Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Семинарский вестник / Семинарский вестник №4 2001 /

Объелись чудесами

Языковой союз: церковнославянский и русский

В 1804 г. недавний министр юстиции и один из первых русских поэтов Гавриил Державин написал стихотворение, в заглавие которого вынес слово "лебедь". Причудливый образ возникает в стихотворении: 60-летний старик, каким был тогда Державин, превращается в царственную, белоснежную птицу, парящую в небе да еще и поющую на разные голоса:

Не заключит меня гробница.
Средь звезд не превращусь я в прах,
Но, будто некая цевница,
С небес раздамся в голосах.
И се уж кожа, зрю, перната
Вкруг стан обтягивает мой;
Пух на груди, спина крылата,
Лебяжьей лоснюсь белизной.
Лечу, парю — и под собою
Моря, леса, мир вижу весь;
Как холм, он высится главою,
Чтобы услышать богу песнь.

Может подуматься: что за странная поэтическая фантазия? Но это первое впечатление скоро проходит, и дерзновенная аллегория Державина становится прозрачно ясной. Метаморфоза — „старик и дивный лебедь" - отсылает к имени не бесного заступника и покровителя поэта — архангела Гавриила. Это славное тезоименитство поэт очень остро переживал всю жизнь и пытался осмыслить в нем свою судьбу. У истоков русской поэзии "глубина словес" ищется в священной составляющей ..имени. Гавриил Романович нашел яркую анаграмматическую форму для своего двойного именования, спрятав его в слове "гром". Он пишет оду "Грому", под которым вновь угадывается образ архангела Гавриила:

Труба величья сил верховных,
Вития бога и посол!
О гром! Гроза духов тех гордых,
Кем колебался звезд престол!

Имя — это „софийный человек", по определению о. Сергия Булгакова. „Верхний полюс имени—чистый индивидуальный луч божественного света, первообраз: совершенства, мерцающий в святом данного имени", — отмечал о. Павел Флоренский. Отношение к имени ставит точный диагноз душевному здоровью или болезни. Совсем иначе об именах собственных рассуждали некоторые их современники, например Владимир Ульянов. Словно заглядывая из какого-то другого мира, он твердил, что имя человека, будь то Петр или Павел, — пустая случайность и ничего не говорящая условность. Этот же ио-сторонний для русской культуры взгляд, по существу, выражается во всех попытках отказаться от церковнославянского языка в церкви, вслед за отменой его преподавания в школе вскоре после октябрьского переворота. Сейчас ни от кого не укроется, что после этой реформы "литературный язык лишился защиты, которой его обеспечивал церковнославянский язык. Русский язык сегодняшний и тот, дореформенный, существенно в этом разнятся. Церковнославянский язык и был для русского языка тем чистым лучом божественного света, который каждому дается в имени тезоименитого святого и который отнимается по неверию.

Известный современный филолог В.В.Колесов о коренной ломке русского литературного-языка после реформы пишет, что в русском языке, имевшем три стилевых уровня — высокий, средний и низкий, высокий стиль, взращённый церковнославянской стихией, вынужденно был замещен средним стилем, а на место среднего, нейтрального, стал низкий, так что в обычную речь текущего дня стали попадать сор и грязь социальных свалок и отстойников. Место высокого славянизма пусто не бывает, и в русский язык потоком хлынула заимствованная лексика. Замещение* исконных слов высокого стиля, в том числе слов-символов, иностранными лексемами сейчас вещь обычная. Примеров можно назвать немало: образ — имидж, известность престижность, государственность — суверенитет, согласие — консенсус, вопрос — проблема, положение — ситуация, продажность — коррупция, область —регион, общество — социум, народ — массы и под. Подобные замены зачастую являются содержательными смысловыми подменами, которые грозят размыванием и искажением национального мироощущения.

Высокая заряженность, энергетическая емкость слова и речения в классической "русской литературе постоянно возрождалась к жизни тесной, родовой связью народно-разговорной и церковнославянской речевых стихий. Примеры здесь бесчисленны и «наиболее сгущённо даны в поэзии. Повсюду в ней ощутима славяно-русская словесная связь. Вот она звучит в стихотворении нобелевского лауреата Ивана Бунина:

Древняя обитель супротив луны,
На лесистом взгорье, над речными водами.
Бледно-синеватый мел ея стены,
Мрамор неба, белый, с синими разводами;
А на этом небе, в этих облаках;
Глубину небесную в черноту сгущающих,

Храмы в златокованых мелких шишаках, Райскою красою за стеной мерцающих. Сплав, синтез русских и славяно-книжных форм начинает складываться сразу после утверждения на Руси письменности. В пример здесь может быть поставлена знаменитая находка из новгородских раскопок — берестяная грамота № 605, где книжные формы располагаются бок о бок с исконными русскими и даже диалектными новгородскими. Эта грамота послание от одного монаха к другому. Датируется оно концом 80-х гг. XI — 1-й третью XII в. Вот его текст:

(Перевод: "Поклон от Ефрема к брату моему Исухии. Ты разгневался, не расспросив: меня игумен не пустил. А я отпрашивался, но он послал с Асафом к посаднику за медом. А пришли мы оба, когда звонили. А зачем гневаешься? А я всегда при тебе. А зазорно мне, что лихое мне говорил. И кланяюсь тебе, братец мои. То себе хотя молви: "Ты мой; а я твой"). Здесь отмечаются славяно-книжные формы: причастие с приставкой рас имперфект мьлвляше; глагольная связка еси сочетании с именем. Русизмы: приставка роз- розгневася; личное местоимение 1 лица в форме я; полногласие соромъ; союз или c начальным о-; выделение отдельных; синтаксических групп в тексте с помощью союза а. Новгородизмы: игумене не пустиле вместо общерусского игуменъ не пустилъ исухие вместо исухии. Любопытно отметить, что Данная грамота содержит самое раннее упоминание о колокольном звоне на Руси.

В сегодняшних литературных образцах преобладают другие стихии - не просто чужеродные, но и прямо враждебные -русскому языковому умозрению. Однако покуда в церкви звучит церковнославянский язык, с русской речью не сольется речь русскоязычных. В иноязычном давлении" или чужеродном влиянии таится опасность, но неправильно ее преувеличивать. Трепет, который испытывают радетели национальной культуры перед иноплеменным напором, увы, нередко коренится в том, что они не надеются на благодатные энергии, разлитые в лоне русского языка; в том, что они забывают о чуде Пятидесятницы, уравнявшем все наречия в проповеди Слова Божия и отменившем наказание вавилонского разделения народов и языков; в том, что они не верят, говоря словами о. Павла Флоренского, в „абсолютно-зиждущую в самом движении своем силу Логоса, претворяющего в Разум косные, темные и слепые стихии". Язык не выбирают,.

Материнский, родной язык дается по рождении каждому человеку как внешняя всепоглощающая сила, как категорический императив. Инородные воздействия повышают меру и степени речевой свободы и вольного выбора, образуя диссонансы и флуктации в национальном языке.

Русский и церковнославянский язык не могут быть ныне языками-соперниками, какими они отчасти являлись в XV—XVII вв. В церковнославянском языке нет той необычной гибкости, емкости, выразительности, которая присуща языку русскому, обнимающему все разнообразные сферы жизнедеятельности. В русском языке нет той величественности, смысловой адекватности, отвлеченности, которая присуща языку церковнославянскому, напечатлевшему и принявшему обличив словесной иконы. Богослужебный язык вместе с тем имеет охранительное значение. Об этом прозорливо рассуждал два с половиной века назад Михаил Ломоносов: „...Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится, коль долго Церковь Российская словословием Божиим на славенском языке украшатися будет". Позднее ему вторил Константин Аксаков: церковнославянский язык „как небо подымается над нашим языком, и он величествен и прекрасен, как небо".

Точное определение церковнославянского языка не может не быть историческим и не может минуть его соотношения с великорусским языком. Князь Николай Трубецкой, русский языковед, один из теоретиков „Пражского лингвистического кружка", основоположник современной

фонологии, отмечал, что „русский литературный язык является единственным прямым преемником общеславянской литературной традиции, ведущей начало от первоучителей славянских". Интуитивно-поэтическое видение союза двух языков высказывалось Александром Пушкиным: „Как материал словесности язык славяно¬русский (т. е. церковнославянский — О. Ж.) имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи, словом — усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей". Здесь есть неточности в деталях, но нечему возразить в общем духе идеи.

Бесполезно и бессмысленно сравнивать церковнославянский язык с русским языком, иллюстрируя преимущества последнего большей его понятностью и доступностью. Здесь действует совсем иная система координат. Церковнославянский язык имеет более чем тысячелетнюю традицию и восходит к священному языку древнего славянства, в существенных своих чертах созданному святыми равноапостольными Кириллом и Мефодием в 60-х — 80-х годах IX в.

О. Ф. Жолобов
Кандидат филологических наук,
преподаватель КазДС.
 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •