История Казанской Духовной Семинарии

К биографии возрожденной семинарии (стенограмма устных воспоминаний).



Эти воспоминания связаны с возрождением духовного образования в Казани, которое ознаменовалось открытием Казанской духовной семинарии. Мне запомнилось такое начало.

Шел 1997 год, был первый набор в духовную семинарию, я же начал преподавать там, скорее всего, со следующего года, поскольку на первом курсе философии не было (это надо бы уточнить по архивам, не помню точно, девять лет я работаю в семинарии или восемь).

Впервые я услышал об открытии семинарии от отца Игоря Цветкова. Об этом человеке, помимо того, что он один из самых просвещенных и уважаемых священников, можно сказать еще и то, что он – мой самый главный оппонент и критик моих философских концепций, находящий в них что-то если не еретическое, то слишком рациональное – «много кантианства». Можно добавить, что отец Игорь – мой приятель, хотя трудно сказать – приятель или друг (сказать «приятель» – проще, сказать «друг» – сложнее). Так, например, он раскритиковал мою идею подготовки учебного пособия по философии для духовных учебных заведений. Этот эпизод показателен для наших отношений с отцом Игорем – особых и, может быть, прекрасных на земном, человеческом уровне.

Мне известно, что одним из инициаторов открытия семинарии был Журавский. Насколько он участвовал в этом, я не знаю, но догадываюсь, поскольку он активно работал с нашей епархией, или в епархии. Меня с ним познакомил мой родной брат Борис при случайной встрече на улице Баумана. По разговору я понял, что он был еще студентом-пятикурсником КАИ или только начал работать инженером, но и тогда он уже занимался послереволюционными событиями в Раифе. О Раифской трагедии Журавский написал брошюру, и с неё у него, думаю, началось вхождение и в церковную жизнь, и в церковную историю. Так вот – Журавский у меня ассоциируется с организацией семинарии.

Так и не знаю до сих пор, кому пришло в голову пригласить меня читать курс по истории философии в семинарии, я же принял это приглашение с интересом. Так началась моя преподавательская, профессорская жизнь в стенах духовной семинарии.

Первое, что всегда бывает интересно, это встреча с семинаристами-воспитанниками: надо узнать, с какой аудиторией ты будешь работать, до этого ведь я не работал в духовных семинариях, да и никто из преподавателей не работал, отсюда мы и говорим о возрождении духовного образования.

Нужно сразу сказать, что я понимал свое положение и положение всех преподавателей светских дисциплин. Здесь преподают общеобразовательные и церковные дисциплины, лучше, конечно, говорить «светские» и «церковные», поскольку в церковных дисциплинах есть и общеобразовательная, и специальная составляющие.

То, что я сейчас вспоминаю – безусловно, мое собственное восприятие. Однако можно рассуждать и так: биография конкретного человека в какой-то период начинает соотноситься с биографией учреждения, и, вступая во взаимодействие с последней, становится единой биографией. Это значит, что в данном случае можно говорить уже о биографии семинарии, об описании ее жизни. Семинария – это ведь живой организм, главное в нем – конечно, люди, а не стены, поэтому можно говорить о биографии преподавателя, биографии воспитанника, они как-то соединяются и представляют собой единый жизненный путь.

Итак – первое: встреча с отцом Игорем, затем с Журавским. И второе: встреча с семинаристами первого набора в семинарию. Есть две проблемы для преподавателя, и первая из них – это понять, какова аудитория, а вторая – как к ней адаптироваться. Если вы, например, в домоуправлении читаете лекции пенсионерам или старым партийцам, то это – одна лекция, для студентов-технарей она – другая, для гуманитариев – несколько третья, для семинаристов – четвертая и так далее, в зависимости от конкретной аудитории. Вторая проблема – профессиональная: что читать, какой курс преподносить, поскольку разработок, доступных в то время, у меня не было. Есть прежние курсы философии, которые читал казанский преподаватель Казанской Духовной Академии – «История философии» архимандрита Гавриила (Казань, 1839 г.), и профессор той же Академии В.И. Несмелов, но это ведь курсы того времени.

Нужно сказать здесь о светском, обывательском отношении к тому, что происходит в духовной семинарии и вообще в духовных учреждениях, о том, что в представлении людей, не знающих духовного образования конкретно, существуют характерные крайности. Вот, представьте, человек идет в первый раз в духовную семинарию и ничего о ней не знает. В светской школе – другое дело: преподавал в одной школе историю, потом перешел в другую, потом в третью; разные коллективы, ученики, и уже есть у тебя опыт, определенные «ужимки и прыжки», есть ответная реакция, а здесь ничего такого нет. Припоминаю, что в детстве что-то слышал об учебе в семинарии. В тот период лихолетья, как Владыка говорит, когда церковь была почти закрыта, но существовала, мы все-таки знали – есть духовные учреждения. Было три духовных учреждения: в Санкт-Петербурге, Москве и в Одессе. В Одессе была только семинария, в других городах – и академии. Рассуждать на эту тему было не принято, но в нашем дворе мальчишки постарше говорили, что в духовных академиях изучают все науки и знают их лучше, чем в наших университетах и вузах. Причем говорилось это с пафосом и уважительно, но с опаской, как о запретной теме: да, они идеологические враги, но сильные: знают логику, математику и физику, в совершенстве знают языки и историю. Это и свидетельствует об уважении к «противнику», и показывает отношение к иному миру, в котором будто бы есть особое качественное образование.

Сейчас мы знаем, что все это не совсем так. Нельзя сказать, что выпускник духовной академии прекрасно знает языки (греческий и латынь), и другие науки. В той же обывательской среде в настоящее время довольно распространено мнение, что в духовной семинарии люди не такие, как все остальные, какие-то другие, как будто «не совсем нормальные». Это, конечно же, сказано с гротеском. Откровенно говоря, когда меня спрашивают, как там, в духовной семинарии, я отвечаю – там нормальные живые ребята, могут так же, как и все, и подраться, и выпить, но у них есть одна особенность, которой нет в других учебных заведениях, – они все верующие. Сколько я там работаю – не встретил ни одного неверующего.

Итак, сейчас мы говорим, по существу, о вхождении жизни семинарии в мою жизнь, о том, как важно правильно это понимать, и о том, как на нас смотрят со стороны. Мы взаимодействуем с внешним миром и должны с ним взаимодействовать, несмотря на то, какой он – воцерковленный или атеистический. Говоря о моем вхождении в жизнь семинарии, следует отметить – у меня не было такого чувства, что все здесь какие-то другие. Видимо, определенная настроенность у меня изначально была: бабушка в детстве меня водила в церковь, несмотря на «неподходящие» времена, и, несмотря на то, что родители были учителями, мы крещеные были, слава Богу, в младенчестве. Крестили меня в церкви Ярославских Чудотворцев, что на Арском кладбище. У меня такое ощущение, что я помню, как меня окунали в купель, хотя не знаю, сколько мне тогда было месяцев, но знаю, что у некоторых людей тоже живет такое ощущение. Может ли так быть или мне только так кажется, не могу сказать, хотя, наверное, все-таки это вполне может быть, ведь крещение – событие необычное, таинство.

Теперь немного о коллективе, состоящем из преподавателей светских дисциплин и преподавателей церковных дисциплин. Здесь сложилась ситуация такая, которую семинаристы поняли и отметили, что преподавать светские дисциплины пришли профессионалы, которые уже десятки лет преподавали историю, философию, логику и так далее, а преподавать церковные дисциплины пришли «любители» – то есть просвещенные священники. От этого никуда не денешься потому, что традиция прервана, и вот здесь заключено самое сложное и важное – когда возрождается какой-то организм, это не то что просто взять где-нибудь учебные планы, программы и собрать людей, а надобно возродить именно традицию. Это было самым главным в возрождении духовного образования, нужно было сделать так, чтобы этот временной разрыв остался лишь некоей цифрой, а в нашей духовной составляющей, в данном случае будем говорить о знании, разрыв был бы ликвидирован, что и происходит в наши дни, спустя почти десятилетие. Я перескакиваю во временных измерениях, и это тоже правильно, потому что в жизни далеко не все происходит по линейной шкале времени: сегодня, завтра, послезавтра, – потому что мы порой обращаемся и к детству, и к будущему, мы живем в них одновременно в своих мыслях и чувствах.

Понятно, что если бы возрождали семинарию через десять лет после ее закрытия, то нашли бы прежних преподавателей, которые за это время и разъехались, и по тюрьмам сидели, собрали бы их и они бы стали традицию возрождать, ну, как, скажем, в церкви зарубежной – там преемственность все же какая-то была.

О возрождении традиции скажу так: я прекрасно понимал, что надо начинать и работать хорошо, в том числе и нашим просвещенным священникам, которые на ходу осваивали объемные теоретические дисциплины или, скажем так, эмпирические дисциплины, если историю церкви брать, и теоретические – если брать богословие. Они должны были эти дисциплины и осваивать, и преподавать, в данном случае речь идет о первом приеме и первом их выпуске, и о втором приеме, а потом и их выпуске. И надо было, чтобы после пяти лет учебы кто-то из выпускников остался работать преподавателем. Ситуация при этом получается такая: семинариста обучают с десяток священников-преподавателей и у них «кровь, пот и слезы», они ночью сидят – готовятся, у них, надо думать, коленки трясутся, когда они в класс входят. Это всегда так бывает, когда выходишь к аудитории, потому что всегда тебе могут задать вопрос, на который не знаешь ответа, а для преподавателя это довольно дискомфортная ситуация, даже стрессовая. Таким образом каждый из этой «рати» отцов-преподавателей худо-бедно осваивает свою дисциплину и ее же преподает.

Наконец, до пятого года и преподаватели, и воспитанники дошли. Это важное достижение, ведь самое сложное – сделать первый выпуск, потому что до этого система может погибнуть по каким бы то ни было причинам: не сработала, распалась, не хватило преподавателей. Есть случаи, когда учреждаемое оказывается несостоятельным. Но вот он – этот первый выпуск, а потом и второй, и третий, приводит в семинарию молодых и неопытных, но уже профессиональных преподавателей церковных дисциплин. Другими словами, тот из выпускников, кто был оставлен для преподавания в семинарии, был уже тем, кто изучал весь корпус дисциплин, относящихся к духовному образованию, а до этого, как я говорил, было так: кто-то академию закончил, кто-то из священников самоучка, кто-то знал только отдельное что-то о чем-то.

С этого начинается возрождение традиции духовного образования, а не только учреждение семинарии. Это очень важно, и обращаю внимание еще раз – надо различать: учреждение семинарии – первый год ее жизни, когда в самом учреждении еще ничего не состоялось, ничего не устоялось, и возрождение семинарии – после пяти лет, когда первые выпускники становятся преподавателями – это начало возрождения, а после десяти лет – это уже состоявшееся возрождение. Вот на этом отрадном этапе мы и находимся. Когда ученики учеников приходят – вот тогда мы можем говорить, что духовное образование возрождено, что мы сейчас и чувствуем.

Думаю, что особо печалиться не стоит, что отменили отсрочку призыва в армию. Мы не боимся арми, поскольку это действительно почетный долг, хотя там есть свои проблемы. Дело в том, что с уходом в армию происходит «выключение» из общего образовательного процесса. Вспоминаю годы учебы в университете: все, кто уходил в армию и возвращался, с трудом включались в учебный процесс и, как правило, учились хуже, чем остальные. Это и понятно: в армии меняется мышление, меняется ментальность, и включиться в постижение наук сложнее. Служить в армии – это почетный долг, но все же отсрочка на период любого обучения нужна.

Теперь давайте вспомним, что значит «живые, подвижные ребята», у которых есть как достоинства, так и недостатки, учащиеся, воспитанники, семинаристы (можно по-разному назвать – все будет правильным). Учащиеся и воспитанники – русские слова, студент – латинское, «семинарист» также восходит к латинскому корню и означает «рассадник». Уверен – обучение и воспитание сплетены вместе и разорвать их невозможно. Могу сказать как потомственный преподаватель (мои родители преподавали физику и математику в средней школе), что и внешний вид, и поведение, и отношение преподавателя к людям – все это не может не влиять на учеников.

Я одобрительно отношусь к тому, что в семинарии вижу среди преподавателей светских наук и дисциплин тех, кто не является верующим. Признаюсь, вначале я думал, что у всех будут спрашивать справку о крещении и т.д., ведь у нас в России сейчас, насколько знаю, есть семинарии, где преподают только священники. Но ведь не все специалисты, скажем, по языкам или логике – люди воцерковленные, а необходимость в преподавании этих предметов есть.

При этом я увидел одну существенную проблему. У тех преподавателей светских дисциплин, кто, скажем так, «не верит» – свой особый подход к моральному облику воспитанников, более требовательный. Они, как правило, ищут в стенах семинарии сплошное благочестие, а находят чуть ли не «рассадник пороков», но они ошибаются, думая так. Здесь люди объединены верой, но при этом никто из них не причислен к «лику святых». Они борются со своими грехами, недостатками, пороками, но эта борьба не всегда приносит победу, к тому же это очень сложная борьба. Здесь дело в неправильной установке светских преподавателей на то, что в семинарии обитают одни только праведники и образцы благочестия. Верная же установка преподавателя, как я думаю, должна заключаться в том, что он здесь всегда найдет именно верующих людей, но не нужно думать, что он всегда найдет людей беспорочных – ведь такого быть просто не может – кроме Иисуса Христа, а это Богочеловек, мы на земле беспорочного не найдем, надо полагать, ни одного во всей ее истории.

Как человек, переживавший возрождение семинарии, переживающий ее становление и неравнодушный к ее судьбе, могу добавить следующее. К сожалению, часть преподавателей из семинарии ушла, отошла от нашей духовной школы по каким-то причинам, хотя они принесли бы здесь неоценимую пользу. Например, Жолобов Олег Феофанович – не понимаю, почему он ушел, жалко. Работали бы они в паре с Марией Олеговной Новак и было бы хорошо весьма.

Считаю, что работа в семинарии для всех нас, грешных – это, все-таки, прежде всего служение для христианина, определенное, пусть малое, но подвижничество. Здесь все мы работаем не из-за денег и поэтому, насколько хватает сил, настолько и нужно здесь работать. Не берусь судить о причинах ухода некоторых преподавателей, просто высказываю сожаление. Жизнь в семинарии хорошая и, думаю, будет еще лучше.

Воспоминания принято заканчивать пожеланиями. В конце учебного года всегда появляется грусть по уходящему пятому курсу, грусть расставания. Очень редкие выпуски, как и школьные, устраивают регулярные встречи, и чтобы расставание не было таковым в полном смысле этого слова, нужно создать общество бывших учащихся, даже не бывших, а просто общество воспитанников Казанской Духовной Семинарии. У этого общества должна быть преемственная рабочая группа, которая будет заниматься сбором данных о выпускниках, организовывать встречи и прочее. На сайте семинарии можно сделать раздел «Выпускник КазДС». Это будет интересно самим выпускникам и полезно для истории семинарии.

В.И. КУРАШОВ, профессор КГХТИ, преподаватель КазДС 



Все новости раздела




Другие новости раздела:
Для Казанской Духовной Семинарии такая важная дата, как 10-летие со дня ее воссоздания, становится причиной первого подведения итогов ее существования: что уже было сделано, что достигнуто, что...
Когда секретарь епархиального управления Александр Павлов предложил мне, как преподавателю семинарии, поделиться своими воспоминаниями о работе в нашей духовной школе, то в начале я даже несколько...
Помнится, весной 1998 г. ко мне неожиданно пришли два совершенно незнакомых мне человека. Была обычная весенняя учебная «горячка», все преподаватели факультета и я, заведующий кафедрой отечественной...