Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Семинарский вестник / Семинарский вестник №4 2001 /

Толстой большую часть сознательной жизни находился в непростых отношениях с Церковью. Толстой большую часть своей сознательной жизни был религиозным художником.

И то, и другое справедливо. В русской культурной традиции встречаются примеры, когда люди гениально одарённые бестрепетно отказываются от своего художественного дара в пользу чего-то по их мнению более важного и нужного людям. Толстой из их числа. Идея служения, воздействия и воспитания пронизывает всё его творчество. Толстовская исповедь почти всегда преходит в проповедь. Автор ощущает себя не как писателя, романиста, литератора, а как учителя и наставника. Даже занимаясь профессиональными проблемами художественного творчества, например, разбирая вполне конкретный пример - оперу Вагнера, Толстой на самом деле интересуется вовсе не вопросами режиссуры, актёрского мастерства, мелодической выразительности и композиционной стройности. Его волнует другое. Вслушайтесь в страстный тон толстовской речи: «Кое-как досидел я ещё следующую сцену с выходом чудовища, сопутствуемыми ему басовыми нотами, переплетающимися с мотивом Зигфрида, борьбу с чудовищем, все эти рычания, огни, махание мечом, но больше уже не мог выдержать и выбежал из театра с чувством отвращения, которое и теперь не могу забыть.

Слушая эту оперу, я невольно представил себе почтенного, умного, грамотного деревенского рабочего, преимущественно из тех умных,  истинно религиозных людей, которых я знаю из народа, и воображал себе то ужасное недоумение, в которое пришёл бы такой человек, если бы ему показали то, что я видел в этот вечер» («Что такое искусство»- курсив мой - А.С.).

Искусство само по себе ничего не значит, если оно не подводит человека к более значительным явлениям. Не странно ли, что подобные идеи излагает гениальный художник, да ещё в трактате, посвящённом специфическим творческим проблемам? Отчего же Толстой, безусловно склонный к проповедничеству, спорил с живой православной традицией? Разумеется, ясного и полного ответа мы уже никогда не получим. Но попробуем немного порассуждать.

В самой природе художественного творчества изначально присутствует соблазн. Художник - творец, демиург, creator в процессе создания образа уподобляется Творцу. Автор создает свой микрокосм, который в идеале должен быть изоморфен макрокосму. С одной стороны, он как бы приобщается к божественной творческой энергии, а с другой -неявно или вполне осознанно противопоставляет себя Богу, поскольку в момент творения ощущает себя представителем той же весовой категории - категории творцов. Набокову принадлежит очень показательная для творческого человека мысль, что если описать мир во всех мыслимых подробностях, то такая модель заменит мир подлинный, то есть в нём не будет нужды. «Мир существует, чтобы войти в книгу» - как парадоксально переосмысливается (извращается?) подчас эта мысль некоторыми художниками!

Художник - гордый человек. Гордыня - вот главный грех, который с удручающим постоянством поражает многих и многих из творцов. «Ты царь, живи один» - эта сентенция Пушкина обращена именно к человеку творческому. При этом мы часто не замечаем горькой самоиронии: где же это виданно, чтобы цари жили одни?

В художественном творчестве, особенно когда речь идёт об изящной словесности, тем паче гениальной, у автора может возникнуть опасная иллюзия всевластия, превосходства над своими героями, а, следовательно, - и над читателями. Толстой, склонный к вынесению нравственных приговоров персонажам и людям вообще порой распоряжается другими как Бог. Интересно то, что холодно - критически воспринимая обрядовою сторону православия, Толстой крайне неравнодушно относится к вопросам веры. Его героев можно разделить на тех, кому автор симпатизирует, и тех, кого презирает. К первой категории^ безусловно относятся люди верующие. Наташа Ростова, Пьер Безухов, Константин Левин и другие - сколько бы они не петляли на своём жизненном пути, какие бы глупые или даже неблаговидные поступки не совершали - им автор явно благоволит, поскольку нерациональное начало, стремление довериться жизни сильнее в этих людях. Они не столько понимают, сколько чувствуют, что жизнь умнее, и надо только уподобиться своей природе, найти себя, самоидентифицироваться. А такие персонажи, как Оленин, Андрей Болконский, Илья Ильич - при всей их  непохожести друг на друга сходны в одном: они сомневаются в самих себе, а, как следствие, - и в жизни вообще, они слишком много рефлексируют и анализируют, разлагая существо жизни на мёртвые элементы, и не имея сил воссоздать из них живое вновь. Толстой настаивает, что речь идёт не об уме, проницательности или нравственных качествах: блестящий Болконский почти всегда ведёт себя безупречно (в противоположность, например, Наташе), но мотив сомнения, неверия и внутренней опустошённости здесь сильнее, поэтому его можно поместить в один лагерь к чрезвычайно несимпатичному Илье Ильичу.

Гордые (неверующие) герои при всех их достоинствах не способны на самоотвержение. Даже стремление жертвовать собой у них - ни что иное, как проявление гордыни наоборот: желание погибнуть красиво, в момент самолюбования. Умнейший князь Андрей под Аустерлицем сражается не за родину, и не выполняет долг перед союзниками, он воюет ради самого себя и удовлетворения собственного честолюбия. Поэтому и в момент возможной гибели (на самом деле - тяжёлого ранения, но герой об этом ещё не знает) он не обретает просветления: .«...Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого 'бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава богу!...» Эти знаменитые слова из внутреннего монолога героя, которые в советское время заставляли учить наизусть десятиклассников глубоко ироничны. Нет, не божественную гармонию обрёл в тот момент князь Андрей, а лишь её призрачное, химерическое подобие. Разве можем мы согласиться с Болконским, что нет ничего, кроме тишины, успокоения? Это, скорее, напоминает буддистскую нирвану, из которой в бренный мир и выпадать-то зазорно. Но человек помещён в этот мир не зря. Жизнь - испытание и праздник. «Всё» может казаться «пустым» и «обманом» если только человек всегда смотрит вокруг «с; холодным вниманием», как сказано у поэта. Холодный взгляд - взгляд без веры, без сочувствия, взгляд без любви. А все эти явления противятся сухому, логическому анализу.

Именно любящим героям сочувствует Толстой. Однако, безусловно выбирая в пользу не умствующих, но верующих, он с подозрением относится к Церкви как таковой. Священник для Толстого -едва ли не конкурент, который отбивает у него паству. «Священник с спокойной совестью делал всё то, что он делал, потому что с детства был воспитан на том, что это единственная истинная вера, в которую верили все прежде жившие люди и теперь верят духовное и светское начальство» - так саркастически автор подытоживает описание богослужения в романе «Воскресение». Здесь не звучит спокойная интонация умиротворённого певца гармонии, это пафосная речь проповедника. Тоетой рассматривал искусство лишь как средство- средство, а не цель, с помощью которого он стремился исправлять нравы и воздействовать на души людей. Власть над словом перешло в желание власти над душами, Толстой захотел стать ловцом человеков, упрямо не обращая внимания на то, что это место занято.

Исследователь русской литературы Ю.Лотман однажды заметил: традиция, характерная для русской литературы, - «предъявлять искусству высочайшие требования, в том числе и такие, которые средствами искусства в принципе удовлетворены быть не могут, - требования непосредственного преображения жизни (курсив мой - А.С.). И, разочаровашись, вообще отказываться от искусства, как язычник отворачивается от обманувшего его бога». Последняя фраза особенно замечательна. У, язычников царит политеизм - богов много, выбирай кого хочешь. Художник, творец, демиург в какой-то момент сам может осознать себя божком своей маленькой вселенной, что явится причиной множества драм и даже трагедий прежде всего для него самого. Вероятно, нечто похожее испытал и Толстой. Его пример парадоксален: он оставил образцы божественного искусства и сомнительных с точки зрения Церкви проповедей.

Искусство - прежде всего искус, чрезвычайно увлекательное, но и опасное занятие. Наиболее уязвимое место в нём - это душа самогон художника, который, возгордившись, может начать предъявлять миру и Творцу совершенно необоснованные требования. Пример Толстого в этом смысле - один из наиболее показательных и поучительных. Великий дар есть великая ответственность, и от соблазна превосходства над другими не избавлен никто.

А.Э. Скворцов

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •