2

"Блокада" имяславцев

Весной 1913 года имяславцы имели полный количественный перевес над своими противниками в трех русских обителях на Афоне - Свято-Пантелеимоновом монастыре, Андреевском скиту и Фиваидском скиту101. Тем не менее в течение всей первой половины 1913 года афонские имяславцы находились под тройным обстрелом - со стороны российской церковной власти в лице Святейшего Синода, российского государства в лице его дипломатических представителей и греческой церковной власти в лице Афонского кинота102 и Константинопольского Патриарха.

С самого начала конфликта в Андреевском скиту афонский кинот стал на сторону игумена Иеронима. Уже на заседании кинота 18 января 1913 года говорилось о "ересиархе иеромонахе Антонии", принудившем отцов скита к принятию "нового догмата о Божестве Иисуса" (формулировка, свидетельствующая о том, что члены кинота ничего не знали о содержании "ереси" Антония Булатовича) 103. На заседании 19 января было зачитано письмо игумена Иеронима, просившего отложить поставление нового настоятеля архимандрита Давида до получения ответа от российского консула в Салониках Беляева; кинот постановляет "никоим образом не признавать избрание и поставление настоятелем еретика"104. Обсуждение продолжается на заседаниях 21, 23, 25, 28 и 29 января, на которых члены кинота узнают подробности о "бунте" в Андреевском скиту (описывается, как о ιερομόναχος Αντώνιος φωνάζω ν ουρά105 захватил власть и изгнал игумена Иеронима) и безоговорочно осуждают "новоявленное учение об имени второго лица Святой Троицы, противное догматическому учению нашей Восточной Православной Церкви" Ш6. Детали этого учения членам кинота по-прежнему неизвестны (отцы кинота, по-видимому, думают, что речь идет о какой-то христологической ереси), однако они знают о его осуждении Патриархом Иоакимом III и "всечестным архиепископом Волынским господином Антонием" в 10-м номере журнала "Русский инок"107. 29 января кинот отлучает от церковного общения "иеромонаха Антония и архимандрита Давида, как зловерных (ως κακοδόξους), а вместе с ними и всех единомышленников их"108.

Российская церковная власть безоговорочно поддерживает противников имяславия. В Святейшем Синоде растет обеспокоенность ситуацией, складывающейся в русских обителях Афона. В январе 1913 года в борьбу против имяславия включается еще один влиятельный иерарх, член Синода и Государственного Совета епископ Никон (Рождественский) 109. Он направляет на Афон послание, в котором призывает святогорцев отказаться от чтения книги "На горах Кавказа", "послужившей причиной разномыслия в великом деле иноческом".

Разве не довольно святоотеческих творений о молитве? - пишет архиепископ. - <...> Почти две тысячи лет существует вера православная, и дело спасения душ обходилось без этой книги: ужели грешно отложить ее в сторону, не читать ее, хотя бы ради послушания Высшей Власти Церковной <...> Не смиреннее ли, не благоразумнее ли вовсе не читать этой книги? <...> Увы! Сего смиренного мудрования не вижу в тех, кто дерзает защищать книгу, даже Архиепископа называть еретиком110

Епископ Никон предупреждает русских афонитов, что, если они не подчинятся решению Константинопольского Патриарха и Синода, "то греки отнимут у русских и монастыри, обвинив их в ереси". В заключение своего послания епископ указывает на то, что обе стороны "внесли уже много страстного в свою полемику: одни, как слышно, дерзали попирать ногами записочки с святейшим именем Господа Иисуса Христа, другие называли еретиком даже Архиепископа. И те и другие подлежат строгой епитимий: споры произошли лишь от разного понимания выражений в книге схимонаха Илариона, а это еще не ересь"111.

Послание епископа Никона носило примирительный характер: епископ не усматривал ереси в книге "На горах Кавказа" и предлагал признать спор об имяславии недоразумением, причиной которого стало "разное понимание" учения о. Илариона имяславцами и их противниками. Однако афонские имяславцы смотрели на дело по-иному. В своем ответе епископу Никону они указали на то, что книга "На горах Кавказа" отнюдь не являлась причиной спора; главная причина - в статьях инока Хрисанфа и архиепископа Антония (Храповицкого):

Стараниями имяборцев, среди русского общества, интересующегося нашими событиями, распространилось убеждение, будто все беды на Афоне происходят из-за книги о. Илариона, которую мы превознесли превыше всех святоотеческих писаний и пользуемся ею, забыв Св. Отцев, как бы неким вторым откровением. На это мы ответим следующее: действительно, книга о. Илариона получила распространение на св. Горе особенно потому, что о. Иларион - сам бывший святогорец, весьма многим лично известный <...> Здесь читали сию книгу с интересом, и долго никто не находил в ней ничего противоречащего святоотеческому учению. Как вдруг несколько видных афонцев восстали против нее и решили добиться ее уничтожения <...> Первой ядоносной стрелой, которой рассчитывали сии афонцы поразить книгу о. Илариона, была статья инока Хрисанфа <...> Приведенные в крайнее недоумение рецензией, святогорцы немедленно взялись за чтение святоотеческих творений и писаний современных богословов <...> и, с Божией помощью, убедились, что и св. Отцы и современные великие сосуды благодати Божией единогласно свидетельствуют ту истину о Имени Божием, которую в наши дни вслед за ними повторил о. Иларион. Вот истина о книге о. Илариона. Она свою важную роль уже сыграла: ей, волей Божией, суждено было обнаружить пред всем светом не замеченную доселе богословами догматическую истину о том, что Имя Божие есть Бог. Она уже выполнила эту задачу и теперь заняла скромное место в тех обителях, где ее еще, по приказанию власть имущих, не сожгли <...> И думается нам: если бы книгу о. Илариона совершенно уничтожить, то все же почтенная память о ней надолго останется в истории Церкви, так как она, так сказать, вызвала к жизни вопрос об Имени Божием, который теперь не может быть совершенно изглажен из памяти людей посредством приказов и циркуляров <...>112

Итак, причиной бури, по мнению афонцев, была не книга о. Илариона, а рецензия на нее инока Хрисанфа и напечатанные в "Русском иноке" статьи архиепископа Антония, в которых проводится мысль о том, что имя Божие не есть Бог. В своем письме епископу Никону афонцы жалуются на информационную блокаду, которой окружен в России вопрос о почитании имени Божия: газеты и журналы печатают только статьи противников имяславия и отказываются публиковать материалы в его защиту. Письмо афонцев содержит слова, смысл которых станет понятен лишь десятилетия спустя после происшедшей на Афоне трагедии:

<...> Военная история много представляет примеров, когда в ночной темноте защитники своей родины вместо неприятеля, по роковой ошибке, вернее, из-за плохой разведки, расстреливали друг друга, пока утренняя заря не обнаруживала страшной катастрофы. То же самое ныне происходит и у нас: Св. Синод осуждает на изгнание и попускает совершиться полному произволу над лицами, для которых единственная цель в жизни - сохранить Православную веру в неприкосновенной чистоте апостольского и святоотеческого учения <...> в жертву сему они приносят свою жизнь, знания, средства, все, что имеют. Даст Бог, пройдет ночь пристрастного недоумения, воссияет солнце Божественной Истины, и все поймут, что не в том направлении посылались убийственные стрелы, где находился истинный противник Православной Церкви, и что православные расстреливали своих собственных по Бозе ревностных чад <...>113

Архиепископ Антоний (Храповицкий) продолжает активно бороться против имяславия. Он посылает на Афон письма, в которых называет имяславцев "озорниками"114 и выражает скорбь по поводу усиления "ереси, точнее шайки сумасшедших, предводимых честолюбивым гусаром" 115. Архиепископ Антоний высказывает мнение о необходимости "привести три роты солдат и заковать нахалов" 116, а "Булатовичей всех прогонять и лишать монашества" "7. Тогда же идея "вывоза бунтовщиков" с Афона озвучивается газетой "Колокол": 10 февраля безымянный "Афонец" призывает послать на Афон "архиерея и чиновника синодского для расследования, убеждения и примирения", а уже 17 февраля сообщает о скором прибытии на Афон канонерки "с особым уполномоченным для усмирения и вывоза с Афона русских бунтовщиков"118.

Российская государственная власть также активно противодействует имяславцам. В феврале по приказу консула Щербины началась блокада имяславцев Андреевского скита, продолжавшаяся в течение пяти месяцев: им перестали доставлять почту, продовольствие, денежные переводы. Изгнанный из Андреевского скита игумен Иероним поселился в Карее и "озаботился прежде всего о том, чтобы обширная корреспонденция скита не перешла в руки мятежников, насильственно завладевших властью, и просил Высшее русское правительство приостановить доставку на Афон в Свято-Андреевский скит писем, пакетов и посылок всякого рода, временно"119.

Церковная власть в Константинополе продолжает следить за развитием "ереси". 15 февраля новоизбранный Константинопольский Патриарх Герман V, преемник скончавшегося 13 ноября 1912 года Иоакима III, направляет на Афон грамоту следующего содержания:

Считая иеромонаха Антония Булатовича и архимандрита Давида виновниками произведенного беззаконного восстания, в захвате скита и вообще происходящего в Святой Горе <...> столкновения и смущения между русскими монахами, - определяем, согласно решению синодальному: как только получите наше патриаршее послание, известите от имени Церкви вышеуказанных лиц, чтобы немедленно явились в Царствующий град и дали ответ священному синоду за распространяемое ими учение о имени "Иисус", послужившее поводом к этим печальным событиям, иначе Церковью будут приняты строжайшие против них меры 120.

В марте на Афон по поручению российского посла в Константинополе Μ. Η. Гирса прибыл действительный статский советник П. Б. Мансуров, которому предстояло выяснить возможность установления над русскими монастырями на Афоне управления из России. 7 марта Мансуров посетил Андреевский скит, где его как "царского посланника" встретили колокольным звоном. Мансуров старался соблюдать нейтралитет и не выказывал особых симпатий ни имяславцам, ни их противникам. Братия монастыря жаловалась на блокаду; Мансуров пообещал походатайствовать перед послом о смягчении режима121. Впоследствии Мансуров вспоминал о своем посещении Андреевского скита:

К моему приезду на Афон противники Антония (Булатовича) были уже изгнаны из скита, причем поломано было порядочно ребер (впрочем, последнее обстоятельство случается на Афоне нередко и на это там много внимания не обращают). Скит встретил меня в большом возбуждении, готовились вступить со мною в богословский диспут; но я отказался, указав им, что я не богослов. Я говорил андреевским монахам, что они должны подчиниться решению церковной власти о них, должны восстановить повиновение Константинопольского Патриарха; так как последний вызывает их на суд из-за изгнания игумена и за другие провинности, то вызываемые Патриархом должны явиться к нему на суд. Монахи обещали это исполнить и позже исполнили 122.

Вернувшись в Россию в начале апреля, Мансуров дал подробный отчет о своей поездке на Афон министру иностранных дел С. Д. Сазонову и обер-прокурору Синода В. К. Саблеру123. "Религиозное движение ко времени моего прибытия на Афон достигло высшей точки возбуждения. Люди ходили как бы в тумане, ведя беспрерывные споры об имени Божием. Насколько мне удалось выяснить, хотя иеросхимонаха Антония Булатовича и называют главарем движения, но инициатива возбуждения вопроса исходила не от него, а от более простых старцев", - говорил, в частности, Мансуров. По его мнению, "принятие каких-либо репрессивных мер в отношении русских монахов на Афоне было бы далеко не безопасно", поскольку "религиозное движение по вопросу об имени Божием связано с воззрениями Иоанна Кронштадтского" 124. Мансуров также отметил, что "рознь между монахами наблюдается не только в Андреевском скиту, но и во всех русских монастырях на Святой Горе". По словам статского советника, резкие выступления архиепископа Антония (Храповицкого) против сторонников нового учения лишь усилили их позиции125.

Отчет Мансурова на имя министра иностранных дел Сазонова был представлен последним на "высочайшее благовоззрение". Государь Император Николай Александрович, просмотрев отчет, подчеркнул в нем следующую фразу: "Государственная власть, которая неосторожно задела бы эти два дорогие для народа имени, вступила бы на очень опасный путь" (имелись в виду имена Святой Горы Афон, где происходила смута, и о. Иоанна Кронштадтского). Об этой "высочайшей отметке" Сазонов 12 апреля 1913 года сообщил обер-прокурору Саблеру126. По неизвестным причинам, отношение министра было зарегистрировано в канцелярии обер-прокурора лишь почти год спустя, 10 февраля 1914 года. 18 февраля Саблер приобщил отношение министра к делу, так и не доведя "высочайшую отметку" до сведения Синода127.

В марте, апреле и мае 1913 года продолжаются интенсивные сношения между Санкт-Петербургом и Константинополем по вопросу о новой "ереси". 11 марта в Синоде обсуждается вопрос об изыскании мер против иеросхимонаха Антония (Булатовича); митрополиту Киевскому Владимиру поручено написать послание Патриарху Герману. Синод решил также обратиться в Министерство иностранных дел с требованием выселить Булатовича из Санкт-Петербурга128. Однако 20 марта с Булатовичем встречается В. К. Саблер, который просит его остаться в Петербурге до разрешения ситуации. В связи с этим визитом Синод просит епископа Никона (Рождественского) ускорить подготовку отзыва на книгу "На горах Кавказа"129.

30-м марта 1913 года датируется "Отзыв Халкинской богословской школы об учении имябожников", написанный по поручению Патриарха Германа V (как мы помним, впервые Халкинская школа рассматривала имяславское учение в августе 1912 года при Патриархе Иоакиме Ш). Отзыв представляет собой отписку: совет греческих богословов, предпринявший исследование имяславского вопроса по поручению Константинопольского Патриарха и российского Синода, признается в том, что не имел времени прочитать ни "некую книгу иеромонаха (sic!) Илариона, озаглавленную "На горах Кавказа"", ни "Апологию" о. Антония (Булатовича), однако "думает <...> что понял ее дух, основываясь <...> на иных, предложенных на рассмотрение Священному Синоду и присланных ему русских и греческих рукописях и печатных изданиях". Что это за "иные" рукописи и издания, халкинские богословы не уточняют: по-видимому, речь идет о статьях архиепископа Антония (Храповицкого) в "Русском иноке". По поводу учения имяславцев греческие богословы выносят следующий вердикт: "Мнение, что они 130 суть энергии Бога, есть новоявленное и суесловное, а их 131 довод, что всякое слово Бога, как энергия Его, не только дает жизнь и дух, само жизнь, само оно Бог, - этот довод, применяемый широко, ведет к заключениям <...> которые, вопреки всем их отрицаниям, пахнут пантеизмом" 132.

5 апреля Патриарх Герман V посылает на Афон грамоту, в которой называет имяславие "новоявленным и неосновательным учением", составляющим "хульное злословие и ересь" и ведущим к пантеизму 133. В тот же день в Константинополе происходит суд над прибывшим туда архимандритом Давидом (Мухрановым). Об этом суде мы имеем два свидетельства, противоречащих одно другому. По словам настоятеля Андреевского скита архимандрита Иеронима, на суде о. Давид "отказался от своих мнений, возлагая всю вину в смуте на Булатовича, и объяснил, что он верует так же, как учит св. Православная Церковь, причем дал подписку, что он признает законным игуменом архимандрита Иеронима и отказывается от игуменства, и даже не дерзнет вступить ногой в игуменские покои"134. По свидетельству иеросхимонаха Антония (Булатовича), "от архимандрита Давида не потребовали ни покаяния, ни отречения от его "ереси", но свободно отпустили его обратно на Святую Гору под условием лишь отказа от игуменства в Андреевском скиту, чего добивалось наше посольство"135.

Как бы там ни было, архимандрит Давид 16 апреля вернулся на Афон. О его последующих действиях, а также о действиях синодального миссионера игумена Арсения мы имеем сведения из показаний иеродиакона Андреевского скита Никодима, одного из противников имяславия:

<...> По приезде из Константинополя от Патриарха, о. Давид в гостиной столовой говорил в присутствии игумена Арсения и братии, что он был у Святейшего Патриарха и лично удостоверился, что Патриарх настоящий еретик. "Когда я пришел к нему, - говорил о. Давид, - то Патриарх сидя меня благословил, причем в рукаве рясы его была маленькая собачонка", которая как будто бы и послужила для о. Давида причиной в признании Святейшего Патриарха еретиком. Затем стал говорить: "Что нам теперь смотреть на Святейший Синод, когда члены его архиепископы Никон и Антоний первые еретики, и они достойны анафемы". Тогда игумен Арсений встал и обратился к братии со словами: "Согласны вы предать их анафеме?" Все закричали: "Согласны". Арсений начал называть всех тех, коих они выразили желание проклясть. "Архиепископу Антонию - анафема". Вся братия повторила 3 раза "Анафема". "Игумену Мисаилу с сообщниками - анафема". Вся братия опять повторила 3 раза "Анафема". Игумену Иерониму с сообщниками - анафема". Братия опять 3 раза прокричала: "Анафема". "Игумену Максиму 136 со всею братией - анафема". Паки кричали 3 раза все: "Анафема". После этого о. Давид, указывая пальцем вниз, сказал: "И трижды прокляты"137.

1 мая 1913 года138 в Свято-Пантелеимоновом монастыре состоялся очередной имяславский собор под руководством монаха Иринея. Сведения об этом соборе содержатся в докладе игумена монастыря архимандрита Мисаила афонскому киноту:

<...> Монах-бунтовщик Ириней 1-го мая сего года самовольно, без разрешения и без благословения отца игумена созвал сборище послушников, рясофорных и мантейных монахов, иеродиаконов и иеромонахов в храм, и там читал вслух всех какое-то новое "исповедание веры", к коему сам подписался и принуждал всех подписываться, как тех, кои в храме бывших, так и тех, кои вне храма находились, ходя по келлиям, отбирая подписку к названному вероисповеданию своему, причем угрожал, как он, так и сообщники его подписавшиеся, - если кто не подпишется, того они считают еретиками, коих всех таковых не подписавшихся выгонять из монастыря без всякого пощадения, как еретиков, кто бы то ни был и сколько бы их ни оказалось - безразлично. Для таковой беззаконной записи бунтовщиком-монахом Иринеем были поставлены четыре стола в храме, на коих были всякие материалы для записи имен "новых исповедников" и тут же находилось св. Евангелие и Честный Крест, к коим сначала прикладывались клятвенно, и затем 3 мая в Покровском соборе Пантелеимонова монастыря состоялось собрание иноков с участием представителей афонского кинота, которые зачитали грамоту Константинопольского Патриарха, осуждавшую имяславцев. Братии было предложено подписаться под грамотой. Однако против этого выступил монах Ириней (Цуриков), убедивший монахов не подписываться 140.

4 мая состоялось еще одно собрание братии, опять же, с участием представителей кинота. Вновь читалась патриаршая грамота. Однако, когда чтец дошел до упоминания о том, что имяславие было осуждено богословами в Халки, монах Ириней прервал чтеца словами: "Слышите, братия! В Халке, что такое Халка, мы не знаем; покажите из святых Отцов, а Халки мы не признаем"141. По окончании чтения имяславцы иеродиакон Игнатий и иеромонах Варахия стали убеждали монахов не признавать грамоту Патриарха. Поднялся шум. Гостивший в то время в монастыре преподаватель Московской духовной академии иеромонах Пантелеймон (Успенский) попросил слова и начал доказывать, что существо Божие нужно отличать от имени Божия и что имя Божие не может быть названо Богом. Выступление иеромонаха Пантелеймона вызвало еще большее возмущение142.

7 мая 1913 года настоятель Свято-Андреевского скита на Афоне архимандрит Иероним направляет на имя обер-прокурора Синода В. К. Саблера прошение, в котором жалуется на действия имяславцев, упоминая об особой роли бывшего синодального миссионера архимандрита Арсения, по приезде на Афон ставшего на сторону имяславцев143. По рассказу Иеронима, архимандрит Арсений называл противников имяславия еретиками, масонами, богохульниками и богоотступниками, с которыми нельзя вместе ни молиться, ни вкушать пищу144. 28-30 апреля 22 противника имяславия были по указанию архимандрита Арсения изгнаны из Андреевского скита145.

15 мая имяславцы Пантелеимонова монастыря во главе с монахом Иринеем (Цуриковым) ездили в скит Новая Фиваида, где сместили игумена скита иеромонаха Серафима и назначили на его место своего единомышленника иеромонаха Флавия. В тот же день они посетили скит Крумица146.

Столкновения между имяславцами и их противниками продолжались в течение всей второй половины мая и первой половины июня. Одно из таких столкновений описано игуменом Пантелеимонова монастыря архимандритом Мисаилом:

<...> 3 июня пришел в Руссик к схимонаху Силуану монах Вениамин пустынник, который все время боролся против иларионова заблуждения. К ним подошел <...> монах Иоанн и стал наносить им оскорбления. Когда же они отправились в каливу к схимонаху Фило-фею, за ними последовал и монах Иоанн, но не допущенный в кел-лию, стал грозить: "Все равно наших рук не избежите; мы всех убьем!", и завязал веревкой порту, так что им пришлось сорвать дверь с крючков и выйти из каливы, около которой монах Иоанн поджидал их с палкой в руках. К нему в это время присоединился монах Леонтий, и уже вдвоем стали преследовать схимонаха Силуана и монаха Вениамина, которым с большим трудом удалось скрыться в лес, и тем только избежать неминуемой смерти; причем злодеи-монахи стали их разыскивать, и сломали порту у каливы схимонаха Феофилакта, думая, что их жертвы там заперлись147.

В этом рассказе наше внимание привлекает упоминание о схимонахе Силуане, жившем в Старом Руссике. Вполне вероятно, что речь идет о преподобном Силуане Афонском (1866-1938). Если это так, тогда есть все основания утверждать, что преподобный Силуан не принадлежал к числу сторонников имяславия. Впрочем, в тексте нет и никаких указаний на то, чтобы он был противником этого движения. Как свидетельствует биограф преподобного Силуана архимандрит Софроний, старец Силуан, в течение всего периода имяславских споров находившийся на Афоне, в самих спорах не участвовал:

Нося в сердце своем сладчайшее Имя Христа постоянно, так как молитва Иисусова никогда не прекращала в нем своего действия, он, однако, удалялся от всякого спора о природе этого Имени. Он знал, что через молитву Иисусову приходит в сердце благодать Святого Духа, что призывание Божественного Имени Иисуса освящает всего человека, попаляя в нем страсти, но от догматической интерпретации переживаемого им опыта он уклонялся, боясь "ошибиться в мысленном рассуждении". Таких ошибок было сделано не мало и той и другой стороной, прежде чем было найдено правильное догматическое понимание148.

О том, что имел в виду архимандрит Софроний, говоря о "правильном догматическом понимании" вопроса об имени Божием, мы скажем в Главе XII. Сейчас отметим лишь, что позиция, занятая преподобным Силуаном, была отнюдь не единична. Многие иноки - как на Афоне, так и в России - предпочитали вообще не вмешиваться в спор вокруг имени Божия.

Попытаемся ответить на вопрос: чем, помимо причин богословского и дисциплинарного характера, объясняется однозначно негативная позиция, занятая Константинопольским Патриархом и афонским кинотом по отношению к имяславцам? Что касается позиции кинота, то в ее формировании далеко не последнюю роль играла многолетняя антипатия греков к русским и вообще к славянам, существовавшая на Афоне при турках 149 и заметно усилившаяся после перехода Афона под власть Греции. В то время русские на Афоне по численности значительно превосходили греков 150. Между тем, по уставу Святой Горы, в киноте они имели лишь одного антипросопа (представителя), тогда как греческие монастыри представляли 17 антипросопов151. Греки были заинтересованы в уменьшении влияния русских, тем более, что Россия участвовала в решении дальнейшей политической судьбы Афона. Враждебное отношение греков к русским стало особенно явным после того, как Россия предложила проект, по которому Афон должен был стать независимой монашеской республикой под общим протекторатом государств, в которых большинство населения принадлежит к Православной Церкви. Греческие монахи Афона развернули ожесточенную агитацию против этого проекта: 11 февраля 1913 года они заявили от имени 17 греческих монастырей, что предложенная реформа противна канонам и афонскому уставу 152. Понятно, что в такой обстановке нанести удар по русскому монашеству, скомпрометировать русских иноков, объявив их еретиками, и выслать их с Афона было грекам чрезвычайно выгодно153.

Не удивительно и то, что в этом желании афонских греков поддерживал Константинопольский Патриарх, со времени падения Константинополя в середине XV века считавшийся греческим "этнархом", т. е. блюстителем интересов греческой нации154. Одной из постоянных забот Константинополя было ослабление русского влияния на Балканах и, в частности, на Афоне. Тот факт, что количество насельников Свято-Пантелеимонова монастыря и русских скитов на Афоне превышало количество греческих монахов во всех остальных афонских монастырях вместе взятых155, не мог оставить константинопольских греков вполне равнодушными. Разгром имяславцев был хорошим поводом значительно сократить число русских монахов на Афоне, причем сделать это руками самих же русских.

Необходимо в заключение настоящей главы указать на роль российского посольства в Константинополе, оказавшего прямое влияние на формирование позиции Константинопольского Патриарха в отношении имяславцев. "Афонская трагедия в значительной части есть "трагедия" нашего константинопольского посольства", - писала газета "Русское слово" в феврале 1914 года. В газете цитировались слова Булатовича: "Нас можно было судить за ересь, заточить по суду, анафематствовать; словом, наложить церковные наказания. Но того, что делало с нами посольство, делать было нельзя. Разве мы - неприятели, воюющие с Россией?"156 О роли посольства в афонских событиях на Поместном Соборе 1917-1918 годов свидетельствовал участник тех событий П. Б. Мансуров:

Наше константинопольское посольство всегда очень вовлекалось в церковные дела, считая себя представителем и церковных интересов России, тем более, что тогда наш Синод сносился с Православными Церквами через Министерство иностранных дел. Бывший во время афонской смуты в Константинополе наш посол Μ. Η. Гире привык вести церковные дела, но не интересовался их специально церковной сутью157. Он и к афонской смуте отнесся, как к нарушению порядка и подрыву престижа русской власти и русских привилегий на Афоне. Принципиальным руководством в отношении к афонским спорам служил для него взгляд архиепископа Харьковского Антония <...> пользующегося в Константинополе авторитетом. Посол потребовал от Константинопольского Патриарха скорейшего прекращения афонского "бунта невежественных монахов". Патриарх Герман, который сам в этот вопрос не вникал и основывался на взглядах архиепископа Антония, принялся торопить Халкинскую школу, чтобы она поскорее дала свое заключение об афонской смуте. Посылая меня на Афон, посол указывал мне, что надо действовать решительно, и доставил в [мое] распоряжение свой военный стационер. И все посольство наше в Константинополе было настроено подобным образом158.

Приведенный рассказ, на наш взгляд, является весьма убедительным доказательством того факта, что в своей политике по отношению к имяславцам Константинопольский Патриарх был не свободен. Цепочка, как видим, выстраивается следующим образом: архиепископ Антоний (Храповицкий) влияет на посла М. Н. Гирса, тот оказывает давление на 11атриарха, а Патриарх, в свою очередь, торопит Халкинскую школу. При тгом у всех есть своя заинтересованность в скорейшем прекращении "афонской смуты": сам архиепископ Антоний видит в имяславии хлыстовское сумасбродство, посол Гире считает, что афонские волнения наносят ущерб российским интересам, Константинопольский Патриарх надеется, разгромив имяславцев, уменьшить влияние русских на Афоне.

Члены российского Синода в начале 1913 года, по-видимому, не со-п (авали, что, оказывая давление на Константинопольского Патриарха, они, что называется, рубят сук, на котором сами сидят. Константинополь же, напротив, воспользовался ситуацией с максимальной для се-"я выгодой. Русские синодалы оценили хитроумие Константинополя лишь с большим опозданием: когда 11 декабря 1913 года Патриарх Герман V сообщил Синоду Российской Церкви свое решение о недопущении на Афон даже тех русских иноков, которые принесут раскаяние в "ереси имябожия" ("так как не невероятно, чтобы эти лица, даже и проявив раскаяние, причинили беспокойство и доставили соблазн, опять являясь на Святую Гору"159), Синод счел, что это решение "ставит под вопpoc искренность и внутреннюю убедительность и чистоту намерений и планов фанариотов" 160. Удивительно, что столь дальновидные церковные политики, как архиепископ Антоний (Храповицкий), будущий глава карловацкого раскола, и архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), будущий Патриарх Московский и всея Руси, заседавшие тогда в Синоде, не только не усомнились в "искренности" и "чистоте намерений" Константинополя годом ранее, когда катастрофу еще можно было предотвратить, но и сами способствовали претворению этих намерений в жизнь.

Приведенные в настоящей главе рассказы о поведении афонских имяславцев в первой половине 1913 году свидетельствуют явно не в их пользу. Имяславцы вели себя вызывающе, прибегали к угрозам, оскорблениям, рукоприкладству. В монахах, долгие годы посвятивших молитве и аскетическим подвигам, внезапно проснулся мужицкий дух161, и они пустили в ход не только словесные аргументы, но и кулаки. Все это не могло не вызвать ответной реакции.

В течение всей весны 1913 года кольцо блокады вокруг афонских имяславцев постепенно сжимается. К маю они оказываются в полной изоляции; их не поддерживают ни церковные, ни светские власти. Зловещее слово "ересь" все чаще произносится в связи с имяславием как на Афоне, так и в России. Греки, заинтересованные в уменьшении русского влияния на Афоне, делают все, чтобы раздуть скандал и довести дело до изгнания имяславцев как еретиков со Святой Горы. Российские церковные власти тоже постепенно склоняются к силовому сценарию. Впрочем, в России плохо представляют себе масштабы проблемы: многим кажется, что речь идет всего лишь о кучке бунтарей, о "шайке сумасшедших", которых следует выдворить за пределы Святой Горы, чтобы там вновь воцарился мир.

1, 2