Глава VIII. Богословская атака на имяславие

В течение всей первой половины 1913 года за событиями вокруг "ереси имябожников" внимательно наблюдали в российском Святейшем Синоде, членами которого являлись архиепископ Антоний (Храповицкий) и архиепископ Никон (Рождественский)1. Им, а также преподавателю Александро-Невского духовного училища С. В. Троицкому было поручено разобрать учение об имени Божием, содержащееся в книгах схимонаха Илариона "На горах Кавказа" и иеросхимонаха Антония (Булатовича) "Апология веры во Имя Божие и во Имя Иисус". 16 мая все три доклада были заслушаны на заседании Синода.

В настоящей главе мы рассмотрим доклады архиепископа Антония (Храповицкого), архиепископа Никона (Рождественского) и С. В. Троицкого, а также Послание Святейшего Синода от 18 мая 1913 года, содержащее осуждение имяславия. Рассмотрение означенных документов, представляющих собой официальный ответ Российской Церкви на учение имяславцев, будет предварено анализом статьи священника Хрисанфа Григоровича "Имя Божие (По поводу современных афонских споров)".

Священник Хрисанф Григорович

Статья Григоровича увидела свет в начале 1913 года в санкт-петербургском журнале "Миссионерское обозрение". Автор статьи был родным братом Павла Григоровича2, ближайшего сподвижника иеросхимонаха Антония (Булатовича), помогавшего последнему в написании "Апологии" и других сочинений, направленных против "имябор-цев"3. В 1906 году священник Хрисанф Григорович помогал схимонаху Илариону редактировать книгу "На горах Кавказа", на протяжении нескольких лет после этого оставаясь доверенным лицом схимонаха Илариона. Так, в 1911 году он отвозил настоятелю Зосимовой пустыни схиархимандриту Герману составленный схимонахом Иларионом "Устав Иверской отшельнической пустынной обители"4.

О цели написания статьи священник Хрисанф Григорович говорит следующее: "Сознавая общую немощь человеческого естества и общее свое скудоумие, считаю долгом заявить, что я никогда не занялся бы разработкой этого вопроса, если бы не был побуждаем к тому просьбами горячо любимого брата, находящегося сейчас в самом центре споров - Св. Горе, а также некоторых других близких мне лиц (напр., из Оптиной пустыни)"5. Статья начинается подробным изложением истории написания книги "На горах Кавказа" и рассказом об участии автора в ее редактировании:

Это было в начале 1906 г., когда о. Иларион только еще собирался печатать свое произведение "На горах Кавказа". Он написал мне письмо, убедительно прося просмотреть приготовленную к печати рукопись. Встретиться с о. Иларионом нам пришлось в Глинской пустыни, где любвеобильнейший схиархимандрит о. Иоанникий (тогда еще архимандрит о. Исайя) любезно предложил нам свое гостеприимство и предоставил нам все удобства для выполнения нашей задачи. Он поместил нас в "столпе", устроенном им для собственного уединения и безмолвия в лесу между монастырем и дальним скитом.

Столп состоит из двух этажей; в каждом по одной келлии. В верхней помещался о. Иларион, в нижней - я. Келейник приходил из монастыря для услуг только на время, а потому мы пользовались полным беспопечением и безмолвием. Был май, погода стояла чудная, кругом лес; словом - лучших условий для занятий трудно и представить. Божественную литургию я совершал в домовой церкви о. Исайи, устроенной в дальнем ските, где кроме нас с о. Иларионом присутствовали только экклесиарх и уставщик. По временам к нам в "столп" для беседы заезжал о. Исайя, осведомляясь о ходе наших занятий.

Начался просмотр рукописей. Как потом выяснилось, о. Иларион рассчитывал на мою помощь более в отношении стилистики и эпизодической части, но я, оставляя эту сторону дела без внимания, сразу занялся принципиальными вопросами, затронутыми в произведении. Были поставлены на обсуждение весьма важные вопросы: о взаимоотношении ума и сердца при молитве, о значении слова "дух" в святоотеческой аскетической терминологии, о самом производстве молитвы и т. п. .Я предлагал для выяснения этих вопросов привлечь психологию, так как преосвященный] Феофан Затворник писал, что психология, изложенная в согласии с христианским миросозерцанием, может оказать огромную услугу при выяснении аскетических понятий. Но о. Иларион отклонил такое предложение, пользуясь в качестве источников по этим вопросам исключительно произведениями преосвященных епископов Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника. Между тем в таком авторитетном исследовании по аскетизму, как диссертация инспектора Петербургской Академии г. Зарина указывается на отсутствие у преосв[ященного] Феофана, с одной стороны, точно анализа аскетических терминов, с другой - на отсутствие единства принципа6.

Встретивши далее в рукописи мысль, что имя Божие есть Сам Бог, я прямо и категорически заявил, что так выражаться нельзя: если понимать это выражение буквально, то оно решительно неправильно, т. к. всякому понятно, что существует различие между самим предметом и его названием. Если же это выражение понимать в каком бы то ни было переносном смысле, то нужно для этого понимания подыскать и более подходящее выражение, чтобы не вызвать какого-либо недоразумения.

На это о. Иларион отвечал, что он письменно и лично обращался к весьма многим авторитетным и с богословским образованием лицам (напр., к о. Ректору Ставропольской Духовной Семинарии), прося их сделать замечания по поводу его взглядов. От большинства он не получил никакого ответа, а ответившие не признали себя достаточно компетентными для критики затронутых вопросов. Это навело о. Илариона на мысль, что взгляды его не содержат в себе чего-либо явнопогрешительного. Поэтому на мои замечания он не обратил ровно никакого внимания, и мое чтение рукописи не оказало никакого влияния на ее содержание7.

Приведенные слова священника Хрисанфа Григоровича показывают, что, хотя он и был близко знаком со схимонахом Иларионом и - через своего брата - с другими имяславцами, основным имяславским идеям он не сочувствовал. Более того, вся его статья от начала до конца направлена против имяславия. Уже в первых строках дистанцировавшись от содержания книги "На горах Кавказа", Григорович далее переходит к прямой критике изложенного в ней учения.

Исходным пунктом рассуждений Григоровича является мысль о том, что "вся человеческая деятельность распадается на две обширные области - теоретическую и практическую, иначе на познавательную и деятельную в узком значении этого слова"8. Типичными представителями первого рода подвижничества, по мнению Григоровича, являются преподобный Исаак Сирин, святитель Григорий Богослов; представителями второго рода являются преподобные Павел Препростой и Марко Фраческий. "Хотя святые, избравшие второй путь подвижничества, и сподоблялись видений мира горнего даже в большей степени, чем избравшие первый путь, однако основные черты духовного ведения святых того направления существенно различны между собой: тогда как у занимающихся преимущественно видением знание носит отвлеченный (абстрактный) характер, у занимающихся деянием - образный (конкретный)", - считает Григорович. Два упомянутых направления являются, по мнению Григоровича, противоположными: "теоретическая деятельность совершенствуется с развитием анализа <...> практическая деятельность, наоборот, совершенствуется с развитием синтеза"9.

Такая исходная посылка сама по себе может вызвать серьезные недоумения. В святоотеческой традиции "созерцание" и "деятельность" представляются как два аспекта одного и того же духовного пути, а вовсе не как противоположные пути, абстрактный и конкретный, основанные один на анализе, другой на синтезе. Ложная исходная посылка ведет Григоровича к ошибочному представлению о том, что все христианские подвижники разделяются на "практиков" и "теоретиков": "Нисколько не следует удивляться, - пишет Григорович, - если мы у высокой жизни подвижника не найдем строгого разграничения понятий, тогда как другие, которые гораздо ниже его по жизни, яснее представляют теоретическую сторону дела"10. Не следует, по мнению Григоровича, удивляться также тому, что относительно "весьма сложного" вопроса о значении имени Божия, "мы не встретим отчетливого понимания даже у кого-либо из весьма уважаемых подвижников":

Даже у таких светил церковных, как св. Григорий Нисский, встречались мысли, которые впоследствии были осуждены на Вселенских Соборах. Мысли эти по незнанию были заимствованы им у почитавшихся им представителей александрийской школы, причем он и не подозревал о неправильности их. Но св. Церковь осуждает не столько за неправильные взгляды, сколько за самомнение, упорство и дерзкое отношение к богоустановленной иерархии. Поэтому означенные взгляды не помешали св. Григорию Нисскому быть причислену к лику святых и к Отцам Церкви, тогда как другие, упорно державшиеся тех же взглядов (последователи Оригена) были осуждены Церковью 11.

Такое понимание учения святителя Григория Нисского было весьма распространено не только во времена Григоровича, но и в святоотеческую эпоху (мы находим его, в частности, у Варсануфия и Иоанна Газских), однако оно представляется лишь неудачной попыткой упрощения гораздо более серьезной проблемы наличия у отдельных Отцов Церкви мнений, отличающихся от общепринятых. Григорий Нисский был одним из самых глубоких и философски образованных Отцов Церкви: он отнюдь не принадлежал к числу тех "практиков", у которых не было "строгого разграничения понятий" и которые могли "по незнанию" заимствовать ошибочные взгляды, даже и не подозревая об их неправильности. Те взгляды, о которых говорит Григорович, если внешне и напоминали оригенизм, были, во-первых, весьма далеки от последнего как по исходным посылкам, так и по конечным выводам, а во-вторых, были интегральной частью богословской системы святого Григория, а отнюдь не случайно или по ошибке заимствованными им чужими мнениями 12. Неверной следует признать и мысль Григоровича о том, что Церковь осуждает не за неправильные взгляды, а за дерзкое отношение к иерархии: большинство еретиков древности было осуждено именно за ереси, а не за непочтение к иерархии.

Зачем понадобился автору рассматриваемой статьи Григорий Нисский? Это было необходимо для интерпретации взглядов отца Иоанна Кронштадтского на имя Божие, в частности, употребленного о. Иоанном выражения "имя Божие есть Сам Бог". По мнению Григоровича, данное неточное выражение обязано своим появлением тому, что о. Иоанн Кронштадтский как раз и принадлежал к числу тех практиков, которые, будучи мало знакомы с теорией и не обладая достаточными аналитическими способностями, могли высказывать (конечно же, не по злому умыслу, а по незнанию, недоразумению) ошибочные взгляды:

Разве о. Иоанн выше отца церкви св. Григория Нисского? Тот - светило Вселенской церкви, а о. Иоанн еще даже не признан святым. Полнота истины не у отдельного лица, хотя бы и облагодатствованного и даже признанного святым, а во всей Церкви. Потому-то дорожащие миром церкви и боятся вводить какое-либо новшество без согласия других поместных церквей. А заслуг о. Иоанна пред Господом не уменьшит отсутствие ясности и строгой определенности в понимании вопроса, который при жизни о. Иоанна в нашей богословской литературе еще и не затрагивался, а потому о. Иоанн не имел оснований и сомневаться в правильности своих взглядов.

Не унижает это о. Иоанна и перед людьми. Всякому известно, что о. Иоанн приобрел всеобщую известность и почитание не своими учебно-богословскими трудами, а подвигами и благодатными дарами; основным направлением его жизни был подвиг, деяние. Поэтому приводимые из его сочинений места взяты не из богословского трактата, когда автор каждую сколько-нибудь серьезную мысль, как говорится, выносит, всестороннее взвесит, проверит чужими взглядами, сопоставит со всем планом своего труда, много раз ее исправит и восполнит. Мысли о. Иоанна взяты из его дневника. А всякому, кто сам ведет дневник, известно, что туда заносятся мысли, случайно появляющиеся между делом, среди забот дня; часто хватает времени только записать их, а повторить и поправлять редко приходится. Сколько в дневник о. Иоанна могло попасть мыслей, появившихся за четверть часа до ухода в церковь или к больному; требовать от таким образом собранных мыслей строго-научной точности, - значит предъявлять требование невыполнимое. А собранные в дневник мысли могли быть отобраны и кем-либо другим, так что и здесь автор не имел возможности остановить внимания своего на них. Так, извлечение из дневника, известное под именем "Мысли христианина", откуда именно и взяты приводимые места, сделано по английскому переводу английским священником, а потом о. Иоанн благословил и русское такое же издание, заметив при этом, что ему давно хотелось самому систематизировать свой дневник, но для этого не хватало времени. Да и когда ему было заниматься этим, если он себе принадлежал только тогда, когда спал13.

Учение об имени Божием, содержащееся в книге "На горах Кавказа" и в сочинениях других имяславцев ("Апология" Булатовича на тот момент еще не была опубликована), воспринимается Григоровичем как один из примеров богословия, в котором нет четкого логического разграничения понятий. Имяславцам, по мнению Григоровича, следует поставить в вину "не столько неправильность мнений, сколько путаницу названий, которая и производит наибольший соблазн и споры" 14. В этом, как нам представляется, Григорович вполне прав: анализируя выше учение иеросхимонаха Антония (Булатовича) об имени Божием, мы пришли к выводу о том, что в его системе отсутствует логическая стройность и одни и те же понятия употребляются в разных значениях, а это ведет к путанице и неправильным интепретациям.

Но что противопоставляет священник Хрисанф Григорович имяславскому учению об имени Божием? Каким, по его мнению, должно быть богословское понимание имени Божия? Прежде всего, он утверждает, что "богословие должно пользоваться всеми истинно-научными средствами и бесспорными выводами всех наук", а поскольку вопрос об имени Божием "относится не столько к области чистой метафизики, сколько - к теории познания (трансцендентальной логики) и психологии", то именно к этим наукам и следует обращаться для понимания данного вопроса 15. Далее даются определения основных логический понятий, таких как конкретный предмет, существо, качество, атрибут, состояние, причинная зависимость, действие, слово, представление слова, мысль, имя. При этом под "существом" понимается одушевленный предмет, под атрибутом - неотъемлемое качество предмета, под состоянием - "качество конкретного предмета, которое не отличается устойчивостью, т. е. может исчезнуть раньше конкретного предмета", под словом - звуковой символ той или иной мысли, а под именем - "слово, которому соответствует мысль об единичном (конкретном) существе"; имя есть "одно из психических состояний произносящего и слышащего"16.

Из определения имени, по мнению Григоровича, неизбежно вытекает мысль о том, что имя Божие есть "состояние", причем данное понятие применительно к имени Божию может быть употреблено в трех смыслах:

Так как имена Божий открыты нам Господом, то они являются, во-первых, состояниями (активными) Самого Господа, так как откровение есть действие. Но не нужно забывать, что состояниями Господа имена Божий бывают только в момент откровения. Поэтому этот первый смысл, придаваемый имени Божию, относится не к постоянному и всеобщему употреблению имени Божия людьми, а к явлению единократному, неповторяемому. То же нужно сказать и о следующем, втором смысле.

Будучи с одной стороны активным состоянием Господа в момент откровения, имя Божие, во-вторых, является пассивным состоянием пророка, принимающего откровение (напр., Моисея при Купине).

<...> В-третьих, имя Божие есть состояние человека, произносящего его громко или в уме. Этот третий смысл, соединяемый с именем Божиим, и есть для нас самый важный, т. к. он имеет постоянное и всеобщее значение для каждого из нас, тогда как второй смысл - только единократное значение для пророков 17.

Во всем этом логическом построении не может не бросаться в глаза полное отсутствие ссылок на святоотеческое предание: автор основывается исключительно на "научных" данных. Но проблема заключается в том, что из всего многообразия научных объяснений природы слова и имени Григорович избирает одно, - основанное на рационалистической логике, - и именно в его рамки пытается втиснуть учение об имени Божием. Примеру Григоровича последуют и другие критики имяславия, такие как архиепископ Никон (Рождественский). Эта основная методологическая ошибка и привела противников имяславия к созданию такого учения, которое не соответствовало не только библейскому представлению об имени Божием, но и святоотеческому преданию, а потому и оказалось заведомо неприемлемым для афонских иноков.

Дело принимает совсем удручающий оборот, когда, помимо логики, к объяснению значения имени Божия привлекается еще и психология. Эта наука нужна Григоровичу для интерпретации молитвенного опыта христианских подвижников и, в частности, молитвы Иисусовой. Сила молитвы Иисусовой, оказывается, заключается не в имени Божием, а в некоей комбинации различных психологических факторов, вызывающих "сложное конкретное состояние", отождествляемое Григоровичем с "сердечным действием":

Понятие о молитве. Молитва есть привлечение внимания Господа к собственным состояниям молящегося с целью вызвать желательные состояния в Господе <...>

Произнесение имени Божия в определенном пункте пространства. Произнесение имени Божия, являющееся элементом молитвы, возникая одновременно с представлением определенной точки пространства, сливается с ним в одно конкретное состояние - произнесение имени Божия в определенном пункте пространства. Если таким пунктом является сердце (телесный орган), то такое произнесение называется соединением ума с сердцем <...>

Произнесение имени Божия в пункте присутствия Божия. Если к произнесению имени Божия в определенном пункте пространства присоединяется представление о присутствии Божием в том же пункте, то получается новое, более сложное конкретное состояние - произнесение имени Божия в пункте присутствия Божия. Из предыдущего ясно, что такой психический синтез есть не более, как молитвенный прием, и делать его базисом теоретических выводов никак нельзя.

Однако при недостаточно ясном различении элементов этого синтеза у привыкших пользоваться этим приемом может возникнуть мысль о присутствии Божием не в пункте произнесения имени, а в самом имени, и дальше - о неотделимости имени от Господа <...>

Сердечное действие. Если же к произнесению имени Божия в пункте присутствия Божия присоединяются вышеупомянутые ощущения (в сердце), то получается еще более сложное конкретное состояние, которое Св. Отцы называют сердечным действием. При нем вышеупомянутый пункт произнесения имени Божия обязательно совпадет с пунктом возникновения ощущений (ибо в сознании одновременно трудно держать два пункта), а так как ощущения эти - благодатные (по крайней мере - высшие степени их), то при недостаточно ясном анализе является мысль, будто благодатное действие возникает не в телесном органе - сердце, а в имени Божием, произносимом в сердце. А это, в свою очередь, вызывает мысль о присутствии благодати в имени Божием вообще18.

Приведенное учение во всех своих основных пунктах противоречит святоотеческому пониманию имени Божия, а также восточно-христианскому учению о молитве вообще и о молитве Иисусовой в частности. Прежде всего, в опыте Отцов Восточной Церкви молитва воспринимается отнюдь не как "привлечение внимания Господа к собственным состояниям молящегося с целью вызвать желательные состояния в Господе", а, наоборот, как обращение внимания человека к Господу с целью вызвать в сердце человека ощущение присутствия Господа: не Господь нуждается в напоминании о том или ином человеке, но сам человек нуждается в напоминании о присутствии Божием. Господь всегда внимает человеку, и если человек не ощущает присутствия Божия, то только потому, что сам не употребляет усилий для того, чтобы приблизиться к Нему. Ощущение же присутствия Божия возникает не вследствие того, что Бог, ранее отсутствовавший, появился в каком-либо "определенном пункте пространства", но вследствие того, что человек, ранее не сознававший этого присутствия, в какой-то конкретный момент осознал его.

Далее, само представление о молитве как о "психическом синтезе", как о совокупности психологических ощущений человека (пусть даже и "благодатных") совершенно чуждо святоотеческому пониманию. Святоотеческая традиция воспринимает молитву как синергию - совместное действие, совместное творчество Бога и человека. У Григоровича же Бог вообще отсутствует. Молитва представляется Григоровичу лишь сменой состояний человека, не выходящего за рамки собственный субъективных ощущений. Описанная им молитва - не "беседа ума с Богом", а скорее беседа человека с самим собой, результатом которой являются ощущения, приводящие к ложному представлению о присутствии Бога в имени Божием. Отметим, что психологизм в истолковании молитвенного опыта станет "торговой маркой" большинства произведений, посвященных опровержению учения имяславцев.

Если Григорович описывает путь молитвы как переход от одного "сложного" состояния к другому "еще более сложному", то в святоотеческой традиции с молитвой связано представление о движении от сложности к простоте. Бог является абсолютной простотой. По мере освобождения ума от дискурсивного мышления и приближения к Богу ум все более упрощается, пока не достигает соединения с Богом - такого состояния, при котором всякая "сложность" отсутствует, ибо ум становится едино с Господом. Здесь уже невозможен и не нужен никакой "анализ", никакое различение между Богом и именем Божием, так как сердце соединяется с Господом в едином, цельном и простом акте молитвенного поклонения Богу в Его священном имени. И "сердечное действие" - это отнюдь не "сложное конкретное состояние", вызванное определенными "молитвенными приемами", а наоборот, состояние "упрощения и умолкания"19, при котором ум и сердце человека выходят за рамки субъективности и погружаются в Бога.

Противопоставляя свое понимание молитвы имяславскому, Григорович одновременно критикует имяславцев за то, что их практика "ведет к самому бесплодному способу производства молитвы": "так как по их мнению, в самом призывании имени Божия сокрыта сила, то нужно только призывать как можно больше, хотя бы без внимания, механически, и сила, сокрытая в призывании, сама произведет свое действие - облагодатствует человека"20. Мысль о том, что молитвенная практика имяславцев ведет к "механическому" повторению имени Божия, будет подхвачена архиепископом Никоном (Рождественским) и С. В. Троицким.

В статье Григоровича много других интересных выкладок, направленных против учения имяславцев. Так например, Григорович отвергает утверждение, что в имени Божием присутствует Бог всем Своим существом, на том основании, что "присутствие существа в предмете тожественно присутствию существа в части пространства, занимаемого этим предметом"; поскольку же имя, "будучи психическим состоянием, внепространственно", то и присутствие в нем существа невозможно (Григорович считает, что догмат о вездеприсутствии Божием "имеет целью установить отношение Существа Божия к пространству, а не к не зависящим от пространства понятиям")21. Мысль о присутствии благодатной силы Божией в имени Божием отвергается на том основании, что имя Божие не есть конкретный предмет, а лишь состояние; состояние же не может быть "субстратом (носителем) силы, т. е. другого состояния"22.

Отвергается и мысль о неотделимости имени Божия от Бога: основанием для этого служит представление о том, что все акты творчества, промышления и откровения Божия отделимы от Бога, тогда как свойства (атрибуты) Божий неотделимы от Него23. Любое имя Божие, в том числе и имя Иисуса Христа, отделимо от Бога, считает Григорович:

Ценность имен, относящихся к одному и тому же лицу, зависит от ценностей качеств, в имени выраженных. Отсюда - перемена имен на такие, которые выражают более ценное качество (напр., Иакова-запинателя - на Израиля-тайнозрителя24). Поэтому для нас людей имя "Иисус Христос" даже дороже всех остальных имен Божиих, ибо оно напоминает нам о нашем примирении с Господом, спасении, славе принятия нашего естества в единство Божественной Ипостаси. Посему-то оно и именуется сладчайшим, что напоминает нам о наиболее дорогих для нас отношениях к нам Господа и событиях. Но все, сказанное об имени Божием вообще, относится и к имени "Иисус Христос": оно не есть Бог, в нем не присутствует Бог, оно отделимо от Бога. Неотделимы от Господа свойства Его, выраженные в именах, напр.: вечность (Иегова), соединение с человечеством (Иисус Христос) и т. п.; но сами имена отделимы25.

Касаясь мнения имяславцев о том, что икона освящается через над-писание имени Божия или имени изображенного на иконе святого, Григорович пишет: "Степень благодатной силы, присущей известной иконе, зависит не от надписи, а от многих условий: от того, насколько истово и согласно с церковным преданием исполнено изображение; от нравственных качеств художника <...> и владельца иконы; от того, чтобы материалы или написанные иконы не были осквернены каким-либо образом"26. Сказанное, впрочем, "не дает право с неуважением относиться к надписи имени Божия на бумаге или чем-либо другом (как это делали в споре о значении имени Божия)". По словам Григоровича, "мы не должны с неуважением относиться не только к носителям (субстратам) благодати, но и ко всему, что так или иначе связано с мыслью о Боге, так или иначе напоминает о Нем; например, нельзя подвергать поруганию даже еретические иконы, хотя нельзя и воздавать им поклонения, так как они безблагодатны"27.

Несмотря на то, что в статье Григоровича последовательно отвергаются все основные аспекты представления имяславцев об имени Божием, Григорович, говоря о значении имени Божия, не отрицает того, что "без имени Божия невозможно вызвать в душе мысли о Боге, а без этой мысли невозможно никакое Богообщение, а без Богообще-ния невозможно достижение высшего блага и спасения"; следовательно, "имя Божие есть одно из необходимых средств спасения'". По словам Григоровича, "без имени Божия невозможна никакая молитва, ибо всякая молитва содержит мысль о Боге, а вызвать ее в душе без имени Божия нельзя". Более того, "никакое проявление религиозной жизни во всех ее многоразличных разветвлениях, без имени Божия было бы не возможно"28.

Значение рассмотренной статьи заключается в том, что в ней были озвучены многие положения, которые лягут в основу официальной позиции Святейшего Синода по вопросу о почитании имени Божия, а именно:

1. Вопрос о значении имени Божия относится к области теории познания, потому для его решения необходимо основываться на "трансцендентальной логике".

2. Учение о молитве вообще и о молитве Иисусовой в частности должно рассматриваться с привлечением данных психологии.

3. Молитва есть смена субъективных состояний человека, обусловленных теми или иными психологическими факторами.

4. Учение о. Иоанна Кронштадтского о том, что "имя Божие есть Сам Бог" является следствием недостаточной точности его богословской мысли; даже святым было свойственно ошибаться, тем более ошибаться мог о. Иоанн Кронштадтский (который на тот момент еще не был канонизирован).

5. В имени Божием Бог не присутствует ни Своим существом, ни Своей благодатной силой.

6. Имя Божие отделимо от Бога.

Все эти положения нашли отражение в докладах, сделанных в Святейшем Синоде весной 1913 года архиепископами Антонием и Никоном, а также С. В. Троицким. Перейдем к рассмотрению этих докладов.

Архиепископ Антоний (Храповицкий)

Первым докладчиком был архиепископ Антоний (Храповицкий). Прежде чем излагать основные положения его выступления, приведем его краткую биографию29.

Он родился в 1863 году в дворянской семье. Учился в гимназии, затем в Санкт-Петербургской духовной академии, по окончании которой в 1885 году принял монашество и священный сан. В 1889 году стал архимандритом и ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии; через несколько месяцев назначен ректором Московской духовной академии, которую возглавлял в течение пяти лет. В 1895 году переведен ректором в Казанскую духовную академию. В 1897 году рукоположен в епископа Чигиринского, викария Казанской епархии, с сохранением должности ректора, в 1900 стал епископом Уфимским, а в 1902 - Волынским и Житомирским. В 1906-1907 годах был членом Государственного Совета, с 1909 года заседал в Святейшем Синоде. В 1914 году, накануне Второй мировой войны, назначен на Харьковскую кафедру. В 1917-1918 годах принимал активное участие в работе Поместного Собора Российской Церкви; был первым по числу голосов из трех кандидатов на Патриарший престол, избранных Собором. В 1918 году избран митрополитом Киевским и Галицким. С 1919 года связал свою судьбу с Белым движением; с декабря 1919 года возглавил Высшее Церковное Управление Юга России. С 1920 года митрополит Антоний проживал в Сербии. В 1922 году возглавляемое митрополитом Антонием Высшее Церковное Управление было упразднено Святейшим Патриархом Тихоном. Не подчинившись указу Патриарха, митрополит Антоний продолжал оставаться во главе так называемого Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей с титулом Блаженнейшего митрополита Киевского и Галицкого. В окружных посланиях Антоний называл себя "преемником Киевских и всея Руси митрополитов св. Петра, Алексия, Ионы, Фотия и Киприана"30. В 1934 году был запрещен в священнослужении Местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Сергием (Страгородским), однако законным запрещение не признал. Умер в 1936 году вне канонического общения с Московским Патриархатом.

Митрополит Антоний (Храповицкий) был одним из наиболее ярких архиереев Русской Церкви предреволюционного периода. Его опыт ректорства в трех крупнейших духовных школах России сделал его достаточно широко известным уже в 1890-е годы. Он был первым крупным церковным деятелем, открыто заговорившим о восстановлении патриаршества. Влияние Антония и в обществе, и в правительственных сферах значительно возросло в годы первой русской революции31. В это время он ведет активную общественную жизнь: участвует в "Союзе русского народа", выступает с многочисленными речами патриотической направленности, за что получает в либеральной прессе устойчивую репутацию "черносотенного" архиерея. Пик известности Антония приходится на 1910-е годы. В 1912 году он возводится в сан архиепископа, в 1913-м Казанская духовная академия, которую он некогда возглавлял, присваивает ему степень доктора богословия. "Но в том же году, - по словам современного светского историка, - и как богослов, и как член Синода, он совершает непростительную ошибку, участвуя в осуждении так называемого "имяславия", творческого (но не еретического!) идейного движения в Церкви, толком даже не ознакомившись с сочинениями "имяславцев""32. На самом деле Антоний не просто участвовал в осуждении имяславцев: он инициировал это осуждение и был его главной движущей силой.

Отношение архиепископа Антония к имяславию, как мы помним, с самого начала отличалось крайней враждебностью. Неудивительно, что и доклад его был наиболее резким по тону. Все учение схимонаха Илариона, по его мнению, сводится к тому, что монаху не нужно молитвенное правило, так как, если он усовершился в Иисусовой молитве, то он не нуждается "в чтении псалтири, утрени, вечерни и прочих молитвословий"33.

Итак, что творит таковой совершенный монах? В церковь он не ходит, служб церковных, псалмов и молитв не читает, не читает и молитвы Иисусовой, а только в сердце своем носит имя Иисуса. Не рискует ли он забыть все свое монашество и, пребывая в лености и нерадении, оправдывать свое омирщение тем, что он в сердце своем носит имя Иисусово? - Или он достиг уже такой степени, на которой уже и падение невозможно? Напрасно так думать!34

Далее докладчик переходит к своему излюбленному аргументу - сравнению почитания имени Божия с хлыстовством:

К сожалению, наше время есть время исключительного увлечения хлыстовством и русского народа и русского общества. Полное неверие отжило свой срок. Людям жутко стало жить вне общения с небом, но приближаться к нему путем узким, путем Христовым: "аще хоще-ши внити в живот, соблюди заповеди", - это тоже для них, развращенных и расслабленных, кажется не под силу. И вот они измышляют новые пути к Божеству: сектантства, магнетизма, необуддизма, а наипаче хлыстовщины <...> Мало верующие в действительные чудеса люди, готовы верить всяким измышленным чудесам мошенников-аферистов, лишь бы ослабить значение заповедей Божиих о молитве, послушании и воздержании. Они с жадностью набрасываются на все, что идет врозь со строгим учением Церкви, на все, что обещает приближение Божества помимо церковного благочестия и без напряжения нравственного. Вот почему и за учение Илариона ухватились столь многие: одни по слепой ревности и упрямству, а другие по лености, сладостно предвкушая, как они скоро дойдут до такой степени совершенства, когда им можно будет и служб церковных не выстаивать, и никаких молитв не читать, а только "носить в своем сердце имя Иисуса"35.

Остается только удивляться тому, как архиепископ Антоний мог не заметить, насколько глубоко учение схимонаха Илариона укоренено в церковной традиции, пронизано евхаристическим духом, пропитано идеями православного богослужения. Если монах, - согласно учению о. Илариона, как его представлял себе архиепископ Антоний, - "в церковь не ходит" и "служб церковных не читает", а следовательно, не участвует и в таинствах Церкви, заменяя церковное благочестие призыванием имени Божия, тогда в чем смысл настойчивых напоминаний схимонаха Илариона о необходимости причащения Святых Тайн, в чем причина его столь частого обращения к богослужебной практике и богослужебным текстам? Единственным ответом на недоумение является тот, который сам архиепископ Антоний дал Великой Княгине Елизавете Федоровне: книгу схимонаха Илариона он не читал, а судил о ней понаслышке36. Потому, наверное, и суждение его было столь резким и безапелляционным.

В книге схимонаха Илариона архиепископ Антоний не находит духовного опыта, а находит лишь "самообольщенное мечтание". Что же касается "Апологии" Булатовича, то в ней он видит "одно только словопрение, т. е. схоластику, но без твердой логики, без знания св. Библии и без понимания греческого языка"37. Сравнивая Булатовича с Иларионом, архиепископ Антоний говорит: "Сей подражатель нового лжеучения гораздо искуснее распространяет его, чем его первоначальник, ибо много превосходит его хитростью и наглостью и умением прельстить и запугать простодушных русских иноков"38; "его уловки так натянуты и искусственны, что невозможно верить их искренности: он сам, разумеется, не верит своим словесным фокусам"39.

Учение Илариона и Булатовича о том, что "имя Божие есть Сам Бог" архиепископ Антоний (Храповицкий) считает "бредом сумасшедших"40. По существу этого учения докладчик говорит следующее:

Можно ли, не отказавшись от христианства и от разума, повторять их нелепое утверждение о том, будто имя Иисус есть Бог? Мы признаем, что имя Иисус есть священное, Богом нареченное и возвещенное Ангелом, имя данное Богочеловеку по Его вочеловечении (еже бо бе пребысть, и еже не бе приясть41), но смешивать имя с Самим Богом не есть ли то верх безумия? Что есть Бог? Бог есть Дух, вечный, всеблагий, всеведущий, вездесущий и прочая, единый по существу, но троичный в Лицах. Значит, и имя Иисус есть не слово, не имя, а Дух вездесущий, благий, троичный в лицах? Кто, кроме лишенных разума, может повторить такую нелепость? Или они скажут, что сие имя есть самое второе Лицо Святой Троицы и Богочеловек? Тогда пусть они признают и другую нелепость, что имя сие собезначально Отцу, от Него предвечно рожденное, вочеловечившееся, распятое и воскресшее. Была ли когда-нибудь ересь, дошедшая до таких безумных выводов?42

Рассматривая "Апологию" Булатовича в Главе VII, мы обнаружили некоторую непоследовательность в изложении им учения об имени "Иисус": это имя у него действительно по временам как бы отождествляется с Самим Иисусом. Однако то, как мысль Булатовича представлена в докладе архиепископа Антония, является намеренным искажением имяславского учения. Воспользовавшись терминологической непоследовательностью своего оппонента, архиепископ Антоний доводит его мысли до абсурда.

Такой же карикатурой на имяславское учение является комментарий архиепископа Антония к учению об имени Божием как энергии Божества. "Энергия Божества, - утверждает докладчик, - и воля Божества вовсе не есть то, что Господь сделал, и вовсе не слова, которые Он произнес". Есть божественная энергия, а есть ее произведение:

Божию энергию можно назвать Божественною деятельностью, а Божие слово и Божие творение - это произведение Божественной деятельности, Божественной энергии, а вовсе не самая энергия. Вот этого-то о. Булатович по своему невежеству не досмотрел, или по своему лукавству не пожелал досмотреть. Если всякое слово, реченное Богом, и всякое действие Его есть Сам Бог, то выходит, что все, видимое и осязаемое нами, есть Сам Бог, т. е. получается языческий пантеизм <...> И такую нелепость о. Булатович утверждает без всякого стыда; он говорит что всякое слово, на Фаворе сказанное, есть Бог: значит, и слово "послушайте" есть Бог и слово "того" есть Бог? Бог обличал Иудеев древних, Господь Спаситель обличал Иудеев современных, говоря им: "змия, порождение ехиднова". Значит, и змея Бог и ехидна - Бог? По Булатовичу непременно так, вдвойне так, ибо и змею, и ежа, и зайца сотворил Бог, они суть действия Божества, а следовательно все эти звери тоже Бог? Так впрочем и учат индусы-пантеисты и поклоняются, как Богу, и крокодилам и обезьянам и котам. Неужели о. Булатович желает и афонских иноков привлечь к такому же безумию?43

Обвинение в пантеизме, прозвучавшее еще в рецензии инока Хрисанфа, на наш взгляд, столь же необоснованно, как и обвинение в хлыстовстве. Всякому, даже самому придирчивому читателю "Апологии" станет ясно, что никакого обожествления змей, ехидн и зайцев у Булатовича нет, а есть только учение о присутствии Бога в Его священном имени, выраженное, может быть, без достаточной ясности, но во всяком случае без заведомого намерения "привлечь к такому же безумию" афонских иноков.

Архиепископ Антоний (Храповицкий) резко критикует Булатовича за его мысль о том, что даже при несознательном произнесении имени Божия человек имеет в этом имени Бога "со всеми Его божественными свойствами"44. В этом утверждении архиепископ видит "хлыстовские воззрения, по коим слова, магические действия в отрешении от веры и добродетели, приближают нас к Божеству"45.

Главу "Апологии", содержащую разбор православного богослужения, архиепископ Антоний называет "нелепейшей из нелепых". Конечно, рассуждает архиепископ, все наши службы состоят в постоянном призывании Бога, "а призывание естественно учащает произнесение Его имени", но вот, например, в молитве "Отче наш" Бог вовсе не назван "ни Богом, ни Господом, ни иным из еврейских имен Божиих, столь любезных нашему новому философу". Встречающиеся в богослужении выражения "имя Божие" и "имя Господне", по мнению архиепископа, заимствованы из Псалтири и других книг Ветхого Завета46. Однако никакого объяснения этому феномену он не дает. Важнейший вопрос о том, почему в молитве и богослужении выражение "имя Божие" употребляется в качестве синонима слова "Бог", оставлен им без ответа.

Доклад архиепископа Антония завершается обвинением Булатовича в неискренности и злонамеренности:

<...> Что вовлекло его в такие умственные трясины, увлечение ли ложною идеей, соединенное с упрямством, или посторонние честолюбивые цели? При всем желании дать утвердительный ответ на первую часть вопроса и отрицательный на вторую, это очень затруднительно сделать: уж слишком нелепы и бестолковы его рассуждения, чтобы поверить искренности его заблуждений. Если же к этому прибавить его неистовую агитацию, его возбуждение братии нескольких обителей, его грубое непослушание высокому авторитету святого и духовного мужа, покойного Вселенского Патриарха Иоакима 111-го, то вывод о его деятельности напрашивается еще более печальный47.

В целом доклад архиепископа Антония (Храповицкого) отличается крайней публицистической заостренностью и при этом крайней скудостью богословского содержания. Много лет спустя митрополит Вениамин (Федченков) так отозвался о докладе Антония против имяславия: "Митрополит Антоний (Храповицкий) как главный противник этого учения известен был <...> резкостью и легкомыслием (его доклад в Синоде был недопустимым, невозможным, бранчливым)"48. По словам митрополита Вениамина, "ужасный, поверхностный и ругательный" доклад Антония "может только оттолкнуть верующего человека, а не привлечь к правильному пониманию дела"49.

Агрессивность архиепископа Антония может отчасти быть объяснена тем фактом, что имяславцы его самого обвиняли в "имяборчестве" и называли еретиком. И все же главной причиной его ненависти к имяславию была, как нам представляется, не личная обида. Причина эта кроется глубже: архиепископу Антонию был глубоко чужд тот дух мистицизма, которым пронизана книга "На горах Кавказа" и который отразился в "Апологии". Будучи воспитан в традициях русской академической науки, впитавшей в себя дух латинской схоластики и протестантского рационализма, архиепископ Антоний оказался неспособен воспринять иную богословскую традицию, сформировавшуюся на протяжении столетий в афонских монастырях. Антоний был рационалистом кантовского толка - не случайно в своем докладе он постоянно апеллирует к доводам разума. Движимый стремлением "обратить все богословие в нравственный монизм", Антоний, по словам протоиерея Георгия Флоровского, создал "богословие от здравого смысла, которое упрямо насилует свидетельство откровения". Имяславие явно диссонировало с этим богословием. Оно, кроме того, противоречило моралистическому психологизму, которым окрашена богословская система Антония, даже молитву воспринимавшего "как-то психологически, как преодоление духовного одиночества"50.

Ненависть к имяславию и, в особенности, к его возглавителю иеросхимонаху Антонию (Булатовичу) архиепископ Антоний (Храповицкий) сохранит надолго. Спустя три года после публикации рассматриваемого доклада он напишет отцу Павлу Флоренскому: "Я выражаюсь всегда прямо и ни в чем Вас не обвинял и не укорял, и о сочувствии Вашем негодяю и нигилисту Булатовичу весьма сожалел, но объясняю оное полною неосведомленностью Вашею в его личности, в сознательных подтасовках и искажениях, и т[ому] п[одобных] гнусных его приемах"51. При всем том, что можно с достаточным основанием сказать о богословских неточностях и даже заблуждениях, содержащихся в книгах Булатовича, трудно было бы отозваться о нем более несправедливо, предвзято и жестоко.

Архиепископ Никон (Рождественский)

Вторым докладчиком в Синоде по делу имяславцев был архиепископ Никон. Его биография также заслуживает внимания.

Архиепископ Никон (в миру Николай Иванович Рождественский) родился 4 апреля 1851 года в с. Чашниково Московской области в многодетной семье дьячка (всего в семье было 22 ребенка). В пятилетнем возрасте Николай ослеп на один глаз, что не помешало ему к восьми годам трижды прочитать всю Библию. По окончании церковноприходской школы поступил в Московское духовное училище, затем в Московскую духовную семинарию, по окончании которой не стал поступать в духовную академию. В 1874 году стал послушником Ново-Иерусалимского монастыря, затем перешел в Троице-Сергиеву Лавру. В 1880 принял монашеский постриг с именем Никон, в 1882 году рукоположен в сан иеромонаха. В 1893 году становится казначеем Лавры, в 1901-м - председателем епархиального училища иконописания. В 1904 году назначен епископом Муромским, затем переведен на Серпуховскую кафедру. Некоторое время занимал должность наместника Московского Свято-Данилова монастыря. С 1906 года - епископ Вологодский и Тотемский. В 1907 году епископ Никон становится членом Государственного Совета, а в 1912-м - членом Святейшего Синода. В 1912 году подал прошение об увольнении на покой, после чего вернулся в Троице-Сергиеву Лавру. В мае 1913 года императором Николаем II возведен в сан архиепископа и назначен председателем новообразованного Издательского отдела при Святейшем Синоде. Скончался 30 декабря 1918 года (или 12 января 1919 года по новому стилю). Похоронен в Троице-Сергиевой Лавре.

Литературной и издательской деятельностью Никон начал заниматься еще в годы учебы. В 1879 году, будучи насельником Троице-Сергиевой Лавры, начал выпускать "Троицкие листки", за которые в 1900 году получил Макариевскую премию. В 1885 году выпустил в свет книгу "Житие и подвиги преподобного Сергия, игумена Радонежского и всея России чудотворца". Впоследствии возглавлял несколько других периодических изданий, таких как "Троицкая библиотека", "Божья нива", "Троицкие цветки", "Троицкая народная беседа" и "Троицкое слово". В "Троицком слове", выходившем еженедельно, печатал статьи публицистического содержания: в течение каждого года таких статей набиралось пятьдесят, и они выходили отдельным сборником под названием "Мои дневники". Содержание "Дневников" разнообразно - от выступлений на общественно-политические темы до путевых заметок, от литературно-критических рецензий до воспоминаний детства. В "Дневниках" архиепископ Никон откликался на все значимые общественные события, давая им свою оценку, как правило, крайне критическую. Объектом критики Никона становились либералы, вольнодумцы, сектанты, толстовцы, интеллигенты вообще, светские журналисты, масоны, иудеи. Анти-иудейская направленность является характерной особенностью многих публикаций Никона. Так например, в 1910 году он откликнулся на смерть В. Комиссаржевской статьей "Кощунственные похороны лицедейки", в которой назвал похороны актрисы "издевательством над Церковью": "эти пышные похороны, эти венки с кощунственными надписями, эти провожатые - некрещеные иудеи, эти молодые люди, хотя бы и из русских, со смехом и папиросами гуляющие по лавре... разве это молитва?"52 В 1912 году в статье "О том, как иудеи отравляют нашу Русь православную" Никон возмущается тем, что "вся газетная печать - почти вся, за немногими редкими исключениями - в руках иудеев, и мы, читатели, должны или читать непременно только их - извините за выражение - зловонные листки, или же совсем не знать, что на свете Божием творится" 53

Ярким примером публицистического творчества архиепископа Никона может служить его статья под названием "Можно ли иудеям дозволять носить христианские имена?", опубликованная в 1911 году. Статья имеет для нас особый интерес ввиду того, что она прямым образом затрагивает тему имени, правда, в несколько ином ключе, чем в последующих произведениях архиепископа Никона, направленных против имяславия. В этой статье Никон, в частности, писал: "Имя есть первая собственность, собственность неотъемлемая, которую человек получает здесь на земле и которую уносит в загробный мир". Имя, по мнению Никона, "есть символ власти над тем, кому оно дается". В Ветхом Завете "на имя смотрели как на нечто священное, с уважением". В Новом Завете имя получает еще большее значение: в Православной Церкви вошло в обычай при крещении давать людям имена святых. "Вот почему для нас, православных христиан, особенно дороги те имена, которые мы носим. Это - священные символы нашего духовного родства с небесною Церковью, нашего постоянного с ней общения"54.

Приведенные высказывания, как кажется, свидетельствуют о знакомстве архиепископа Никона с библейским богословием имени. Однако то, что следует далее, имеет к Библии лишь косвенное отношение. "Пусть иудеи, - пишет Никон, - носят имена ветхозаветных праведников: к сожалению, мы едва ли вправе запретить им это, хотя очень бы желали, - ввиду того, что и многие из нас носят сии имена, - чтобы иудеи и произносили эти имена не по-нашему, а по-своему - чтобы Моисеи именовались Мойшами, Израили - Срулями; но допускать, чтоб они носили имена святых Божиих, во Христе прославленных, было бы кощунством и святотатством с точки зрения Церкви Православной". По мнению Никона, "Церковь должна крепко отстаивать святыню имен святых Божиих" и не позволять какому-нибудь Натану Гиршевичу Янкелю именоваться Николаем Григорьевичем Яковлевым55. Статья заканчивается призывом к привлечению иудеев к "строгой ответственности по закону" в случае присвоения ими христианских имен, дабы "оградить народ от новой напасти со стороны иудейского иезуитизма"56.

Включившись - в январе 1913 года - в борьбу против афонского имяславия, Никон сразу же занял позицию его активного, хотя поначалу и вполне миролюбивого критика. Доклад Никона в Святейшем Синоде был гораздо менее резким по тону, чем доклад архиепископа Антония (Храповицкого)57. По содержанию, впрочем, доклад был столь же категоричен. Никон делает упор на то, что у имяславцев "недостает строго логических построений и потому они пускаются <...> в мистику" 58. Архиепископ, кроме того, считает, что "излагать учение о божественности имен Божиих есть дело православного богословия, а не аскетики"59 (сходную мысль мы уже встречали в статье священника Хрисанфа Григоровича). Такая постановка вопроса весьма характерна для академического богословия рубежа XIX и XX веков: мистика и аскетика - удел простецов и невежд, а богословием должны заниматься люди просвещенные, никакого отношения ни к аскетике, ни к мистике не имеющие. "Жизнь духовная - одно, а точное изложение веры - другое", - настаивает архиепископ Никон60, проводя тем самым резкую грань между духовным опытом и богословствованием: последнее, по его мнению, никак не связано с первым.

Такое понимание противоречит святоотеческой традиции, в которой богословие было неразрывно связано с духовным опытом, основано на нем и пронизано им. Классическая формула Евагрия-монаха "Если ты истинно молишься, то ты богослов"61 прекрасно иллюстрирует отношение Отцов древней Церкви к богословию: в их восприятии богословие - не кабинетное занятие, вообще не наука и не профессия, а прежде всего мистическое восхождение к Богу через молитву, аскезу, созерцание62. Преподобный Иоанн Дамаскин, автор "Точного изложения православной веры", был не академическим богословом, но монахом, аскетом и мистиком: он был способен точно изложить веру именно потому, что обладал опытом глубокой духовной жизни. Оторвать богословие от духовного опыта - значит лишить богословие его мистической сердцевины, превратить его в упражнение для разума, в рассудочное теоретизирование.

Одна ложная исходная посылка ведет к другой. Заявив, что богословие никак не связано с духовной жизнью, архиепископ Никон далее провозглашает то, что ему кажется главной характерной чертой православной догматики: "Все догматы, несмотря на всю их таинственность и непостижимость для ума нашего, тем не менее никогда не противоречат законам нашего разума"63. Иными словами, даже если в догматах есть нечто сверхрациональное, они должны укладываться в рамки здравого смысла. Подобные утверждения характерны для русского академического богословия XIX века; впрочем, и в нем мы встречаем более детализированный подход к взаимосвязи между догматом и разумом. Так например, митрополит Макарий (Булгаков) в своем "Православно-догматическом богословии" делит догматы на "постижимые" и "непостижимые"; разум, по его мнению, может быть привлечен для разъяснения тех и других, однако его следует употреблять "не иначе как по примеру древних св. Отцев, а не как хотят новейшие поборники разума (ratio) - рационалисты, т. е. должно постоянно удерживать его в послушании вере"64. При этом митрополит Макарий подчеркивает, что отнюдь не следует "признавать разум судиею веры"65. У архиепископа Никона, напротив, главным доказательством ошибочности имяславского учения объявляется его противоречие "здравому разуму", который в данном случае оказывается "судиею веры": к доводам разума он апеллирует на протяжении всего доклада по самым разным поводам. Как замечал священник Павел Флоренский в комментариях к докладу архиепископа Никона, если "разум приемлет лишь, то, что ему не противоречит, - свое же достояние", то в чем тогда подвиг веры? 66

Отсюда следует еще одна исходная посылка архиепископа Никона: точность догматического выражения обеспечивается разумом, а не опытом молитвы и духовной жизни. Этот тезис иллюстрируется примером Иоанна Кронштадтского, на чье учение об имени Божием ссылались имяславцы. Даже святым свойственно ошибаться и "по недоразумению" придерживаться частных мнений, считает архиепископ Никон (как мы помним, во всем споре вокруг почитания имени Божия он с самого начала не видел ничего кроме "недоразумения"). По словам Никона, о. Иоанн Кронштадтский, "переживая благодатные состояния молитвенного общения с Богом, свои переживания набрасывал на бумаге, не заботясь о догматической точности в своих летучих заметках или дневниках <...> Если один даже из великих отцов Церкви67, по недоразумению, некоторое время держался неправославных мнений о вечности мучений, то тем простительнее о. Иоанну не быть точным в выражениях своих мыслей". В "оправдание" о. Иоанна Кронштадтского архиепископ Никон выдвигает теорию о том, что его учение об имени Божием было испорчено неким "англичанином", с чьего перевода дневники о. Иоанна якобы были переведены обратно на русский68; "при печатании же русского перевода о. Иоанну не было времени точнее вчитаться в текст и лучше оформить свои мысли в догматическом отношении"69. Все эти идеи заимствованы Никоном из приведенной нами выше статьи священника Хрисанфа Григоровича.

Таковы исходные посылки. В чем же заключается само учение о почитании имени Божия, изложенное в докладе архиепископа Никона Святейшему Синоду? Прежде всего, Никон утверждает, что имя Божие есть лишь некий абстрактный условный знак, существующий в нашем уме, но не в реальности:

Имя есть условное слово, более или менее соответствующее тому предмету, о коем мы хотим мыслить; это есть необходимый для нашего ума условный знак, облекаемый нами в звуки (слово), в буквы (письмо) или же только умопредставляемый, отвлеченно, субъективно мыслимый, но реально вне нашего ума не существующий образ (идея). Без такого знака наш ум был бы не в состоянии приблизить к своему пониманию тот предмет, какой мы разумеем под тем или другим именем. Наш дух, сам по себе, вне тела, может быть, в таких именах и не нуждается; но теперь, пока он заключен в телесный состав, он иначе и мыслить не может, как умопредставляемыми образами, идеями, словами, именами. Обычно имя указует нам какие-либо свойства предмета, приближаемого к нашему мышлению, но повторяю: реально - ни духовно, ни материально - имя само по себе не существует. Это почти то же, что в математике идеальная точка, линия, круг, в географии - экватор, меридиан и подобное. Таково значение имени для нашего мышления, такова его сущность70.

Этот пункт является ключевым для понимания всего хода дальнейших рассуждений архиепископа Никона. В отличие от имяславцев, которые, как мы помним, усматривали взаимозависимость между именем предмета и самим предметом, архиепископ Никон такой зависимости не видит. Комментируя данный текст архиепископа Никона, священник Павел Флоренский указывал на то, что, если имя и предмет различны по существу ("одно - реальность, а другое - мнимость; одно - всецело вне нас, а другое - только в нас; одно - сущее, другое - лишь мыслимое"), то невозможно вообще говорить о соответствии между именем и предметом, а следовательно, и о каком-либо "приближении" предмета к уму через посредство имени: "для разума, замкнутого в чистую субъективность, не может быть и речи, что "предмет приближается" к мышлению"71. Между предметом и именем, считает Флоренский, должен быть некий "промежуточный деятель", в силу которого происходит приближение первого к последнему: "соприкосновение совершается в точке, равно приближающейся обоим бытиям"72. Таким образом, если имяславцы рассматривают предмет и мышление как два реальных бытия, а имя как посредник между ними, обладающий реальностью в силу своей причастности обоим реальным бытиям, то для архиепископа Никона реальным бытием является лишь предмет, а имя - не более чем его абстрактный символ, не обладающий реальным бытием "ни духовно, ни материально". Налицо принципиально разные философские установки, ведущие к разным богословским выводам относительно природы имени Божия.

Имена Божий, продолжает архиепископ Никон, суть продукт человеческого мышления. Как таковые, они существуют только в нашем уме и не имеют никакой онтологической сущности:

<...> Как человекообразные выражения о Боге - "лице Божие", "сердце", "ум", "десница" и подобные - не суть Сам Бог, а лишь отражение в нашем ограниченном уме свойств Божиих, притом в образах, по существу Богу несовершенно приличествующих, так и в именах Божиих отражаются, отображаются в нашем сознании, умо-представлении те или другие, но не все вместе, свойства Божий, как солнце в зеркале: оно, это отображение солнца, и сияет и греет, заимствуя свою теплоту и свет от солнца, но не есть само солнце: так и имена не суть Бог Сам по Сущности Своей, ибо они, имена, даже не суть и существа, т. е., как сказано выше, ни материально, ни духовно не существуют, будучи в нашем умопредставлении необходимыми элементами нашего мышления73.

Архиепископ Никон противопоставляет имя Божие как "нашу идею о Боге", как субъективное представление человеческого разума, самому существу Божию как объективной реальности:

Защитники нового догмата говорят, что имя Божие неотъемлемо от Бога, что каждый раз, когда мы произносим имя Господа, то разумеем или призываем именно Его Самого, а не отвлеченную идею, умопредставляемый образ. Но тогда зачем ставить логическое ударение на слове "имя", зачем как бы подчеркивать это слово? <...> Должно сказать, что, хотя имя, как отвлеченное умопредставление о чем бы то ни было, отдельно от предмета реально не существует, но в процессе мышления всегда может быть отделено от того предмета, коему усвояется. Ему может быть приписано то или другое качество, коим самый предмет не обладает <...> Нет надобности делать исключение и тогда, когда речь идет об имени Божием <...> Посему необходимо признать, что наша идея, наша мысль о Боге - одно, а самое Существо Божие - другое. Только при таком отделении имени, как мысли о Боге, от самого Существа Божия и можно здраво мыслить и благоговейно рассуждать о Нем. Уже по одному этому непозволительно дерзать говорить: "имя Божие есть Сам Бог"74.

По мнению архиепископа Никона, имяславское отождествление имени Божия с Самим Богом есть не что иное, как "смешение понятий", причиной которого является "простота людей, не знающих законов логики и не умеющих разобраться в отвлеченных понятиях, а потому и смешивающих сии понятия с конкретно существующими предметами, например, идею, мысль о Боге - с Самим Богом, понятие о благодати - с Самым Существом Божиим"75. Существо Божие, подчеркивает архиепископ Никон, неименуемо, и ни одно имя не может объять Его свойства:

<...> Мы существа ограниченные, а Бог неограничен, непостижим для нашего ума, необъятен для нашего слова. По благости Своей Он открывает Себя в слове человеческом, но всякое слово наше остается ограниченным и условным, Он же безусловно всесовершен. В Его имени, в нашем слабом слове или нашем умопредставлении о Нем есть только приближение понятия о Нем к нашему уму, но не тожество - не только с самым Существом Его, но даже и с тою иде-ею о Боге, которая прирождена нашему духу, как неотъемлемая черта образа Божия в нас самих, которая предносится, в силу этой прирожденности, нашему уму, но не объемлется, не выражается во всей полноте своей ни одним из наших словес76.

Бог в Существе Своем неименуем. Нет на земле достойного Его имени и на языках человеческих таких слов, которые во всей полноте обнимали бы Его Существо, все Его совершенства: и так называемые имена Его суть только слова, указующие на то или иное Его свойство <...> Но если бы нашлось на языке человеческом слово или в мысли нашей представление, во всей полноте объемлющее в себе все свойства и совершенства Божий, и тогда это была бы только идея о Боге, только благоговейная мысль о Нем, наше субъективное представление, а не Сам Он по Своему Существу. Если угодно - это был бы только мысленный образ Божий, духовная умопредставляемая икона Его, а не Сам Он <...> Для нас имя Божие есть только слабая тень одного из свойств или состояний Божиих, отмеченная в нашем слове или мышлении; мы и тени воздаем должное почитание, как иконе, ибо и тень апостола Петра исцеляла болящих: но не дерзаем отождествлять сию тень с Самим Богом и говорить, что "имя Божие есть Бог". На это не дает нам права простой, здравый разум ".

<...> Сила Божия, именуемая благодатью, будучи, конечно, проявлением Божией "энергии", - а энергия несотворенна, а наоборот - сама обладает творческою силою, - тем не менее, никак не может быть совершенно отождествлена с Существом Божиим78.

По поводу данных пунктов рассуждений архиепископа Никона следует отметить, что, будучи направлены на опровержение имяславского учения, они в действительности не содержат ничего радикальным образом противоречащего этому учению. Напротив, как у архиепископа Никона, так и в "Апологии" Булатовича проводится различие между неименуемой сущностью Бога и Его именуемыми свойствами 79 (признавая, что сам Булатович не сливает понятия "существо Божие" и "имя Божие", Никон, однако, утверждает, что от такого слияния недалеки некоторые его "последователи-простецы"80). Разница между Никоном и Булатовичем заключается в выводах, которые каждый из них делает на основе данного различия: Булатович считает, что, коль скоро имя Божие есть энергия неименуемой сущности Божией и указывает на одно из свойств Божиих, оно может быть названо Богом; Никон считает такое утверждение противоречащим "законам логики". Иными словами, спор в данном случае идет не о самом имяславском учении, а о понимании формулы "имя Божие есть Сам Бог". По существу же в вопросе о неименуемой сущности Божией и именуемых свойствах Божиих Никон с Булатовичем не расходится.

Значительная часть доклада архиепископа Никона посвящена теме почитания имени Божия в ветхозаветной традиции. Тот факт, что на языке Ветхого Завета выражение "имя Божие" употребляется в качестве синонима слова "Бог", интерпретируется Никоном как следствие особенностей "психологии верующего еврея времен библейских"81. Такое употребление - не более чем "метонимия"82, указывающая на действие, а не на его причину:

От веков древних принято, в знак особого почтения к высокопоставленным людям обращаться к ним в изысканных выражениях или в третьем лице, или во множественном числе, или же указанием на их высокое положение, нравственные качества и под[обное]. Отсюда: "вы" вместо "ты", "ваша светлость", "ваше сиятельство", "величество" и подобное. Так принято и у нас доселе. У евреев для этого употреблялось слово "имя": "имя твое" вместо "ты". Дело в том, что слово (шем) имеет разные значения в Библии <...> Из всех этих значений чаще всего слово "имя" употребляется в отношении к Богу в смысле "слава", да и самое слово (шем) можно рассматривать, по мнению гебраистов, как производное слово от глагола (шамаг), что значит "быть высоким", "служить знаменем или знаком". Следовательно, когда еврей говорил в молитве Богу: "имя Твое", то сие было равносильно выражению: "слава Твоя". Таким образом "имя" идейно для еврея было то же, что для нас "икона", и честь, воздаваемая "имени", восходила на Того, Чье имя было произносимо83.

Последователи Илариона и Булатовича, утверждает Никон, не приняли во внимание эту особенность еврейского словоупотребления и создали такое учение, которое "в простых умах может повести к суеверию"84 и при котором "имя Божие будет употребляться как магическое - боюсь сказать - волшебное слово"85. Обвинение в магизме основывается главным образом на мысли Булатовича о том, что, даже если человек "несознательно" призовет имя Господа Иисуса, он все-таки будет "иметь Его во Имени Своем и со всеми Его Божественными свойствами"86.

На основании отдельных выражений "Апологии" Булатовича архиепископ Никон утверждает, что имяславцы мыслят имя Божие как некую личность, отдельную от личности Бога. Никон сознает, что такое понимание оспаривается самими имяславцами, однако логика "здравого разума" заставляет его настаивать на своей интерпретации имя-славского учения:

<...> Несмотря на их настойчивое уверение, что имя Божие неотделимо от Лица Божия, они все же его отделяют в своем мышлении. Да и разум непременно этого требует, ибо Господь Бог есть Личность, а идея и есть только идея, отвлеченность, субъективное представление, хотя бы и внушенное, открытое Богом человеку. Раз они называют идею "Богом", они тем самым уже признают ее личностью. Но поелику эта, уже обратившаяся, по их учению, в личность идея ими настойчиво признается "Богом", поелику ими усиленно подчеркивается, что не только Сам Господь Бог есть Бог, но и имя Его есть "Бог", то с логическою необходимостию из сего выходит, что как Существо Божие Само в Себе есть Бог, так и имя Его есть Бог, а сим самым в их мышлении имя отделяется в особую от Бога личность. Нет нужды делать отсюда логическое умозаключение, ведущее к какому-то двоебожию <...> О, конечно, они протестуют против такого понимания, но здравый разум требует признания сего вывода с неумолимою логикою87.

В данном тексте употреблен термин "идея", имеющий у Никона семантическую нагрузку, отличную от той, которой его наделяют ученые имяславцы (Муретов и Флоренский). Последние употребляют термин "идея" в платоновском смысле, т. е. говорят об идее как имеющей "онтологический, объективный смысл", тогда как Никон вкладывает психологический, субъективный смысл в этот термин88. Философский background архиепископа Никона не простирается далее позитивизма Локка89, тогда как ученые имяславцы тяготели к "христианскому платонизму". Однако никак нельзя утверждать, что имяславцы рассматривали платоновскую "идею" как личность и придавали имени Божию характеристики "живого существа", обладающего отдельным от Самого Бога личным бытием %. Тем менее оправданным является обвинение в "дву-божии", которое сами имяславцы неоднократно опровергали.

Присутствует в докладе архиепископа Никона и обвинение в пантеизме, впервые выдвинутое против имяславцев иноком Хрисанфом и поддержанное Антонием (Храповицким). По мнению Никона, имяславцы смешивают понятия "Божественность" и "Божество" с понятием "Бог" (этот аргумент заимствован из доклада С. В. Троицкого, который будет рассмотрен ниже), а действие благодати Божией не могут отличить от сущности Божией:

Бог есть всесовершеннейшая Личность, Божественность же - принадлежит Богу, качественность предмета, и, конечно, все действия Божий - Божественны, как проявления Божией жизнедеятельности и свойств Его, но назвать их Богом значило бы обоготворить их, признать их несовершенною Личностью, что уже противоречит всякой логике, всякому здравому понятию о Боге и свойствах Его <...> Понятия "Бог в Существе Своем" и "благодать Его" - не тождественны <...> Надо при сем помнить, что вся тварь есть реальное бытие, а имена суть лишь символы, знаки отвлеченных умопредставлений, существующих только субъективно в нашем сознании как необходимый элемент нашего мышления. Они, конечно, имеют содержание, но не пространственное, а идейное и вне тесных рамок нашего телесного бытия, как условные звуки и слова, не нужны <...> Следовательно, придавать силу и значение именам, как таковым, веровать в имена, как в нечто безусловное, как личные существа (а слово "Бог" непременно предполагает Личность) - нельзя, а если так, то и называть их "Богом" значит низводить Существо Божие в область не только сотворенных, ограниченных тварей, но и в область реально - ни духовно, ни материально - не существующих, а лишь отвлеченно мыслимых понятий. Это будет уже какой-то идейный пантеизм <...>91

Настойчивое утверждение о том, что имена Божий суть не более чем мысленные понятия, "ни духовно, ни материально не существующие", является лейтмотивом доклада архиепископа Никона. Это не мешает ему считать имя Божие "достопоклоняемым", коль скоро поклонение воздается не самому имени, а Тому, Кого оно обозначает. Однако достопоклоняемость имени Божия в его понимании относится к области психологии, а не догматики (еще одно противопоставление, призванное объяснить антиномию между, с одной стороны, субъективностью и "нереальностью" имени Божия, а с другой, воздаваемым ему поклонением):

Но ужели имена Божий суть только наши умопредставления о свойствах и состояниях Божиих, хотя бы и ведомые нам из Божественного откровения? Ужели они не имеют никакого практического отношения к нашей духовной жизни, к той духовной сфере, которая окружает нас? Всеконечно - имеют; но чтобы выяснить это отношение, надобно из области догматики перейти в область психологии, в область жизни нашей души, нашего внутреннего человека. Если таинственная невеста Песни Песней говорит своему жениху: "миро излияное имя твое"92; если имя матери, отца, брата, друга мы не можем произносит равнодушно; если царь и пророк Давид при одном воспоминании о Боге веселился сердцем; то возможно ли, чтобы душа, любящая Господа, ищущая Его, стремящаяся к Нему, не ощущала благоухания сего духовного мира - сладчайшего имени Господня? Не напрасно же св. Церковь устами своих богодухновенных песнопений именует имя Господне сладчайшим, всечестным, великолепным, достопоклоняемым: ведь оно, это святейшее имя, говорит сердцу нашему о пресладком всещедром Иисусе, а следовательно, и о всем том, в чем наше вечное блаженство, вечное спасение. Душа наша так устроена, что при каждом имени, какое она слышит, ей как бы представляется уже и духовный образ того, чье имя произнесено, а может ли она не встрепенуться благоговением при имени Божием, если она верует искренно в Бога?93 В таком же, сугубо психологическом плане архиепископ Никон говорит о переживаниях человека во время молитвы:

Делатели молитвы Иисусовой свидетельствуют, что, "когда ум бывает заключен в сердце", когда все духовное существо человека бывает сосредоточено на мысли о Боге, причем мысль, при содействии благодати Божией, как бы благоговейно предстоит невидимо присутствующему Богу <...> тогда согревается сердце человека прикосновением к нему Божией благодати, и сладостно бывает молитвеннику самое имя Господа Иисуса Христа держать в своем уме или лучше сказать, - в сердце <...> Сие-то состояние, испытываемое молитвенником, дает ему уверенность, что Господь внемлет его молитве, что Он, милосердый, тут, около него. Где же? вопрошает Его дух его, как бы желая обнять Неосязаемого? Человек привык мыслить всякое существо в каком-либо пункте пространства; в данный момент он ощущает прикосновение благодати в сердце - там, где он в смиренной любви держит и как бы лобзает имя Господа, и вот, в умилении сердца, в восторге духа он готов воскликнуть: "Ты здесь, Ты со мною, Господь мой и Бог мой! Добро есть мне с Тобою быти!" И его мысль емлется за сладчайшее имя Божие, как бы за ризу Христову, как бы за пречистые нозе Его. И все сие совершается столь быстро, столь неотделимо проходит один момент переживания ощущений от другого, что у молитвенника может возникнуть мысль о присутствии Самого Господа в Его имени <...>94

1, 2, 3