начала 1937 г. пребывал в заключении и безвестности. Таким образом, из завещания следовало, что высшая церковная власть переходит к митрополиту Московскому Сергию, упомянутому в завещании патриаршего Местоблюстителя на четвертом месте311.

Из 51 находившихся на воле и на своих кафедрах архиереев, опрошенных на предмет поддержки акта от 27 декабря 1936 г., 7 епископов подписали акт, а 20 затем прислали поздравительные телеграммы митрополиту Сергию. Но сомнение в правдивости сообщения о смерти митрополита Петра оставалось; панихида по нему совершена была только в январе 1937 г. в Богоявленском соборе у Дорогомиловской заставы. Сообщение об этой панихиде передал за границу британский поверенный в Москве, митрополита Анастасия (Грибановского) уведомило о панихиде управление архиепископа Кентерберийского. Митрополит Литовский Елевферий (Богоявленский), смущенный распоряжением митрополита Сергия о поминовении его как Местоблюстителя, запросил в Московской Патриархии информацию о судьбе митрополита Петра и в ответ получил телеграмму: "Митрополит Петр умер". После этого сообщение появилось в одном из зарубежных официальных органов Московской Патриархии "Голосе Литовской православной епархии" (1937, № 3–4).

Но надежда на то, что митрополит Петр еще жив, оставалась. 3 апреля русская парижская газета "Возрождение" опять опубликовала сообщение, что в 1935 г. окончился срок ссылки митрополита Петра. "По дошедшим из России сведениям митрополит Петр вернулся в Россию и виделся с митрополитом Сергием. Последний хотел получить от него признание нового устройства церковной жизни и согласие на созыв Собора. Были и другие сообщения о том, что большевики якобы предложили ему занять патриарший престол, но при соблюдении ряда определенных требований. Митрополит Петр был непреклонен и ни на какие соглашения не шел. Вскоре он вновь был отправлен в ссылку"312. Как потом стало известно, в 1937 г. митрополит Петр был еще жив. 2 октября тройка НКВД по Челябинской области приговорила митрополита Крутицкого Петра к расстрелу за "клевету на существующий строй", выражавшуюся в обвинении этого строя "в гонении на Церковь и ее служителей". Для бумажных формальностей к постановлению тройки приложена была справка, составленная начальником верхнеуральской тюрьмы Артемьевым и оперуполномоченным Яковлевым, в которой утверждалось, что заключенный № 144 проявляет себя непримиримым врагом Советского государства, клевещет на существующий государственный строй, обвинял в гонении на Церковь "ее деятелей". Клеветнически обвинял органы НКВД в пристрастном к нему отношении, "пытался связаться с внешним миром из заключения, используя для этого медицинский персонал тюрьмы, в результате чего получил от духовенства г. Верхнеуральска просфору как знак привета"313. 10 октября 1937 г. в 4 часа дня митрополит Крутицкий Петр был расстрелян.

1, 2, 3, 4, 5