Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Семинарский вестник / Семинарский вестник №3 2001 /

Поучение на Евангелие в день Святой Пасхи.

"...полнее не выразишь: полной."

Такой апофатической строчкой заканчивается одно из самых глубоких и искренних стихотворений Марины Ивановны Цветаевой. Поэт, измученный разнобоем внутренних и внешних голосов, хаотическим и бессмысленным шумом мира, просит (разумеется: у Бога) тишины, но не простой механической тишины сурдокамеры, а творческой, живой, чреватой возможностями, «гудящей»,-

«Ну - шума ушного того,
Все соединилось в котором».

И Цветаева находит и с удовольствием приберегает на самый конец прекрасное слово, в котором объединены и превосходная степень величины (точнее, ее отсутствие), и тайно чаемое Все (что, в частности, и позволяет считать Марину Ивановну религиозным поэтом).

Для богослова данный пример из русской поэзии интересен обоими участвующими в нем терминами. Но если понятие тишины (исихии) довольно подробно обсуждалось в разное время, то полнота - и, прежде всего в смысле наполненности, -кажется, никогда не привлекала пристального внимания христианских мыслителей. Между тем, это важное слово довольно часто встречается в весьма ответственных местах Нового Завета, прежде всего, в посланиях апостола Павла к Ефесянам и Колоссянам. А евангелист Иоанн Богослов дважды подряд употребляет это слово в ключевых не только для его Евангелия, но и вообще для православной догматики, стихах своего величественного гимна Логосу:

«И Слово стало плотью и обитало с нами, полное (plipis (греч.) благодати и истины (alifia (греч.) здесь правильнее перевести как «действительность», «реальность»),... и от полноты (plirom atos (греч.)) Его все мы приняли и благодать на (avti (греч.) , т.е. «за», «вместо», а не «на») благодать».
 
Иоаннов гимн, как неоднократно отмечали древние и позднейшие толкователи, при внешнем сходстве, по структуре и лексике, с гностическими текстами (Плирома!), совершенно антигностичен по содержанию. Менее заметен полный параллелизм апостольской мысли и неоплатонической диалектики.

Мы имеем здесь дело ни больше, ни меньше как с правильным, т.е. аутентичным использованием введенного 150 лет спустя Плотином понятия эманации. А общим для этих разнородных мировоззренческих позиций является круг идей и понятий, связанных с философским наследием Платона.

Полнота Блага и Сущности, усваиваемая евангелистом Слову Бога или, что тоже, Богу-Слову, имеет своим источником Полноту Единого (Отца) как «источника Божественности»(свт. Григорий Нисский). Полнота же Первоединого заключается в том, чтобы быть тем, что Оно есть, т.е. самодостаточным и безусловным Бытием. Все сущее, т.е. обладающее бытием, принимает от него эту полноту в том смысле, что оно «содержит в себе принцип своего первоединства, поскольку дом есть именно дом, а не что-нибудь иное и дерево есть именно дерево... Значит принцип абсолютного первоединства существует и во всем неабсолютном, как и все существующее обязательно является каждый раз какой-нибудь единицей, и сама единица неделима и недробима ни в чем... .это-то и значит, что все существующее есть эманация абсолютного первоединсть(А.Ф.Лосев).

Таким образом, плотиновская концепция эманации как смыслового процесса (Логос, ведь, и есть Смысл) уже содержится во вступлении к 4-му Евангелию и последние его слова (harin anti haritos (греч.)) закрепляет этот смысл: вместо Полноты Блага Божественной сущности мы обладаем, по дару (haris (греч.) ), тождественной ему полнотой. Христианство, ведь, по выражению св. отцов, есть некоторое подражание божественному естеству (не «Подражание Христу» как в западном богословии, а подражание Троической Жизни).

А теперь, как и следует практическое приложение или нравственный вывод из нашего, по необходимости краткого и несколько отвлеченного рассуждения. Он очень прост. Ближайший и самый доступный опыт божественного есть переживание полноты (смысловой, конечно) и единства, или еще лучше -полноты в единстве (вспомним еще раз: «Все - соединилось в котором»). Не говоря уже о сосредоточенной молитве (но не медитации, которая есть опыт скорее изоляции, чем единства полноты), таким состоянием может быть, например, момент или период полной серьезности. Примерно это же имеет в виду П.Тиллих, когда говорит о вере как о предельном интересе (ultimate concern).

Примечательна в этом отношении позиция выдающегося христианского поэта Р.Браунинга, которому было явно тесно в западном христианстве. Он утверждал, что наши духовные и жизненные поражения бывают не от того, что мы слишком далеко заходим в чем-либо, а от того, что мы заходим недостаточно далеко. Захватившая человека любовь привела к разрушительным последствиям? - она была не слишком сильной, а слишком неполной. Скептик в. результате усиленных раздумий пришел к выводу, что любое мышление кончается сомнением? - он думал не слишком много, а слишком мало. Если бы он мыслил решительнее, то перешел бы от сомнения к знанию. Что-то похожее проповедовали и Карлейль, и много взявший у него Ницше, который, если оставить в стороне его немощные и невежественные наскоки на христианство, этой стороной своего ния христианству как раз и близок.

Но если западному христианству Интуитивное ощущение оптимальности единства полноты знакомо более в аспекте интенсивности стремления, полноты воздействия, то православие, в полном соответствии с наставлением ап. Павла (Еф.3;18,19), усвоило его в модусе максимальности измерений, полноты воплощения и, поскольку речь идет о психосоматическом единстве, каковым является человек, то, прежде всего душевной многогранности и широты. Отсюда и столь привлекательная для русского ума концепция всеединства, т.е. трансцендирующего объединения всей полноты (широты) сущего.

Характерно, что уже у первооткрывателя линии всеединства в русской религиозной философии Владимира Соловьева это понятие прочно связано с идеей полноты: «...утверждение всеединства Божия ...полагает в Боге всю полноту или целость всякого бытия как его вечную сущность...» (Чтения о Богочеловечестве, чт.6-е). «Полнота или цельность» здесь - то же, что мы назвали «полнотой в единстве». Понятно также, что чаще всего мы встречаем слово «полнота» у мыслителей соловьевской школы — от кн. Е.Трубецкого (1866-1920), рассуждающего, например, о «причастности твари к небытию, из которого она вызвана, и к полноте бытия, к коей она призвана» или о завершении временных рядов «вечной полнотой божественной жизни»(Смысл жизни, 111,4), до Л. Карсавина (1882-1952), тоже говорившего, что «несовершенная личность .. .не достигает и не знает ни полноты бытия, ни полного небытия...», а о божественной жизни - что «первоединство само по себе, пребывая неизменностью и единством,... еще и саморазъединяется до небытия и восстает, самовозникает из небытия до своей полноты ...ибо, насколько личность умалилась и погибла в разъединении, настолько же она воскресла в воссоединении, так что ее полнота и покой пребыли неизменными.» (О личности, 8).

Не менее широко используют понятие полноты, и именно в аспекте единства, те наиболее глубокомысленные русские богословы XIX столетия, которые дистанцируются от концепции всеединства ввиду ее сомнительных метафизических импликаций. Это, например, Вл.Лосский, С.Верховской, архим.Софроний, прот.А.Шмеман и другие. Читателю-студенту предлагаю самому проделать увлекательную работу обнаружения в их трудах соответствующих контекстов. Кстати знаменательно и то, что упомянутый выше П.Тиллих, по многим позициям близкий православию - единственный из западных богословов, кто широко использует концепцию полноты.

Невозможность достижения полноты в тварном, вещественном мире угнетает и мучает самых одаренных и самых русских из отечественных поэтов.

Через сто лет Б.Пастернак, переводя драму Гете, заставляет доктора Фауста жаловаться следующими словами:

Любопытно, что в немецком оригинале ничего не говорится о полноте, а лишь только о тяжести (Last). Пастернак же мыслит именно в православной традиции, и нечувствительно превращает неизбывное немецкое стремление (Sehnsucht) в чисто русскую неуютность без широты.

Но именно эта потребность в широте, «безмерность в мире мер» (Цветаева) создает нескончаемые русские эксцессы — безудержности, разгула, мироедства,- когда смысловая полнота подменяется натуралистически-вещественной, и хорошо еще, если под аспектом символичности (о.Павел Флоренский).

Кто лучше Некрасова знал, что «русской души не понять иноверцу»? И как он описывает это русское свойство:

 Можно оценить гениальность нашего поэта — в одной строчке он смог дважды назвать глубочайшее онтологическое понятие «полноты в единстве»: в форме субъекта(целый мир) и наречия(вплотную разом). В связи с такого рода откровениями встает тяжелейший вопрос о возможности меонической полноты — или уж лучше сказать: пустоты .. .тоже полной...

Но лучшие достижения русского, да и вообще человеческого гения связаны, конечно, с полнотой 51 осознания и выражения сложности сочетания и взаимодействия потенциальной эманационной полноты духовного бытия с актуальным страдальческим опытом мучительного несовершенства м!ра и нашей самости в этом мiре:

Ответ очевиден: для полноты. Полную чашу страданий испивает ведь в Своем творении Полнота божественности, соединившаяся с полнотой человечности. И великий Апостол предлагает нам отнюдь не беззаботную жизнь, когда обобщает все свои наставления ефесянам в двух словах: plirusfe en pnevmati (5,18). Святой Дух и есть та «драгоценная влага», о которой, не ведая того, в духовном озарении, пережитом в последние дни октября 1917 года, говорит Иван Алексеевич Бунин. Если же вспомнить об устойчивой традиции православной диалектики, - от отцов Каппадокийцев и блаженного Августина до Л.П.Карсавина и А.Ф.Лосева, -отождествлять третью Ипостась с Самим Единством Троицы, то выявляется в этой формуле Апостола и истинный автор концепции «полнота в единстве», которую мы попытались здесь обрисовать - в неполном, конечно, виде. Как у Цветаевой:

«… И снова, во всей полноте,

знать буду – как только умолкну».

Протоиерей Игорь (Цветков).

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •