Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Православный собеседник / Православный собеседник № 2(3) - 2002 /

Русская Церковь под германским правлением во время Второй мировой войны

Виталий Викторович СИДОРЕНКО

Данная работа заслуживает самых положительных отзывов, уже в силу того, что ее автор посвятил ее освещению одного из самых малоизученных периодов истории РПЦ ХХ столетия - периоду жизни Церкви под властью германского национал-социалистического режима во время II мировой войны. Эту тему нельзя назвать ни легкой, ни удобной для написания дипломной работы, хотя бы потому, что историография, посвященная этой тематике, крайне бедна. Поэтому, вряд ли стоит ставить в вину ее автору то обстоятельство, что в его работе пришлось опираться на источники не только научного характера, но и на публицистические материалы хоть как-то проливающие свет на жизнь Православной Церкви под германским правлением во время II мировой войны.

Автор показал не только умение работать с источниками, но и способность делать объективную, нетенденциозную оценку описываемым им событиям и явлениям. Учитывая, что исследуемый им период церковной истории тесно связан с историей светской, нельзя не отметить, и то обстоятельство, что автору удалось избежать политической ангажированности, которая, к сожалению, характерна для исторических исследований посвященных этой теме.

В заключение, хотелось бы отметить, что данная дипломная работа вряд ли заслуживала бы высокой оценки, если бы автор в ней опирался только на церковных историков и пренебрег бы российскими и зарубежными светскими исследователями. Это обстоятельство невольно порождает надежду, что в будущем наша церковная историческая наука уделит должное внимание исследованию такой до сих пор еще малоизученной теме, как история Русской Церкви под германским правлением во время II мировой войны.
Ивентьев С.А., научный руководитель

Данная работа посвящена жизни Русской Православной Церкви во время II мировой войны на контролируемых Германией территориях. Несмотря на свою сравнительную «неудаленность», этот период церковной истории остается наименее изученным и освещенным. И если со страницами жизни Церкви по советскую сторону фронта в церковной историографии обстоит все более-менее благополучно, то в изучении истории Церкви на подконтрольных Германии территориях все еще преизобилуют «белые пятна». Ярким подтверждением этому являются современные учебные пособия по истории Русской Православной Церкви ХХ века. В них либо вообще отсутствуют параграфы о положении Церкви на «той» стороне фронта, либо информация в них носит выдержанно-идеологизированный характер.

По аналогии, тот же самый подход характерен и для российской светской историографии при рассмотрении этих эпизодов отечественной истории. Исходя из политической конъюнктуры, многие исследователи и публицисты продолжают рассматривать события II мировой войны в черно-белой цветовой гамме, а такой подход отнюдь не способствует справедливости суждений, правильности выводов и непредвзятости оценок.

В силу вышесказанного, основной трудностью в данной работе был дефицит беспристрастных и бестенденциозных материалов по данной теме. И здесь с особенной печалью приходится признать, что большинство таковых материалов принадлежит отнюдь не церковным авторам.

Первоначально название этой работы предполагалось как «Русская Православная Церковь на территориях под германской оккупацией (1941-1944 гг.)». Однако, при более детальном планировании работы выяснилось, что подобное название не совсем уместно. Ибо невозможно игнорировать существование после отступления немцев из СССР, от пяти до шести миллионов россиян, находящихся на территории Германии и подконтрольных ей государств в статусе военнопленных, добровольцев, «восточных рабочих» и беженцев. Война для них не закончилась в 1944-м. Эти люди, оказавшиеся на чужбине, как по своей воле, так и вопреки таковой, жившие зачастую между жизнью и смертью, нуждались в окормлении Церковью вопреки разделениям юрисдикций и границам канонических территорий мирного времени. Масштабность этого явления, его богатство проявлением христианской любви, жертвенности и мужества не могут быть проигнорирован в работе, ставящей своей целью показать жизнь Русской Православной Церкви во время II мировой войны по западную сторону Восточного фронта. Нельзя также не учитывать и того факта, что для православных христиан в Литве, Латвии, Эстонии и Польше II мировая война началась не в 1941-м, а в 1939-м. Поэтому было бы несправедливым ограничиться временными рамками с 1941 по 1944 год и свести работу к анализу церковной жизни в оккупированных немцами областях СССР. В силу всего этого название «Русская Церковь при германском правлении во время Второй мировой войны» представляется наиболее емким и всеохватывающим…

Для удобства работа снабжена списком сокращений и аббревиатур встречающихся в тексте.

Особенности восприятия II мировой войны в России и сложность изучения этой эпохи

«Историю лучше всего писать спустя пятьдесят лет».
(Лев Толстой).

В истории войн, которые когда-либо доводилось вести человечеству, II мировой войне очень трудно подобрать аналог. Число человеческих жертв, количество вовлеченных в нее стран и масштабность территории, ею охваченной, делает эту войну совершенно беспрецедентной в человеческой истории. И хотя боевые действия велись одновременно на трех континентах, самым кровопролитным участком II мировой войны стал европейский театр военных действий. Именно на советско-германском фронте развернулось самое жестокое, самое беспощадное противостояние этой войны.

Впервые в человеческой истории столкнулись две отлаженные тоталитарные системы, не уступавшие одна другой в жестокости, коварстве, беспринципности и жажде мирового господства. Обе системы считали свой политический и общественный уклад единственно верным и правильным и достойным навязывания и «экспорта» по всему миру. Даже по отдельности оба режима представляли серьезную угрозу для человеческой цивилизации, а потому в каком-то смысле промыслительно, что в 1941 году они мертвой хваткой вцепились друг в друга.

В Германии этот эпизод II мировой войны называют «русской кампанией». Эпизод этот, как и сама война, вызывает у современных немцев осуждение и чувство вины. Осуждение и отвращение вызывает у них и тот политический порядок в Германии, с которым связана эта война. Даже символика того времени запрещена в Германии, как символика режима, унесшего миллионы человеческих жизней.

В СССР эту войну назвали «Великой Отечественной». Пожалуй, ни один период в советской истории не был фальсифицирован и мифологизирован так сильно, как этот. Даже после крушения тоталитаризма идеологические мифы о II мировой войне устояли в сознании российского общества вопреки всякой логике и ожиданиям, и даже символика того времени не была запрещена. Напротив, с 2001 года красная звезда и красное знамя получили официальный статус в российской армии, а музыка сталинского гимна стала государственным гимном освободившейся от тоталитаризма России.

На Западе вообще и в Германии в частности любая апологетика национал-социализма жестко пресекалась. Ярким тому примером могут служить судебные процессы над Германом Графом, Герхардом Ферстером и Дэвидом Ирвингом. В России же, вследствие известного исхода II мировой войны, сложилась совсем другая картина. Советский режим получил право писать «свою» историю этой войны. На этой истории выросло два поколения россиян и продолжает расти третье. И хотя крушение коммунистической системы отразилось на российской исторической науке, в восприятии II мировой войны существенных изменений не произошло.

Для непредвзятых исследователей становится вполне очевидным, что усилия отдельных российских историков и публицистов демонстрируют явное желание вернуть к жизни набор мифологем, появившихся в нашей стране не в результате исторических исследований, а в результате коллективного «творчества» идеологического отдела ЦК КПСС.1 Во всяком случае, события 1991 года мало чем отразились на восприятии отечественной истории 60-летней давности. Характер оценок и даже лексика при описании событий той эпохи не претерпели существенных изменений. Весьма красноречивым примером этого может служить уже термин «германский фашизм». Он до сих пор в ходу, несмотря на его политическую несостоятельность. Фашизмом можно назвать режим Бенито Муссолини в Италии, но уж никак не национал-социалистическую идеологию Третьего Рейха. Использование подобной подтасовки в советской историографии, в принципе, можно объяснить. В интернационал-социалистическом советском государстве упоминания о национал-социалистическом режиме Адольфа Гитлера могли вызвать нежелательные для властей аналогии. Тем не менее, политическую безграмотность такой терминологии унаследовала и российская историческая наука. И хотя в постсоветский период были пересмотрены отдельные эпизоды II мировой войны (раздел Польши, оккупация Советским Союзом Литвы, Латвии и Эстонии, финская война), приоткрыта завеса над советско-германскими планами раздела Европы, подвергнуты критическому анализу действия советского правительства на начальном этапе войны, в целом же на восприятии II мировой войны это не отразилось. СССР того периода продолжает рассматриваться как страна-жертва, но никак не страна-агрессор тогдашнего многополярного мира. Ярким примером использования лексикона советской исторической науки может служить поразительная живучесть ярлыков и определений, ею порожденных. Из факта ношения по меньшей мере миллионом советских граждан немецкой военной формы во время II мировой войны2 больше не делают секрета. Однако оценки этого явления продолжают носить исключительно осуждающе-негативный характер.

Судя по всему, в ближайшие десятилетия существенные изменения в восприятии событий той эпохи вряд ли произойдут. В силу этого особенно достойны восхищения усилия отдельных российских историков, пытающихся сокрушить устоявшиеся советские исторические догмы касательно II мировой войны. Невзирая на нападки и оскорбления, они пытаются разгрести идеологические наслоения, скрывающие подлинную картину той эпохи.

Упомянутые выше сложности серьезно затрудняют восприятие не только светской, но и церковной истории той поры. А потому неудивительно, что даже церковные историки, которых трудно заподозрить в симпатиях к большевизму, склонны все-таки повторять ранее написанные, но до сих пор не отвергнутые «истины». Наиболее же принципиальные исследователи предпочитают зачастую вообще воздерживаться от работ по изучению истории Русской Православной Церкви (далее - РПЦ) периода II мировой войны, предпочитая менее «заминированные» темы. Только этим обстоятельством и можно объяснить тот факт, что в церковной историографии так мало написано о положение РПЦ в 1939-1945 годах на контролируемых Германией территориях.

Адольф Гитлер и русская эмиграция

«...если правительство германского Рейха пожелает
привлечь русские православные церкви к сотрудничеству
в борьбе с коммунистическим безбожным движением...,
то правительство Рейха найдет с нашей стороны
полное согласие и поддержку».
митр. Евлогий (Георгиевский), октябрь 1937 г.

На выборах в Германии в январе 1933 года Гитлер получил 11,7 млн. голосов, социал-демократы - 7,2 млн., коммунисты - 6 млн.3 . Помимо экономического кризиса и чувства национального достоинства, способствовавших приходу Гитлера к власти, существенную роль в победе нацистов сыграло и то обстоятельство, что национал-социализм стал ответной реакцией на наступление коммунизма. Не сумев зажечь пожар мировой революции, большевики, тем не менее, спровоцировали развитие националистических движений по всей Европе (особенно в Германии и Италии). Хотя движения эти провозглашали себя защитниками европейской цивилизации от «иудо-большевизма», они мало чем отличались от большевиков. И Гитлер, и Муссолини в своих «преобразованиях» руководствовались ленинским «рецептом»: единая обязательная идеология; возглавляемая вождем единая партия, направляющая общество; террор политической полиции; контроль партии над армией и средствами массовой информации; центральное управление экономикой.

Однако, несмотря на столь очевидное родство европейских тоталитарных режимов с советским, именно с личностью Адольфа Гитлера русская эмиграция, в массе своей, связывала надежды на сокрушение большевизма и на скорейшее свое возвращение в Россию. Надежды на «крестовый поход» против большевизма охватили даже тех русских эмигрантов, которые начали было терять веру в то, что их разлука с Россией - явление вынужденное и временное.

Вряд ли будет справедливым делать из такого отношения к Гитлеру выводы о симпатиях русского рассеяния к его «новому порядку». Просто в 30-е годы Третий Рейх представлялся единственной реальной силой, способной сокрушить советский режим. По поводу способностей к этому западных демократий русская эмиграция иллюзий не питала. К тому же, были еще живы обиды, связанные с объемом и характером западной помощи Белому движению во время гражданской войны в России. Не добавила себе уважения демократическая Европа и своим признанием советской власти посредством установления дипломатических отношений с СССР.

Примечательно, что первые контакты русской эмиграции с Гитлером относятся к началу 20-х годов.4 Посредником в этих контактах был Альфред Розенберг. Родившийся в Российской империи, учившийся в Киевском университете и служивший в русской армии во время I мировой войны, Розенберг по-русски говорил лучше, чем по-немецки. В окружении Гитлера он сыскал славу лучшего специалиста по России и «русской душе», и именно ему была доверена разработка расовой теории в нацистской идеологии. Возможно, что именно он убедил Гитлера в целесообразности заигрывания с Русской Православной Церковью на территории Германии. Так, в 1938 году нацисты построили в Берлине православный кафедральный собор Воскресения Христова на Курфюрстендамм и финансировали из имперской казны капитальный ремонт 19 православных храмов.

Кроме того, по указу Гитлера от 25.2.1938, русские приходы подчинявшиеся митрополиту Евлогию (Георгиевскому), были переданы под юрисдикцию Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей (далее - РПЦЗ).5 Цитируемый здесь проф. Поспеловский склонен несколько драматизировать это событие, выставляя его одним из краеугольных камней церковно-эмигрантского раскола. Необходимо все же учитывать, что конфронтация между карловацким Синодом и митр. Евлогием началась задолго до прихода Гитлера к власти и носила все-таки церковно-административный, а не богословский и не политический характер. Справедливым будет так же отметить, что только 6% русских эмигрантских приходов находились под юрисдикцией митр. Евлогия, а остальные 94% подчинялись Зарубежному Синоду.6 Даже исходя только из элементарной арифметической логики, вряд ли будет справедливым говорить о «раскольничьих устремлениях карловчан». Вероятно, подобной же логикой руководствовался и Гитлер, пожелавший «централизовать» православные приходы на территории Рейха, а потому подчинивший евлогианское «меньшинство» синодальному «большинству» (было бы странно, если бы он сделал наоборот). Во всяком случае, ничто не указывает на то, что это решение было пролоббировано Зарубежным Синодом. Да и не могло быть у него никакого лобби в окружении фюрера. В истории с евлогианскими приходами Гитлер был движим идеей централизовать, все что только можно, для облегчения контроля над религиозными организациями.7 Для достижения этой цели он создал Рейхсминистерство религиозных культов, предоставил Германской епархии РПЦЗ государственный статус «корпорации публичного права» (каковой имели только лютеране и католики) и передал под юрисдикцию Германской епархии 13 евлогианских приходов. Мнение РПЦЗ по этим вопросам Гитлера интересовало меньше всего.8

Что касается строительства нацистами православного собора и капитального ремонта 19 храмов, то с этим благодеянием связано и благодарственное письмо Гитлеру за подписью тогдашнего первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского). Письмо это впоследствии послужило поводом для многочисленных спекуляций со стороны советской антирелигиозной пропаганды и (как это не прискорбно) ряда церковных публицистов. Авторы этих спекуляций исходили из самого факта благодарственного письма митр. Анастасия к Гитлеру, заумалчивая причину и дату этого письма.

Нравится кому-то письмо митр. Анастасия или нет, но в данном случае Гитлер выступил как «строитель и попечитель» храмов, и выражение благодарности предстоятелем Церкви за такое благодеяние - явление вполне нормальное и естественное. Учитывая это обстоятельство, искать политическую подоплеку в этом письме вряд ли будет справедливым. Нельзя не учитывать и того факта, что в предвоенном 1938-м Гитлер еще не показал своего подлинного лица и не являлся человеконенавистническим агрессором в глазах мировой общественности. Напротив, он олицетворялся с человеком, честно победившим на выборах и возглавившим правительство, признанное всеми странами мира.

Как уже отмечалось выше, Гитлер воспринимался русской эмиграцией как противовес безбожному большевизму. Еще в 1921 году Высший монархический совет вел переговоры с Гитлером о возможной помощи в случае его прихода к власти в подготовке духовенства для освобожденной от большевиков России.9 В отличие от лидеров западных демократий, Гитлер не позволял себе выражения «русский коммунизм», предпочитая этому другой термин - «иудо-большевизм». Такая терминология русскую эмиграцию вполне устраивала и не резала ухо. Русофобские места в «Mein Kampf» были мало кому известны, и неудивительно, что даже самые отъявленные русофилы вроде И. А. Ильина призывали русскую эмиграцию «не смотреть на национал-социализм еврейскими глазами».10 Впрочем, вскоре Ильину пришлось посмотреть на национал-социализм «русскими глазами» - в 1938 году гестапо запретило ему выступать с лекциями на территории Рейха, и Ильин вынужден был перебраться в Швейцарию.

Вполне справедливо будет предположить, что проправославные жесты Гитлера носили дипломатическо-пропагандистский характер. Такими жестами можно было снискать себе симпатии в странах потенциальных союзников, в странах с преимущественно православным вероисповеданием (Румыния, Болгария, Греция). 1 сентября 1939 года германский Вермахт взломал польскую границу. II мировая война началась...

Несмотря на то, что Гитлер выступил как откровенный агрессор, его нападение на Польшу серьезно не отразилось на восприятии его русской эмиграцией. Национал-шовинистическая деятельность польского правительства не вызывала симпатий у православных, для которых, по выражению прот. В. Цыпина, «Польша оказалась злой мачехой».11 Перед войной в Польше было воздвигнуто настоящее гонение на Православную Церковь: духовенство бросали в тюрьмы, а приходы закрывали. За один только 1938 год в Польше было закрыто 114 православных храмов.12 Это обстоятельство позволило нацистам после оккупации Польши сделать еще один проправославный жест. Началось повальное возвращение православным отобранных у них приходов. Как писал журнал «Церковная жизнь», «...православное население встречает доброжелательное отношение со стороны немецких властей, которые по первой просьбе населения возвращают ему отобранное поляками церковное имущество».13 Помимо этого, при поддержке германских властей в Вроцлаве был открыт православный богословский институт.14

Однако большинство православного населения разгромленной Польши оказалось на территориях, вошедших в состав СССР. Около 4 млн. православных христиан15 оказались под властью режима, в сравнение с которым прежний польский был верхом либерализма.

Неудивительно, что, когда Англия и Франция объявили Германии войну, русская эмиграция, в массе своей, осталась к этому равнодушной. Весьма показательным примером может служить тот факт, что даже после оккупации немцами Франции во французском Сопротивлении приняло участие лишь несколько сот русских эмигрантов.16 И хотя Гитлер «подмочил» свой имидж «защитника православия» своим нападением на Югославию и жестоким обращением с сербским населением, на ожидании «крестового похода против большевизма» это серьезно не отразилось.

Следует отметить, что отношения Православной Церкви с нацистскими властями далеко не всегда были безоблачными. Первое трение возникло в 1938 году, когда Берлинский архиеп. Тихон (Лященко) был обвинен гестапо в сочувствии к евреям: стремясь спасти русских евреев от репрессий, он их крестил и выдавал им свидетельства о крещении.17 Нацисты потребовали от Синода РПЦЗ (находившегося в то время в Сремских Карловцах) отозвать Тихона из Германии, что и было сделано. Новым управляющим Германской епархией стал архиеп. Серафим (Ладе). Однако, несмотря на его немецкое происхождение, натянутость в отношениях с властями сохранилась. Во время захвата немцами Бельгии весной 1940 года Брюссельский архиеп. Александр (юрисдикция митр. Евлогия) оказался арестованным гестапо. Владыке Серафиму пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться у нацистов разрешения отдать ему архиеп. Александра (Немоловского) на поруки.18 Случай этот, помимо всего прочего, является и примером того, как быстро разрушались юрисдикционные барьеры в условиях тягот и невзгод военного времени.

Однако эти тяготы и невзгоды, не шли ни в какое сравнение с тем, что переживала Русская Церковь в СССР...

Русская Православная Церковь в СССР накануне войны с Германией

«Мы в сорок первом свежие пласты
Земных богатств лопатами затронем,
И может станет топливом простым
Уран, растормошенный циклотроном.
Наш каждый год - победа и борьба:
За уголь, за размах металлургии,
А может быть - к пятнадцати гербам
Еще гербы прибавятся другие...»
(Газета «Правда», 1 января 1941 г.).

С заявкой на увеличение своей территории СССР вступал в новый 1941 год. К этому времени Советы успели поглотить Литву, Латвию, Эстонию, Бессарабию, Северную Буковину, часть Польши и Финляндии. Крупнейшая в мире армия была сосредоточена в западных областях СССР в ожидании новых «освободительных» походов.

Уже к 1938 году тоталитарный режим в СССР достиг своего наивысшего могущества. Крестьянство было подавлено и ликвидировано как социальная прослойка. Российская интеллигенция была частично уничтожена, частично была вынуждена эмигрировать, а оставшаяся в стране часть - «приручена» большевиками. Террор, вызванный параноидальной шпиономанией и поиском мифической «оппозиции», прокатился по руководящему составу Красной Армии и НКВД. Даже верные «марксисты-ленинцы» из партийных органов подверглись кровавой чистке. В борьбе коммунистического режима за тотальное идеологическое господство «особое обращение» было уготовано религии.

Было бы ошибочным связывать борьбу с религией с определенными правителями советской эпохи. Ненависть к религии заложена в самой коммунистической идеологии. Абсурдно Христианство без Христа и Его учения. Абсурден и коммунизм без его основоположников. А у всех основоположников коммунизма - одно отношение к религии, различающееся только в словесной формулировке: «опиум для народа» (Маркс), «духовная сивуха» (Энгельс), «гнусное труположство» (Ленин). В стране, где лишь одно учение провозглашено «единственно правильным и верным», другому учению нет места. Именно поэтому беспрецедентному гонению подверглись все религиозные конфессии. Так, например, к концу 30-х годов в СССР не осталось ни одной синагоги. Уничтожена была большая часть мечетей. Однако наибольшее гонение было воздвигнуто на Православие, как на религию, определявшую в течение более чем девяти веков государственное устройство, культуру, нравственность и общественное развитие народов России.

В двухтысячелетней истории Церкви Христовой невозможно найти аналог тем гонениям, которые испытала на себе Русская Церковь под большевицким правлением. Христианская Церковь знает гонения язычников, знает гонения императоров-вероотступников, но никогда ей еще не приходилось сталкиваться с гонителями, подобными тем, которые захватили власть в России в ХХ веке. Те, прежние гонения, всегда имели религиозную подоплеку. Столкновение христианина и царя-язычника всегда было столкновением двух различных пониманий Бога и Благодати, столкновением, в котором у христианина была даже иногда возможность переубедить своего гонителя и показать ему его религиозную слепоту. Православные христиане России ХХ столетия столкнулись с совершенно новым типом гонителей, с гонителями, ставящими перед собой задачу уничтожения религии вообще как таковой. Религиозная полемика с ними и догматические споры были совершенно неуместны.

Маркс в «Коммунистическом манифесте» объявил: «Коммунизм отвергает вечные истины, он отменяет религию и мораль».19 Место религии и морали должна была занять коммунистическая идеология, а ее позиции и установки кардинально отличались от христианского вероучения. Как заявили еще в 1927 году заключенные на Соловках православные епископы в своем знаменитом послание к правительству СССР: «Церковь признает бытие духовного начала, коммунизм его отрицает. Церковь верит в Живого Бога, Творца мира, Руководителя его жизни и судеб, коммунизм не допускает Его существования... Церковь верит в незыблемость начал нравственности, справедливости и права, коммунизм считает их условным результатом классовой борьбы и оценивает явления нравственного порядка исключительно с точки зрения целесообразности. Церковь внушает верующим возвышающее человека смирение, коммунизм унижает его гордостью. Церковь охраняет плотскую чистоту и святость плодоношения, коммунизм не видит в брачных отношениях ничего, кроме удовлетворения инстинктов... Церковь хочет процветания религии, коммунизм - ее уничтожения. При таком глубоком расхождении в самих вопросах миросозерцания между Церковью и государством не может быть никакого внутреннего сближения или примирения, как невозможно примирение между положением и отрицанием, между да и нет, потому что душою Церкви, условием ее бытия и смыслом ее существования является то самое, что категорически отрицается коммунизмом».20

Сущность коммунистической власти справедливо охарактеризовал И. А. Ильин: «Мир не видел еще подобного по бесстыдству, по глубине, по объему, по сознательной организованности искушения, - где видимость научного доказательства так соединялась бы с планомерною ложью, где слагалось бы в единство и систему такое своекорыстие с такою злобою; такой подкуп с таким террором; такие биржевые затеи с такою проповедью общности имущества; такое лицемерие с таким цинизмом; такое упоенное кощунство с таким посягательством на мировую власть... И Россия стала полем невиданного по качеству и объему покушения и искушения; искушения - до наготы и до смерти, до последнего унижения, до людоедства, до животности...» .21

Тем не менее, уничтожить Православную Церковь большевикам не удалось. Согласно отчету председателя Союза воинствующих безбожников Емельяна Ярославского, количество верующих в СССР к 1940 году составляло 45-50% от общей численности населения.22 Все это лишний раз говорило о том, что как организм РПЦ продолжала жить, будучи на грани полного разгрома как организация. И все же характер и масштаб этого разгрома был беспрецедентным в ее истории...

Весь правящий епископат состоял из двух митрополитов - Сергия (Страгородского) и Алексия (Симанского), и двух архиепископов - Сергия (Воскресенского) и Николая (Ярушевича). Согласно западным исследованиям, количество уничтоженного православного духовенства к концу 30-х годов колеблется от 42 тыс.23 до 45 тыс. человек.24 Одних только архипастырей с 1917 по 1940 год было уничтожено свыше 250 человек.25

К началу II мировой войны в 25 областях РСФСР не было ни одного действующего православного храма, а в 20 областях функционировало не более чем по 5 церквей. На Украине ни одной действующей церкви не было в Винницкой, Донецкой, Кировоградской, Николаевской, Сумской, Хмельницкой областях; по одной действовало в Луганской, Полтавской и Харьковской.26 Согласно данным НКВД, к 1941 году в стране действовало 3021 православный храм.27 Если учесть, что из них почти 3000 находились на оккупированных СССР в 1939-1940 годах территориях Литвы, Латвии, Эстонии, Бессарабии, Северной Буковины, Польши и Финляндии - то ситуацию по стране можно представить в большей полноте.

Однако власть вела с Церковью не только войну физическую, но и войну психологическую. Чада РПЦ стали свидетелями изощренной антирелигиозной пропагандистской компании. Численность Союза воинствующих безбожников в 1932 году достигла 5 млн. человек. Планировалось (правда, безосновательно) к 1938 году количество его членов довести до 22 млн. человек.28 Тираж антирелигиозных изданий достиг к началу войны 140 млн. экземпляров.29

Что касается юрисдикционной принадлежности православных христиан в СССР, то, если верить советским официальным данным, к началу II мировой войны из общего числа всех православных паства митр. Сергия (Страгородского) составляла 75-80%, обновленцы - 15-20%, «непоминающие» и «григорьевцы» - меньше 5%.30 По мнению Поспеловского, эти цифры весьма сомнительны, т.к. они не включают в себя ни одной из отколовшихся от митр. Сергия групп, численность которых составляла значительно больше 5% всех верующих. Правда, точных данных по этим группам быть не может. Собственно, это и неудивительно, т.к. эти группы православных христиан меньше всего поддавалась точному учету со стороны советских властей.

Следует отметить, что к «катакомбникам» зачастую необоснованно относят и тех священнослужителей, которые, избежав ареста или отбыв тюремное заключение, скрывали свое прошлое. По справедливому замечанию исследователя церковной истории советского периода М. Шкаровского: «Большая часть этих «полукатакомбников» не была принципиальным противником Патриаршего Местоблюстителя и никогда не порывала с ним. Они ушли в подполье только потому, что открытое совершение религиозных обрядов на территории очень многих областей и республик оказалось невозможным. Признавая митрополита Сергия законным временным главой Русской Церкви, эти священники после 1943 г., когда подобное стало возможным, восстановили с ним каноническую связь и литургическое общение».31

Террор коснулся и обновленцев. Сделав свое дело, это движение к началу войны было больше богоборцам не нужно. И если в 1938 году обновленческое движение насчитывало 49 архиереев, то в 1939 в живых осталась лишь треть. К 1941 году у обновленцев осталась лишь горстка архиереев и 1-3 храма на епархию.32

Характеризуя положение РПЦ накануне войны СССР с Германией, некоторые современные церковные публицисты, а также авторы национал-патриотических изданий допускают утверждения о якобы имевшем место изменении курса советского правительства по отношению к Церкви. В качестве основного аргумента здесь выдвигается факт ослабления масштабов репрессий против духовенства. Действительно, по меньшей мере половина тогдашнего населения СССР считала себя верующими, и Сталину приходилось с этим считаться. Физическая победа над Церковью не принесла богоненавистникам победы духовной. Мало того, продолжение жесточайшего гонения делало вероятным полный уход Церкви «на дно», а такой поворот событий вряд ли устраивал кремлевских правителей, ибо он сделал бы из Церкви общественный институт, неподконтрольный властям. Что же касается снижения масштабов репрессий, то объясняется это причинами вполне естественными: к 1941 году численность уцелевшего духовенства не позволяла чекистам придерживаться норм 20-30-х годов. Иными словами, объяснение здесь кроется именно в тогдашнем количестве священнослужителей, а вовсе не в том, что на государственный каннибализм снизошло вегетарианское наваждение.

Характер отношения большевиков к Церкви не претерпел изменений ни в 1940-м, ни в 1941-м. Даже за несколько дней до войны журнал «Безбожник» продолжал декларировать: «Религия является злейшим врагом советского патриотизма... История не подтверждает заслуг церкви в деле развития подлинного патриотизма».33

В целом же положение Церкви накануне войны красноречиво характеризует фраза митр. Сергия (Страгородского), сказанная им прот. В. Виноградову в мае 1941 года: «Раньше нас душили, но по крайней мере исполняли свои обещания. Теперь нас продолжают душить, но обещаний своих больше не исполняют»...34

К 1941 году чувство надвигающегося грозного возмездия за пролитую братскую кровь, поруганные святыни и отступление от веры возникало все чаще и чаще. Шкаровский приводит слова некоего мирянина, прозорливо заявившего в апреле 1941 года: «Пусть они даже и не мечтают провести свою коммуну. Им это сделать не удастся, им придется без оглядки бежать. Они народу столько насолили, что их будут бить везде и всякий их не пощадит... и эта расправа с угнетателями осуществится в этом году»...35

Начало войны с Германией и ее восприятие. Общая характеристика

«У истинного патриота не дрогнет рука для истребления фашистских захватчиков. Сердце христианина для фашистских зверей закрыто...»
Из послания митр. Сергия (Страгородского).

С датой германского нападения на СССР связано немало мифов, получивших особенно широкое распространение в церковной среде. Согласно одному из наиболее известных, дата 22 июня была якобы выбрана Гитлером в соответствии с астрологическими прогнозами. От этой легенды отталкиваются и те, кто не прочь представить события июня 1941-го как поход «языческой Германии» на «православную Русь». Действительно, в нацистской верхушке были люди, интересовавшиеся оккультизмом. Однако германский Генштаб при выборе дня и времени удара по СССР руководствовался соображениями несколько иного плана...

Обычно ночь с субботы на воскресенье была самой «недисциплинированной» в РККА. В воинских частях устраивались бани, за которыми следовали обильные возлияния; командный состав в воскресную ночь, как правило, отсутствовал находясь со своими семьями; для рядового же состава эта ночь всегда была самой подходящей для «самоволок». Именно этим, вполне земным расчетом (а вовсе не «шепотом звезд») и руководствовалось гитлеровское командование при выборе нескольких дат нападения на СССР. События первого дня войны блестяще показали справедливость такого расчета.

Разные чувства, трактовки и надежды вызвало в СССР германское нападение. Общим было лишь одно - удивление от неожиданности такого развития событий. Война с Германией грянула внезапно и для советского лидера, и для 194 млн. его подданных. Примечательно, что в стране с традиционной гегемонией государственной власти над церковной Местоблюститель патриаршего престола митр. Сергий (Страгородский) выпустил свое обращение в первый же день войны, в то время как «вождь всех народов» последовал его примеру лишь спустя 11 дней. Церковные историки склонны по разному оценивать деятельность митр. Сергия в качестве главы РПЦ. Бесспорно, что ему неоднократно приходилось подписывать документы, к составлению которых он имел самое отстраненное отношение. Тем не менее, весьма показательным фактом является то обстоятельство, что никто из исследователей не ставит под сомнение авторство митр. Сергия в случае с его посланием от 22.6.1941 г. Получив известие о начале войны, Местоблюститель ушел к себе в кабинет, написал и собственноручно отпечатал на машинке «Послание пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви».36 Никакие чекисты за его спиной при этом не стояли.

В послании говорилось: «Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину... Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой... Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу... Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу».37 Содержался в послании и скрытый упрек властям, утверждавших, что войны не будет. У митр. Сергия это место выражено так: «...мы, жители России, надеялись, что пожар войны, охвативший почти весь земной шар, до нас не дойдет...»...38 Любопытно, что задолго до соответствующего обращения Кремля митр. Сергий уже назвал «лукавые соображения» о «возможных выгодах» по другую сторону фронта ничем иным как «прямой изменой Родине».39 Однако действенность такой риторики неумолимо превращалась в прах по мере стремительного продвижения германских армий на восток...

Два десятилетия богоборческого правления не смогли уничтожить религиозную веру в русском народе. Атеизм и богоотступничество созидались на терроре, страхе, унижении и принуждении со стороны Советов. 22 июня 1941 года этот фундамент был сотрясен германскими орудиями. Недавние фанфары большевиков по поводу их победы над религией показали всю свою несостоятельность уже с первых дней войны. Искусственность победы атеизма стала очевидна сразу же, едва только обеспечивающий ее властно-идеологический пресс Советов был сотрясен. Оказавшись без этого пресса, народ уже мог открыто выражать свои религиозные чувства. Этим обстоятельством и можно объяснить то оживление религиозной жизни, которое происходило на освобожденных от советской власти территориях. Один из очевидцев всего этого (прот. А. Ионов) так описывал происходившее: «Религиозное пробуждение было общим, массовым и стихийным. Народ, как в городах, так и в сельской местности... сам шел на открытие храмов, на их временный ремонт и украшение».40 Прот. В. Цыпин: «Во всех городах и во многих селах, оставленных советской администрацией, объявлялись священники, либо находившиеся там на положении ссыльных, либо скрывавшиеся в подполье, либо зарабатывавшие на жизнь каким-нибудь ремеслом или службой. Эти священники получали у оккупационных комендантов разрешение на совершение богослужений в закрытых, но не разрушенных церквах».41 Другой очевидец (псаломщик Николо-Конецкого прихода Гдовского района Псковской области С. Д. Плескач) отмечал следующее: «Русский человек совершенно изменился, как только появились немцы. Разрушенные храмы воздвигались, церковную утварь делали, облачения доставляли оттуда, где сохранились, и много строили и ремонтировали храмы. Всюду красилось... Когда все было готово, тогда приглашали священника и освящался храм. В это время были такие радостные события, что я не умею описать».42 Такие чувства были характерны для населения самых различных районов оккупированной территории. Журналист В. Д. Самарин так описывает немецкую оккупацию в Орле: «Проснулось, всплыло на поверхность души спрятанное глубоко при большевиках религиозное чувство. Молящиеся переполнили церкви, по деревням носили чудотворные образа. Молились так, как давно не молились. Не было семьи, в которой не было бы своего горя, не было бы жертв...»43

Не следует думать, что подобные настроения были характерны только для среды православных верующих. Для значительной части российского народа после более чем 20-летнего правления «своей» советской власти чужая власть страшнее не казалась. Убежденность, что «при немцах хуже все равно не будет», была распространена даже среди военнослужащих Красной Армии. Только этим обстоятельством и можно объяснить тот факт, что за первые 6 месяцев войны в немецкий плен попало 3,8 миллиона советских солдат.44 Наивно было бы полагать, что большинство из них угодило туда вследствие контузий и ранений. Нежелание воевать за коммунистический режим представляется более очевидным. К тому же те, кто постарше (кто еще помнил «германскую»), помнили и культурных немцев и их человечное обращение с военнопленными и гражданским населением.

В истории войн невозможно найти аналог столь изначально лояльного отношения к агрессору, которое демонстрировало население оккупированных немцами областей СССР. И тот факт, что так много россиян заранее было готово перейти к немцам, выглядит для многих невероятным. Но именно так и было. Примеры изначально враждебного отношения к изгнанию большевиков были скорее исключением, нежели общим правилом. Немецким кинематографистам не было нужды прибегать к искусственным декорациям, для того чтобы запечатлеть на пленку примеры встреч советским населением германских войск хлебом-солью и забрасывания немецких танков цветами. Эти кадры являются ярчайшим свидетельством против режима, подтолкнувшего народ к столь ненормальному восприятию чужеземного вторжения...

Стоит ли удивляться, что с не меньшим воодушевлением восприняла нападение Германии на СССР и русская эмиграция. Для многих русских изгнанников появилась реальная надежда скорого освобождения Родины. Причем такие надежды встречались независимо от церковной юрисдикции (а не только в РПЦЗ - как это пыталась представить советская историография). Вторжение Германии в СССР приветствовал парижский иерарх РПЦЗ митр. Серафим (Лукьянов), впоследствии перешедший в Московскую Патриархию. В своем обращении по случаю германского нападения, он заявил: «Да благословит Всевышний великого Вождя Германского народа, поднявшего меч на врагов самого Бога... Да исчезнут с лица земли масонская звезда, серп и молот».45 С неменьшей радостью воспринял 22 июня 1941 года и принадлежавший тогда к «евлогианской» юрисдикции архимандрит Иоанн (Шаховской, будущий архиеп. Сан-Францисский): «Кровавая операция свержения Третьего Интернационала поручается искусному, опытному в науке своей германскому хирургу».46 И даже клирик Московской Патриархии о. Георгий Бенигсен вспоминает о начале войны в Риге: «На всех лицах затаенная радость...».47

Тем не менее было бы несправедливым охарактеризовать отношение русской эмиграции к гитлеровскому нападению на СССР как «пораженческое». Во всяком случае, здесь и близко не было той пораженческой позиции, которую занимали большевики во время I мировой войны. Надежды русской эмиграции на восточный поход Гитлера имели совершенно иную природу. Здесь была вера не столько в «Гитлера-освободителя», сколько в возможность обратить II мировую войну во II гражданскую; не столько в воспетый Иваном Буниным «крестовый поход» против большевизма, сколько в шанс превратить войну двух диктаторов в национально-освободительную борьбу российского народа. И вопрос тут состоял не в том, «кто лучше» (Гитлер или Сталин), а в том, чтобы идти к страдающему под большевиками народу России или же занять выжидательную позицию («чья возьмет»). В конечном итоге, позицию значительной части русской эмиграции можно выразить так: «Сталинский режим в России прочен, как никогда. Он опирается на аппарат НКВД и армии, а потому всякая попытка русского народа освободиться от тирании путем мятежа или восстания изначально обречена на провал. Иноземное вторжение - единственное средство, с помощью которого режим можно будет сокрушить. Поэтому нужно всецело воспользоваться сложившейся ситуацией. Возможности, аналогичной нынешней может больше никогда не представиться. А потому нужно идти в Россию и помочь российскому народу сбросить большевицкое иго. Победив врага внутреннего, можно будет победить и врага внешнего. Тем более что Гитлер держать всю территорию России под контролем все равно никогда не сможет. Напротив же, победа Сталина в этой войне укрепит коммунизм на безнадежно долгие годы»... Справедливость этой логики показала история.

Что касается планов Гитлера и нацистской верхушки в отношении России, то на этот счет как в России, так и в русском зарубежье представления были весьма туманные...

Церковная политика нацистов в оккупированных областях СССР

«Православие – красочный этнографический ритуал»
(Розенберг).

Гитлеровское руководство воспринимало Советский Союз как рыхлое государственное образование, которое должно было развалиться после первых же серьезных поражений советских армий.48 Уверенность в легкой победе была настолько сильна, что еще перед войной нацисты дали ясно понять русским эмигрантам, предложившим свои услуги, что в них национал-социалистическое правительство не нуждается.49

Подобная позиция объяснялась страхом, что встреча «двух Россий» будет способствовать росту национального самосознания и чувства единения (опасения, как мы увидим позже, вполне справедливые). Подобная перспектива Гитлеру представлялась нежелательной. Даже на приезд главы РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского) в Берлин был наложен запрет. С самого начала войны с СССР Гитлер стремился держать русскую эмиграцию подальше от занятых им российских территорий. Были выпущены инструкции о запрете на въезд эмигрантского духовенства на оккупированные территории, о запрете общения старой эмиграции с «остовцами» (восточными рабочими) и пленными - чтобы не допустить национально-политического становления независимой от немцев русской силы, создать которую стремились и эмигранты, и бывшие советские военные...50

Занятые немцами районы (едва ли не половина европейской части СССР) подверглись территориальному делению на рейхскомиссариаты, состоявшие из округов, областей, районов, уездов и волостей. Прифронтовая территория находилась под управлением Вермахта. Северная Буковина, Молдавия, Бессарабия и Одесская область были переданы Румынии. Галицию присоединили к Польскому генерал-губернаторству. Остальная территория составила рейхскомиссариат «Украина» (с центром в Ровно). Центральная часть Белоруссии образовала генеральный комиссариат Белоруссии. Северо-запад Брестской и Гродненская области отошли к Восточной Пруссии (здесь действовали общегерманские законы). Большая часть Брестской, а также Пинская и Полесская области отошли к рейхскомиссариату «Украина», а северо-запад Виленской области - к генеральному округу Литвы. Сам же генеральный округ Белоруссии входил в состав рейхскомиссариата «Остланд».51

Национальный вопрос, по мнению нацистского идеолога Розенберга, заключался в том, «чтобы разумно и целеустремленно поддержать стремление к свободе всех этих народов… выделить из огромной территории Советского Союза государственные образования (республики) и организовать их против Москвы, чтобы освободить Германский Рейх на грядущие столетия от восточного кошмара».52

Что касается религиозной политики немцев на оккупированных землях, то она вряд ли может быть охарактеризована однозначно. Здесь господствовало несколько взаимоисключающих подходов, однако наиболее распространенными были два...

Позицию рейхсминистра Восточных земель Альфреда Розенберга можно сформулировать примерно так: «Уклад жизни русского народа веками формировался под влиянием Православия. Большевицкая клика лишила русский народ этого стержня и превратила его в ни во что неверующее, неуправляемое стадо. Столетиями русским вдалбливали с амвонов, что «всякая власть от Бога». Царская власть, не сумев обеспечить своим подданным достойный уровень жизни, смогла с помощью Церкви сформировать в народе сознание, что лишения, страдания и притеснения идут на пользу душе. Подобная проповедь обеспечивала правителям раболепскую покорность народа. Неудивительно, что один из величайших русских демагогов (Достоевский) заключил, что без Православия русский народ - не народ, а дрянь. Этот момент совершенно не учли большевики, и с нашей стороны было бы глупо повторять их ошибку. Поэтому, в наших же интересах реанимировать эти православные постулаты в умах народа, если мы хотим держать его в узде. Однако чрезмерная централизация церковной власти представляется все-таки нежелательной. Гораздо лучше, если в Восточных землях будут созданы автономные и неподотчетные друг другу церковные структуры, дабы исключить возможность возникновения единой мощной церковной организации».

Такова была позиция Розенберга, которая определяла отношение нацистов к РПЦ и которой руководствовались в той или иной степени нацистские чиновники. Основные ее положения были изложены в письме Розенберга к рейхскомиссарам Остланда и Украины от 13.5.1942 г. Их можно сформулировать так: Религиозные группы не должны заниматься политикой. Они должны быть разделены по признакам национальным и территориальным. Национальный признак должен особенно строго соблюдаться при подборе возглавления религиозных групп. Территориально же религиозные объединения не должны выходить за границы одной епархии. Религиозные общества не должны мешать деятельности оккупационных властей.53

Церковную политику Вермахта можно охарактеризовать как отсутствие какой-либо политики по отношению к Церкви. Собственный кодекс поведения, верность старым традициям способствовали распространению в среде немецких военных устойчивой антипатии к проявлениям нацистского фанатизма и расовой шизофрении. Только этим и можно объяснить тот факт, что фронтовые генералы и офицеры закрывали глаза на директивы и инструкции из Берлина, если те строились на теории об «унтерменшах». Сохранилось немало свидетельств и документов не только о радушном приеме российским населением немецкой армии, но и о «ненацистском» отношении германских солдат к населению занятых ими областей СССР. В частности, сохранились документы о приказах немецким солдатам помнить, что они находятся не на оккупированных территориях, а на земле союзника.54 Довольно часто солдаты и офицеры Вермахта демонстрировали искреннее дружелюбие и симпатии к народу, страдавшему в течение двух десятилетий под властью большевиков. В церковном вопросе такое отношение выливалось во всестороннюю поддержку восстановления церковной жизни.

Военные не только охотно поддерживали инициативы местного населения по открытию приходов, но и оказывали различную помощь в виде денежных средств и стройматериалов для восстановления разрушенных храмов. Хотя, как правило, инициатором возрождения церковной жизни выступало местное население, сохранилось немало свидетельств и того, что немецкие военные сами проявляли инициативу по открытию церквей на подконтрольных им территориях и даже приказывали это делать.55 Так, например, в сохранившейся в материалах Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) докладной записке З. В. Сыромятниковой «О пребывании на территории Харьковской области, оккупированной немецкими войсками с 15 по 22 декабря 1941 г.» отмечалось: «Немецкое командование особое внимание обращает на работу церквей. В ряде сел, где не разрушены церкви, они уже работают... В селах, где они разрушены, дан приказ старостам немедленно подобрать помещение и открыть церкви».56

Иногда инициативность немцев принимала анекдотические формы. В том же фонде хранится и справка уполномоченного Себежской комендатуры от 8.10.1941 г.: «Дана настоящая в том, что немецкая власть, освободившая крестьянство от большевиков, ставит вопрос открыть богослужение в Ливской церкви, и поэтому уполномочиваю лично вас, Рыбакова Якова Матвеевича, за неимением священника - занять место священника и исполнять церковный обряд. Просьба: никаких отказов не может быть, в чем и выдана настоящая справка за подписью представителя немецкой власти Энгельгард»... На что Рыбаков отвечает: «Быть священником не могу, так как не получил на то от епископа благословения, кроме того, по христианскому закону двоеженцы священниками быть не могут, а я двоеженец»...57

Следует отметить, что помощь немецкой армии в восстановлении русских православных храмов всегда носила частный характер и строилась на принципах христианского гуманизма, а уж никак не на меркантильных соображениях или тем более инструкциях Берлина. Напротив, инструкции Берлина запрещали немецким военным оказывать помощь в восстановлении храмов в России. Гитлер даже издал специальный указ, запрещающий немецким военным участвовать в православном богослужении и оказывать помощь в восстановлении церквей.58 Вполне возможно, что одним из мотивов, побудивших Гитлера подписать этот указ, было участие командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Федора фон Бока в православной службе в Борисове.59 Хотя прямых указаний на этот эпизод в приказе нет, все-таки можно предположить, что определенную роль он здесь сыграл. Во всяком случае, о многом говорит уже тот факт, что информация об участии фон Бока и его офицеров в православном богослужение была «зарублена» немецкой прессой.60

Что же касается самого Гитлера, то его позиция в церковном вопросе была слишком дикой, чтобы ее можно было претворять в жизнь. В своей директиве от 11.5.1942 г. он писал: «Мы должны избегать, чтобы одна церковь удовлетворяла религиозные нужды больших районов, и каждая деревня должна быть превращена в независимую секту, которая почитала бы Бога по-своему. Если некоторые деревни в результате захотят практиковать черную магию, как это делают негры или индейцы, мы не должны ничего делать, чтобы воспрепятствовать им».61

Вышеприведенные характеристики и примеры довольно ярко отражают всю пестроту церковной жизни на занятых немцами территориях СССР, ибо становится вполне очевидным, что размах и характер религиозного возрождения во многом зависел от местных особенностей оккупационной администрации (НСДАП и СС или же Вермахт). Поэтому и положение РПЦ на занятых немцами территориях целесообразно рассматривать не по периодам войны, а по регионам и областям.

Положение Церкви в Прибалтике

«Не таких обманывали.
С НКВД справлялись, а этих колбасников обмануть нетрудно».
Митр. Виленский и Литовский Сергий (Воскресенский).

На момент прихода в страны Балтии немецкой армии экзархом Прибалтики был митр. Сергий (Воскресенский). Пост этот он занимал с января 1941 года. Перед бегством большевиков из Риги митр. Сергию было приказано эвакуироваться. Следует отметить, что митр. Сергию Лубянка доверяла больше, чем кому-либо другому из епископата.62 Вопреки приказу, владыка укрылся в крипте рижского кафедрального собора. Не в силах найти митрополита, взбешенные чекисты расстреляли его секретаря (агента НКВД, «не усмотревшего» митрополита). Владыка Сергий был человеком, отличавшимся высокими организационными способностями и талантом блестящего дипломата. Ярким подтверждением здесь может служить его деятельность в период немецкой оккупации.

Личностью митр. Сергий был незаурядной. В миру Димитрий Воскресенский, он родился в Москве в 1898 г. в семье московского священника и до революции учился в семинарии, которую не успел закончить. В начале революции Димитрий был послушником у последнего ректора Петроградской духовной академии владыки Феодора, жившего в то время в Москве, в Даниловом монастыре. Там же, в Даниловом монастыре, послушник принял монашество с именем Сергий. Исследователи, беседовавшие с людьми, знавшими лично экзарха, отмечают, что в 1920-е годы это был искренне религиозный, воспитанный в строгой семье монах, который, тем не менее, любил жизнь и светские удовольствия, любил выпить и провести время среди молодежи, за что на него неоднократно накладывались епитимии. Проницательный ум и способности о. Сергия были замечены, и с 1926 г. он стал сотрудником канцелярии Московской Патриархии. В 1929 г. состоялась его хиротония в епископа Дмитровского, управлявшего в то время Московской епархией. Вероятно, в 30-е годы епископ Сергий тесно сотрудничал с митр. Сергием (Страгородским), что и повлияло на дальнейшую карьеру молодого епископа.63

С приходом в Прибалтику немцев (Вермахт вошел в Ригу 30 июня) митр. Сергий постарался найти общий язык с новой властью. При его дипломатичности успех ему был заранее обеспечен. Он умел преподать себя в нужном свете. Вскоре он хорошо зарекомендовал себя как яростный антикоммунист. С помощью роскошных банкетов и щедрых подарков митр. Сергий обзавелся нужными знакомствами с партийными функционерами и высшими чинами СС. Комфортабельный дом митрополита и личный автопарк производили впечатление на немцев.

В отличие от других советских территорий, оказавшихся под немецкой оккупацией, в Прибалтике произошло расширение территории РПЦ и укрепление власти ее экзарха, несмотря на то, что в Эстонии и Латвии открыто проявились тенденции к автокефалии. Сразу же после ухода Советов из Прибалтики митрополиты Латвийский и Эстонский постарались восстановить утраченную независимость от Москвы. 20.7.1941 г. митр. Рижский Августин (Петерсон) сделал запрос германским властям с просьбой о восстановлении Латвийской Православной Церкви под юрисдикцией Константинополя. Аналогичную просьбу, но уже от имени Эстонской Православной Церкви, сделал митр. Таллинский Александр (Паулус). Казалось, что церковный раскол был неминуем. Но 12.9.1941 г. митр. Сергий (Воскресенский) обратился к германским властям с докладной запиской, в которой объяснял всю нежелательность для Берлина допускать, чтобы Церковь в Латвии и Эстонии подчинялась Константинопольскому патриарху, чей западноевропейский экзарх проживал в Лондоне и имел тесные связи с британским правительством. Владыка Сергий сумел доказать немцам преимущества канонического подчинения Прибалтики Москве. Иными словами, он предложил оставить Прибалтику в подчинении РПЦ, а его, ее экзархом. По сути, владыка Сергий добился от Берлина разрешения того, что кардинально шло вразрез с нацистской церковной политикой, заключавшейся в поощрении сепаратистских настроений. В результате раскол в Прибалтике не состоялся, а некоторым «автокефалистам» пришлось даже иметь дело с гестапо. Немцам надоело терпеть амбициозные заявления сторонников автокефалии, требовавших выдворения из Латвии «большевицкого ставленника», «агента ЧК» экзарха митр. Сергия.64 В Латвии раскол закончился в ноябре 1941 г., когда гестапо потребовало от митр. Августина немедленного прекращения деятельности его «Синода».65

Что же касается его отношений с Москвой, то немцы поначалу выступали за их разрыв. Однако митр. Сергий сумел убедить Берлин, что РПЦ никогда не примирялась с советской властью, подчинившись ей только внешне. Доказывал немцам экзарх и то, что их вмешательство в управление Церковью (как, например, разрыв канонических связей с Москвой) может быть использовано Советами для антигерманской пропаганды.

Все эти переговоры привели к тому, что, когда в 1942 году митр. Эстонский Александр порвал с Сергием, в то время как другой эстонский епископ (Павел Нарвский) остался ему верен, немцы постановили, что митрополиты Александр и Августин должны именоваться соответственно митрополитами Ревельским и Рижским, а не Эстонским и Латвийским, т.к. митрополитом всех трех прибалтийских государств является Сергий (Воскресенский).66 В инструкциях, разосланных немецким чиновникам, указывалось, что, хотя приходы в Эстонии могут входить как в Эстонскую епархию митр. Александра, так и в русскую епархию еп. Павла, германское командование предпочитает, чтобы как можно больше приходов вошло в русскую епархию. Следует отметить, что большинство приходов в Прибалтике осталось в подчинении митр. Сергию. Отчасти это объясняется тем, что паства не хотела рвать отношений с Русской Церковью, а отчасти тем, что все видели, на чьей стороне немцы.

Окончательно немецкая политика по отношению к РПЦ в Прибалтике была сформулирована на совещании в Рейхсминистерстве Восточных земель 20.6.1942 г. Суть итога совещания сводилась примерно к следующему:

1. Оккупационные власти считают для себя выгодным объединение всех православных вокруг московского экзарха с целью выселения их после войны в Рейхскомиссариат «Москва».

2. Для германского руководства не столь важно, кому номинально подчиняется экзарх в Прибалтике - Москве или Константинополю, тем более, что пребывание экзарха Константинопольского Патриарха в Лондоне действительно не может быть приятным.

3. Такая политика дает возможность оккупационным властям подчеркивать свою веротерпимость и использовать полностью антикоммунистические выступления экзарха Сергия в пропагандных целях.67

Можно лишь догадываться о том давлении, которое испытал на себе в Москве митр. Сергий (Страгородский) со стороны советских властей, требующих от него осуждения своего прибалтийского экзарха. В конце концов, большевики своего добились, и 22.9.1942 г. патриарший Местоблюститель обратился с посланием, в котором говорилось: «...Народ ради блага родины не считает своих жертв и кровь проливает и самую жизнь отдает... А вот в Риге в начале августа объявились православные наши архиереи... во главе с присланным из Москвы Сергием Воскресенским, которые «не пожелали страдать с народом Божиим», а предпочли «имети временную греха сладость» (Евр. 11,25), пожить благополучно, питаясь от крупиц с фашистского стола... Волосы встают дыбом при чтении об истязании фашистами женщин, детей и раненых. А митрополит Сергий Воскресенский со своими «сподвижниками»-архиереями телеграфируют Гитлеру, что они «восхищаются ведущейся (Гитлером) героической борьбой» (с беззащитными?!) и «молят Всевышнего, да благословит Он (фашистское) оружие скорой и полной победой...».68 Если это послание и не вызвало у экзарха Прибалтики обиды, то лишь благодаря пониманию той сложной ситуации, в которой находился в Москве Местоблюститель патриаршего престола. Именно поэтому он до конца сохранял каноническую верность Москве. И даже когда архиерейский Собор 1943 года отлучил от Церкви всех клириков, проявивших себя коллаборационистами (в советской трактовке - понятие чрезвычайно широкое), и среди них был назван и митр. Сергий (Воскресенский), последний напечатал в прибалтийских газетах статью под названием «Сталин не Савл, он не станет Павлом», в которой высмеял иллюзорность надежд на мир коммунистов с Церковью,69 но с Москвой все-таки не порвал. Примечательно, что этого разрыва требовали от него и немцы, когда митр. Сергий (Страгородский) стал Патриархом, но владыка Сергий убедил их в нелогичности такого требования, объяснив, что большевики смогут использовать возникший церковный раскол в антигерманской пропаганде - играя на вмешательстве оккупационных властей во внутрицерковные дела.

По сути, единственное, чего не удалось митр. Сергию добиться от Берлина, это - разрешение на каноническое подчинение себе Белоруссии. У Розенберга на это счет были свои соображения, и они серьезно отличались от идей митр. Сергия (Воскресенского).

Но несмотря на неудачу митр. Сергия с Белоруссией, не будет ошибкой назвать его самым деятельным, самым авторитетным иерархом Русской Церкви на оккупированной немцами территории СССР. Помимо отстройки церковной организации и отстаивания интересов Церкви на территории своего экзархата, митр. Сергий приложил немало усилий для духовного окормления православной паствы в северо-западных районах СССР. Чего стоит только одна Псковская Миссия (о чем будет рассказано в соответствующей главе). Вся эта деятельность не могла вызвать одобрения у Лубянки, считавшей саму мысль о возможности жить, трудиться и молиться без советской власти преступной. Люди, смеющие это делать, заносились ею в разряд «врагов народа» и «пособников гитлеровцев». Карающим мечом советского правосудия, по замыслу Сталина, должны были здесь служить партизанские отряды, действующие на оккупированной территории. Именно к ним был обращен призыв советского вождя «создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу...».70 Митр. Сергий (Воскресенский) был одним из этих «пособников». Согласно воспоминаниям людей, близко его знавших, он всерьез опасался за свою безопасность...

28.4.1944 года по дороге из Вильнюса в Каунас экзарх Сергий и сопровождавшие его лица были убиты неизвестными. По показаниям местных жителей, нападавшие были одеты в немецкую военную форму. Немцы заявили, что убийство митрополита было организовано советскими партизанами. Советская пропаганда приписала это убийство нацистам.

Рижский священник о. Николай Трубецкой, отсидевший 10 лет за участие в Псковской Миссии, утверждает, что встретил в лагере человека, бывшего советского партизана, который сообщил ему, что он участвовал в убийстве митрополита, совершенном по приказу советской разведки.71

О сомнительности версии об убийстве митр. Сергия немцами говорит и тот факт, что никто из современных церковных историков не смог связно аргументировать логику, по которой немцам было бы выгодно избавиться от митр. Сергия. Из той же среды и версия М. Шкаровского о том, что на ликвидацию такого высокопоставленного иерарха как митр. Сергий (Воскресенский), дал санкцию из Берлина сам шеф РСХА Кальтенбруннер, а исполнителем этого приказа было местное СД.72

Куда более логичной представляется версия о том, что экзарх Прибалтики был уничтожен режимом, для которого убийство непокорного духовенства - генетическая особенность.

Положение Церкви в Белоруссии

«...не идите за подражателями Иуды Искариотского
и тех евреев, которые из-за воображаемых
национальных выгод отверглись от Христа...»
митр. Минский и Белорусский Пантелеймон (Рожновский).

Белоруссия была регионом, одним из первых оказавшимся под оккупацией, вследствие стремительного продвижения Вермахта на Восток, и в то же время она была для немцев наглядным примером результатов советского правления. Как писал историк Белорусской Церкви еп. Афанасий (Мартос), «немецкие войска застали церковно-религиозную жизнь в Восточной Белоруссии в разрушенном состоянии. Епископов и священников не было, церкви были закрыты, переделаны в склады, театры, а многие разрушены. Монастырей не существовало, монахи разбрелись где кто мог, многие умерли в ссылках, в тюрьмах. Но верующие были в огромном числе. В Минске, столице Белоруссии, из девяти церквей уцелела только одна на военном кладбище за городом. Остальные переделаны и приспособлены для разных хозяйственных нужд. Три церкви: кафедральный собор, архиерейская церковь и собор возле железнодорожной станции - были снесены. Сохранились католические храмы, но в кафедральном был архив, а в другом, большом - кино. Богослужений в городе не совершалось уже много лет».73 Аналогичную ситуацию можно было наблюдать и по всей республике. Однако, как и везде, безбожие в Белоруссии было искусственно привитым. И когда его «возделыватели» бежали, проявлению религиозных чувств населения уже ничто не мешало. Неудивительно, что с приходом немцев религиозное возрождение охватило всю территорию Белоруссии.

Несмотря на то, что Белоруссия вместе с Прибалтикой входила в один рейхскомиссариат (Остланд), митр. Сергию (Воскресенскому) не удалось добиться от Берлина разрешения на подчинение себе Белорусской Церкви. В силу того, что экзарх западных областей Украины и Белоруссии митр. Николай (Ярушевич) предпочел остаться на советской территории, Белоруссия и Украина оказались без правящего архиерея.

Буквально с самого начала оккупации в церковной жизни Белоруссии проявилось противостояние между сторонниками подчинения Москве и теми, кто предпочитал автокефалию. Поощряя белорусский национализм, нацисты стремились создать национальную автокефальную Церковь, опираясь здесь на белорусских националистов, приехавших сюда из Чехии и Польши.

Сущность нацистской религиозной политики в Белоруссии сводилась к семи пунктам:

1. Организовать православную Церковь самостоятельно, без всяких сношений с Москвой, или Варшавой, или Берлином.

2. Церковь должна носить название «Белорусская автокефальная православная национальная Церковь».

3. Церковь управляется своими св. канонами, и немецкая власть не вмешивается в ее внутреннюю жизнь.

4. Проповедь, преподавание Закона Божия, Церковное управление должны производиться на белорусском языке.

5. Назначение епископов должно производиться с ведома немецкой власти.

6. Должен быть представлен немецкой власти статут «Белорусской Православной автокефальной национальной Церкви».

7. Богослужения должны совершаться на церковнославянском языке.74

Стараясь воспрепятствовать сепаратистским тенденциям, в марте 1942 г. собор белорусских епископов избрал архиепископа Пантелеймона (Рожновского), убежденного противника автокефалии, митрополитом Минским и Белорусским. Вопреки ожиданиям оккупационных властей, собор не провозгласил Белорусскую Церковь автокефальной. Не разорвал он и канонического подчинения Москве. Имя Патриаршего Местоблюстителя продолжало возноситься на богослужениях. Проповедь же продолжалась вестись на русском языке, с той мотивировкой, что это - язык городского населения.

К моменту проведения собора Белорусская Церковь включала в себя уже 6 епархий:

1. Минская - во главе с митр. Пантелеймоном (Рожновским).

2. Гродненско-Белостокская (находившаяся за пределами рейхскомиссариата «Остланд» и поэтому получившая статус экзархата) - во главе с архиеп. Венедиктом (Бобковским), получившим права экзарха Восточной Пруссии.

3. Могилевская - с еп. Филофеем (Нарко).

4. Витебская - с еп. Афанасием (Мартосом).

5. Смоленско-Брянская - с еп. Стефаном (Севбо).

6. Барановичско-Новгородская .75

Что же касается главы Белорусской Церкви - митр. Пантелеймона, то личностью он был незаурядной. В миру - Павел Рожновский, родился в 1867 г. в Костроме, в семье польского дворянина (отец - католик, мать - православная). Окончив реальное и военно-инженерное училища, П. Рожновский оставил военную службу и поступил на двухлетние миссионерские курсы при Казанской Духовной Академии, окончив которые, принял монашество. Был архимандритом Витебского Свято-Троицкого монастыря. В 1913 г. был хиротонисан во епископа Двинского, викария Витебской епархии. Принимал участие в Соборе 1917-1918 гг. и выборах Патриарха Тихона. В 1921 г. Патриарх Тихон назначил епископа Пантелеймона правящим Пинско-Новогрудской епархей, находившейся в то время в составе возрожденного польского государства. Для епископа это стало временем исповедничества православной веры и терпения гонений со стороны польских властей, господствующей католической Церкви и разного рода раскольников. Владыка Пантелеймон достойно выдержал эти испытания. В частности, он отказался подписать т.н. «Временные правила для Православной Церкви в Польше», которые навязывались польским католичеством и ставили Церковь в полную зависимость от гражданских католических властей. За свое твердое стояние в вере еп. Пантелеймон был отмечен возведением в сан архиепископа.76

Вследствие нацистско-советского захвата Польши архиеп. Пантелеймон оказался на территории СССР. К моменту гитлеровского нападения на Советский Союз ему было уже 73 года. Стойкость борца за единство Церкви хорошо проявилась у владыки Пантелеймона и при немецкой оккупации...

Отказ от провозглашения автокефалии Белорусской Церкви не мог понравиться белорусским националистам. Именно поэтому они приложили все усилия для отстранения митр. Пантелеймона от управления Церковью - усилия, в конечном итоге увенчавшиеся успехом. По настоянию националистов, нацисты заключили митр. Пантелеймона в монастырь и передали управление Церковью его ближайшему помощнику, архиеп. Филофею (Нарко). Последний пытался поначалу проводить прежнюю церковную политику, ссылаясь на то, что не имеет полномочий что-либо менять из тех постановлений и резолюций, которые были приняты на соборе в марте 1942 года под руководством митр. Пантелеймона. О ненужности излишней торопливости о введении автокефалии архиеп. Филофей писал и в своем письме рейхскомиссару «Остланда» Х. Лозе от 30.7.1942 г.: «Это очень важное и ответственное положение, требующее точности и правильности церковного канона священной всеобщей Православной Церкви... Нас торопят в этой работе...».77

В конечном итоге, 30.8.1942 г. в Минске состоялся т.н. «Всебелорусский Православный Церковный Собор». Инициаторами его созыва выступили сторонники автокефалии (причем представлены на соборе были только две епархии). Митр. Пантелеймон (Рожновский) и архиеп. Венедикт (Бобковский) были на собор вообще не допущены. Результатом четырех дней работы собора стала выработка статута Белорусской Церкви и утверждение мероприятий по достижению автокефалии. Гитлеру была послана телеграмма: «Первый Всебелорусский Церковный Собор в Минске от имени православных белоруссов шлет Вам, господин рейхсканцлер, сердечную благодарность за освобождение Белоруссии от московско-большевицкого безбожного ига, за предоставленную возможность свободно организовать нашу религиозную жизнь в форме Святой Белорусской Православной автокефальной церкви и желает быстрейшей полной победы Вашему непобедимому оружию».78 И хотя в материалы собора и вошло определение о независимости Белорусской Церкви, существенно нейтрализовало его условие, гласящее, что «каноническое объявление автокефалии наступит после признания ее всеми автокефальными Церквами».79 Послания главам других Церквей были переданы нацистам лишь спустя год, а отправлены им вообще никогда не были. Белоруссификация потерпела полную неудачу из-за яростного сопротивления ей клириков и мирян. Требование к священнослужителям выучить белорусский язык так и осталось на бумаге. «Автокефалия» же Белорусской Церкви не фигурировала даже в церковной переписке и официальной печати.

В мае 1944 г. собор белорусских епископов объявил постановления собора 1942 г. недействительными, на том основании, что на него не были допущены два старших епископа.80 Этот же собор издал резолюцию, называющую большевизм «сатанинским отродьем» и «сыном дьявола»81 , но не воспевающую больше дифирамбов Гитлеру, который к тому времени уже показал свое истинное лицо.

Когда белорусские архиереи (во главе с митр. Пантелеймоном) эвакуировались в Германию, все они примкнули к РПЦЗ, что лишний раз подтверждает их прорусскую позицию.

Хотя Розенберг и требовал от гауляйтера Лозе, чтобы Русская Церковь не распространяла своего влияния на православных белоруссов, последнему выполнить такую директиву было не так-то просто. В своих рапортах, СД была вынуждена констатировать отсутствие священников-сепаратистов и превращение Белорусской Церкви в центр великорусского духовенства.82 Кроме того, в западных областях Белоруссии, где были сильны позиции католичества, немцы были склонны поддерживать православных, видя в католическом населении польскую «пятую колонну».

Одной из отличительных черт немецкой оккупации в Белоруссии была особенная распространенность бесчеловечного обращения оккупантов с гражданским населением. Массовые облавы, аресты, карательные рейды СС не могли вызвать у местных жителей нежных чувств по отношению к творцам «нового порядка». Вероятно, этим и объясняется факт сотрудничества около десятка белорусских священнослужителей с советским подпольем и НКВД. Иногда подобным священнослужителям приходилось за это расплачиваться не только собственной жизнью, но и жизнью своих прихожан. Так, например, священник с. Хоростово Минской епархии о. Иоанн Лойко за активную партизанскую работу был сожжен СС в собственном храме вместе с 300 прихожанами. Чудом избежал подобной участи и священник Кузьма Раина, чья деятельность в качестве партизанского осведомителя была разоблачена гестапо. Подобное поведение духовенства (как, впрочем, поведение немцев) разительно отличало Белоруссию от других оккупированных немцами регионов СССР.

Отдельного повествования заслуживает и ситуация в Смоленско-Брянской епархии. Однако, хотя она территориально и принадлежала к «Остланду», находилась она в регионе под управлением Вермахта. Поэтому о ней будет сказано в соответствующей главе.

В самой же Белоруссии немецкая оккупация вызвала повсеместно религиозный подъем. В одном лишь Минске, где к приходу немцев не было ни одной действующей церкви, спустя всего 3-4 месяца их открылось уже 7 и было крещено 22 тыс. детей. По Минской епархии было открыто 120 церквей. Оккупационные власти не разрешили открыть имевшиеся до революции две духовные семинарии, вместо них были образованы пастырские курсы, каждые несколько месяцев выпускавшие 20-30 священников, дьяконов и псаломщиков.83 Аналогичные пастырские курсы были открыты и в Витебске. В ноябре 1942 г. в витебскую Свято-Покровскую церковь были перенесены мощи св. Евфросинии Полоцкой. В мае 1944 года мощи преподобной были перевезены в Полоцк, где действовали 4 храма и монастырь.84 В некоторых районах Белоруссии, например, в Борисовском, было восстановлено до 75% дореволюционных церквей (в самом Борисове 21 храм). Процесс возрождения церковной жизни продолжался вплоть до самого отступления немцев из Белоруссии. Так, в донесении командования группы армий «Центр» за январь-февраль 1944 г. говорилось, что в районе расположения 4-й армии вновь открыто 4 храма, а в Бобруйске впервые за время войны на Крещение состоялся крестный ход на р. Березину с участием 5000 человек.85

Что же касается нацистской политики, направленной на раскол Церкви, то она потерпела в Белоруссии полное банкротство. Ставка рейхскомиссара Лозе на белорусский сепаратизм не принесла успеха. Расколоть Белорусскую Церковь ему так и не удалось. Гораздо успешнее оказался его южный сосед - Э. Кох, рейхскомиссар Украины...

Продолжение >

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •