Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Православный собеседник / Православный собеседник № 2(3) - 2002 /

Исторические предпосылки современных религиозно-конфессиональных проблем церковнославянского и русского языков

Иеромонах Петр (ГАЙДЕНКО)

Сама идея того, что язык, которым мы обладаем и который в той же мере обладает нами, представляет собой один из самых совершенных и всеобъемлющих символов, не нова. Вся библейская история свидетельствует о языке, как о ценнейшем даре Божием возлюбленному творению - человеку, даре, который уподоблял человека Богу, наделяя его ведением сути иных творений и творческой силой, вторившей Премудрому Создателю, любовно промышлявшему о нашем благе и совершенстве. Можно вполне утвердительно говорить о том, что человек в своем райском состоянии как личность отличался от нас большей целостностью. А поэтому и по способностям своим превосходил нас. И дело здесь не в интеллектуальных способностях Адама, а в его духовном и физическом гармоничном совершенстве.

Согласно учению Церкви, «языком управляет и приводит его в движение сердце»1 . А значит, в языке все личностно. По справедливому мнению и замечанию протоиерея Михаила Дронова о жизни наших пращуров, «и созерцательность, и непосредственность, и живость, и образность были выразителями того, что мир нашими предшественниками познавался не рассудочно, но личностно» 2 . Но не в смысле индивидуальном, а в понимании того, что речь по существу своему есть откровенный и нелицеприятный свидетель нашего опыта участия в полноте Божественной жизни, в полноте Творческого откровения. В рождении языка, несомненно, возможно усмотреть сопричастность человека этому откровению. Поэтому в слове первого человека распознается его «причастие познаваемому, которое превыше всякого мышления»3 , а это и есть любовь. И, если Гегель восторженно констатировал, что для христианства «Бог совершенно открыт»4 , то для Адама вполне определенно Бог не был «чем-то потусторонним… и во внешней истории, и в сознании». А поэтому опытно христианство стремится к возможно полному стяжанию этого вожделенного нами адамового совершенства, отверзшегося вновь для человеческой природы во Христе. Религиозное прозрение Чаадаева, увидевшего в разумности человека образ неутраченного воспоминания о божественных словах некогда слышимых Адамом в Раю от своего Создателя* , возможно, более всего сказанного выше подводит нас к природе выражения нашей мысли. Христианский язык христианского народа уже

* Прот. Василий Зеньковский, стр.156-157

одним только своим существованием сам богословствует и о себе, и о мироздании, и о человеке, и о Творце. Так что если Превечный Разум, по словам блаженного Августина, обращенным к Создателю, «и есть Слово Твое»5 , то нужно помнить, что человеческий разум призван повторить в себе это Слово. И если Адам мыслил до рождения речи бессловесно, то лишь потому, что не отделял своего существования от Сотворившего его. По мнению А.Ф. Лосева, «бессловесное мышление не есть недостаток слова, недоразвитость его, но наоборот, преодоление слова, восхождение на высшую степень мысли»6 . Это, возможно, близко к созерцательному общению с Богом, или исихазму, к неизреченным глаголам (действиям). Наверное, это и есть отражение утраченной нами совершенной любви.

Все изложенное выше справедливо отнести и к проблемам богословского осмысления истории славянской письменности. Весь процесс сложения основных форм и правил построения славянского языка в истории занял весьма непродолжительный период. Конечно, письменность славян, как и их церковная культура речи, возникла не на голом месте и была обусловлена всем ходом долгого исторического развития славянских племен и народов. Сейчас трудно говорить о том, каков был этот процесс в мелких деталях. Это удел филологии и ее разделов. Но несомненно то, что письменность и возвышенная языковая культура, принесенные на дикие, но благодатные почвы славянского мира святыми братьями Кириллом и Мефодием, были даром Небес. Нельзя умалять такого достижения в недрах славянской культуры, как существование у наших далеких пращуров некоторой формы письменности. Об этом имеется упоминание у черноризца Храбра. Иеромонах Алипий (Гаманович), автор известной Грамматики церковно-славянского языка, ради подтверждения исторической важности духовной жизни славян ещё до появления глаголического и кириллического письма в предисловии к своей книге привел отрывок из писаний болгарского монаха7 , который свидетельствовал о том, что хоть славяне и не имели книг, но тем не менее пользовались «чертами и резами»8 . Но по всему видно, что, скорее всего, это изобретение было доступно далеко не всем и не имело должного распространения не только на обширных просторах, заселенных славянами (в противном случае о нем бы непременно знали в Солуни, где славяне составляли значительную часть городского населения), но и даже в той местности, где было рождено. Иначе оно было бы непременно воспринято святыми просветителями* , поскольку язык святых братьев отразил в себе все фонологические особенности солунского древнебограского диалекта9. Существует мнение, что славяне использовали до появления своего письма греческий алфавит «без устроения»10. Однако же как глаголица, так и кириллица были плодом христианского ума, поскольку неустроенное использование греческих букв, даже если и могло «с горем пополам» передать субъективную фонетическую структуру слова, не было способно предельно полно отразить его семантику. И все же даже само упоминание о «чертах и резах» свидетельствует об определенной степени духовной готовности славян принять не только Христа, но и достижения христианской культуры11.

Очень часто случается так, что многие высокие философские и богословские истины являются следствием и итогом исторического стечения обстоятельств (правильнее даже сказать, ответом на эти обстоятельства) или же результатом личной жизни известных и безызвестных особ, являвших на свет постулаты, выводы, правила, законы и догматы, опытно отражавшие полноту промыслительного попечения Творца о человечестве. И, конечно, в этом случае ни в коей мере нельзя преуменьшать факторы личных психологических переживаний тех, из чьих уст до нас дошли известные откровения. Порой безыскусная жизнь таит в себе глубину просвещенной благодатными божественными дарами человеческой мудрости, а исполненный страстями мир побуждает возвести наши сердечные очи к спокойному Небу. Можно вполне определенно признать, что даже предыстория появления славянской письменности несет на себе некоторую печать символичности и знаковости для дальнейших судеб славянских народов и их языка, который стал предметом нашего исследования. Иеромонах Петр (Серегин), некогда известный Пюхтицкий духовник, весьма определенно и ясно писал: «Великолепие Божие - в жизни. И все тварное только тогда есть дар достойный Бога, когда служит созданной Богом жизни, усовершенствованной в жизнь духовную»12 . Язык нашей Церкви служит тому убедительнейшим доказательством.

Целью данной работы стало желание показать неразрывную связь, сложившуюся между филологическими процессами, формировавшими славянскую письменность изнутри, и социально-политическими условиями, объединившими в себе весь комплекс культурологических, этнографических, национальных, политических и, конечно же, религиозно-конфессиональных условий, действовавших извне. Это взаимодействие, образовавшее в итоге современный язык русского народа, само по себе не менее интересно и поучительно. Но и более того. История славянской письменности замечательна ещё и тем, что субъективные факторы играли в ней едва ли не решающую роль, то оберегая, то решительно разрушая весь склад её характера. И начало этого явления оказалось положенным и наблюдается уже в первые годы появления родного письма у славян. Именно стремление обратить внимание на эту сторону вопроса послужило причиной предложенной здесь темы. Поэтому она начинается с обзорного, но несколько громоздкого изложения истории трудов святых братьев Константина и Мефодия по созданию и насаждению письменности в Великой Моравии, а затем и в соседних землях. Во многом, по нашему глубокому убеждению, итоги этой деятельности находились в прямой зависимости от личных человеческих и христианских качеств равноапостольных просветителей. Это стало не только частью истории, но и вошло в неё как один из главенствующих факторов, непосредственно влиявших на сам непрекращающийся процесс развития и формирования филологических воззрений славян. Митрополит Вениамин (Федченков) как-то заметил, что «всякое человеческое прозведение в корне имеет личные биографические восприятия, переживания, чувства, интуиции, мысли <…> везде можно, при глубоком исследовании, вскрыть личную автобиографическую подоплёку»13 К тому же все последовавшие после смерти просветителей события, связанные с книжной и языковой культурой славян, лишь в той или иной степени повторяли означившиеся в самом начале насаждения письменности проблемы. Так что их актуальность в языковой культуре славян не только не исчезла, но и приобрела большую значимость. По сей день практически все реформы, предпринимаемые в нашем языке, при всей своей объективности не только зависят от личных человеческих качеств своих родоначальников, но и в действиях своих несут печать всё той же субъективной оценки виновников этих новшеств. По-прежнему являясь языком, имеющим, религиозный характер, к великому прискорбному сожалению славянский в большей степени представляет духовно-познавательный интерес не для членов церковного клира, а для тех, кто менее всего связан с иерархическим служением. Так что в большинстве реформ, постигших нашу письменную и устную речь и книжность, действия церковных властей, призванных не только к охранению, но и к развитию преданного в их руки таланта, либо были совершенно неумелыми, либо в силу какого-то безразличия, вообще отсутствовали. А оценочные суждения иерархов если и высказывались, то настолько поздно, что остаётся только удивляться подобному состоянию дел. И по сей день, при ясном сознании глубины восточной христианской традиции для судеб русского и славянского языков, наши реформы ориентированы в сторону западного менталитета, с более упорядоченной иерархией социальных и культурных ценностей, римским правовым сознанием и объективными общественными социальными ценностями в области распространения образования и насаждения культуры. К тому же вполне справедливо указать и на иное бедствие, нависшее над славянским языком: его непонятность и, в итоге, возможную опасность перерождения символического значения богослужебного языка в простую обрядовую знаковую систему сложившегося церковного ритуала.

Легче всего проследить эту закономерность на исторических примерах, которые наиболее ярко и образно смогли бы воссоздать и представить картину каждой исторической эпохи. Поэтому мы постараемся увидеть в церковно-политической истории не фон, не декорацию филологических процессов, а самую среду, живую и творческую, сформировавшую нынешнюю, не всегда одобряемую нами языковую действительность. Именно в контексте такого понимания, осознания и ощущения жизни многих прошедших, существующих и грядущих поколений представляется возможность избежать ошибки в трактовке и изложении изученного материала. Опасность нашего положения вполне ясна и закономерна и заключается в том, что для исторического труда, даже столь малого и несовершенного, каким может быть признана эта скромная работа, существует искушение «чётко и точно» указать, кто в нашем историческом повествовании прав, а кто – нет, кто носитель добродетели и истины, а кто - источник всякого зла и лжи. Это уязвляет совесть и, в не меньшей степени, самолюбие автора. Всеми силами души желалось бы избежать этих ошибок обманчивого самомнения. Филологический процесс, как и любое другое жизненное явление, следует теми путями, какие согласуются не только с промыслом Божиим, но и с нашей человеческой волей, способной противиться в своём бессилии Творцу всяческих и, всякий раз участвуя в этом «созидательном безобразии» и ища своих «гуманистических» благ, приобретать себе лишь одни несовершенства. Но стоит лишь довериться этому всеблагому Отеческому промыслу - и удивление от открытых и прежде неведомых в человеке или народе совершенств побуждает нас к трепетному умилению от переживаемых нами событий и дел, являющихся из прикровенного прошлого с надеждой на будущее и верой в Бога.

Действительно, справедливо говорить о том, что славянская письменность, созданная святыми братьями, имела прежде всего религиозный, священный характер и служила главным образом для нужд духовного просвещения. Но под духовным просвещением здесь верно понимать не узко конфессиональные задачи, а труды, «Святому Духу содействующу», ради открытия Христа для народов, прежде не ведавших Его, только не как стороннего бога, а как образ жизни, образ бытийного существования. Совершенствуя речь славян, Кирилл и Мефодий делали ее способной для умозрительной богословской мысли. Но и более того, сама структура славянской письменности, принципы ее формирования и вся история ее насаждения все же больше свидетельствуют даже не о структурном усовершенствовании, что вполне естественно и не подлежит сомнению, а, прежде всего, о преображении, озаряющем не только славянскую письменность и речь, но и само сознание славян, их быт, культуру и саму жизнь во всех предельно возможных формах ее проявления* *. Основанная на лучших идеях Византии, славянская письменность, главным образом, восприняла Церковный дух Восточного мира, еще единого с Западным христианством. И.П. Сусов в своей работе «История языкознания» обращает внимание на то, что в эпоху святых Кирилла и Мефодия соблюдался приоритет «смысла над выражением», а работы переводчиков констатируют «отсутствие стилистической и эмоционально-экспрессивной эквивалентности в сопоставляемых языках»14 . В византийском языкознании, как, впрочем, и всякой средневековой науке и высоком искусстве, нёсших на себе печать религиозного сознания, возобладала богословско-философская теория символизма15 , возведшая понимание слова и форм его существования до феномена иконы. Возможно, что это во многом обусловило то, что славяне смогли прочувствовать и сопережить идеи христианства более глубоко и с большим трепетом, чем просвещенная христианская держава ромеев16 . Скорее всего, именно на почве славянской культуры, жадно впитывавшей в себя живительные воды православной Византии, христианский Восток более глубоко и вдумчиво переоценивал поистине бесценное богатство наследия всех предшествовавших поколений, создававших «второй Рим»17 . По-своему замечательна славянская мифологема о близости слов «слово» и «славяне», т.е. «обладатели слова»18 . Видимо, не будет ошибкой сказать, что в этом явственно открывается промысел Божий, готовивший во многом еще дикие народы славян к несению легкого бремени Христовой истины.

Период становления
письменности
(краткий исторический обзор)

Исследуя исторические процессы, повлиявшие на формирование восточной славянской письменности, нельзя обойти стороной непосредственных виновников нашего просвещения, святых Кирилла и Мефодия. Уже одно рассмотрение житий этих братьев способно внести несомненную ясность, необходимую для понимания процессов, протекавших в славянском языке на протяжении всего долгого времени его формирования и жизни.

Достоверно известно, что святые просветители родились в семье благородной и знатной, в Салониках (или Солуни)* . Это поистине замечательный город, познавший Имя Христа из уст самого Апостола Павла, не единожды обращавшего свой взор к местным христианам. Этот город знал целую вереницу святых мужей, явивших себя в лике святых, наиболее известными из которых были св. Димитрий (+ ок. 306) и св. Александр Солунские (+305-311). Поэтому вполне естественно, что на столь благодатном месте, освященном кровью мучеников, суждено было родиться первым просветителям славян. Отец Кирилла и Мефодия был знатным военачальником, занимавшим, безусловно, высокий пост в военной и гражданской иерархии империи19 . А семья братьев может служить образцом христианского благочестия.

Впрочем, официальное церковное житие и современные научные исследования во многом разнятся, и радужная картина мирного возрастания будущих основателей славянской письменности начинает в этом случае приобретать совершенно иные краски, которые, несомненно, отпечатлелись не только в душах святых Кирилла и Мефодия, но и на судьбе и даже на самом содержании их трудов. Скорее всего, понимание семантического и символического строя славянского языка возможно лишь при несомненном осмыслении его истории и жизни самих просветителей.

Итак, святые братья явились в этот мир в семье добрых христиан. Константин увидел свет в 826 году, через девять лет по рождении своего старшего брата Мефодия (в агиографической литературе обычно в крещении Мефодию усваивают имя Михаил). Некоторые исследователи20 склонны полагать, что имена, данные детям при их крещении, были Цырхо и Страхота (а не Константин и Мефодий), которые были в дальнейшем изменены, поскольку оказались трудно произносимыми и имели значения, никак не согласовывавшиеся с их духовным положением. О том, кто были их родители, нет достаточно достоверных данных. Почти всё, что о них известно (или, по крайней мере, многое) носит более гипотетический и легендарный характер и, что немаловажно – противоречивый21 .

Несомненным для истории представляется то, что семья святых Кирилла и Мефодия происходила из переселенцев, из болгар, живущих северо-восточнее Салоник22 . Михаил Маргаритов и Ангелика Хофер Едле фон Сулмтал в своей работе о славянских просветителях упоминают, что такой выговор, какой был у братьев, сохранился до наших дней в одной местности среди болгарской части Родопских гор23 . Дед славянских апостолов был человеком богатым и по происхождению благородным. Скорее всего, он нес придворную службу при хане Телериге, правившем Болгарией с770 по 777 г.г. Судьба этого властителя примечательна тем, что, оказавшись во время своего изгнания в Константинополе, он принял святое крещение. Скорей всего не только политические, но и личные убеждения и симпатии были причиной такого шага с его стороны. А поэтому было бы справедливо предположить, что его правление не могло не характеризоваться более добрым отношением к христианам, чем это было у его преемника. Это время в Болгарии характеризуется непрерывными смутами и усобицами. Если же говорить о христианах, то в те века в пределах этого царства24 они претерпевали если и не гонения, то во всяком случае тяжелейшие испытания и притеснения. Именно в это время дед Кирилла и Мефодия «по своей воле отказался от представленной ему большой чести» и был изгнан 25 * . Видимо, глава семьи, помимо всего, по религиозным убеждениям принадлежал к христианам26 . По переселении же в земли Византии семья приняла подданство Константинополю. Ничто не могло помешать этому, так как она знала греческий, признавала императора и по духу своему не отделяла себя от Православной церкви27 . Скорее всего, изгнанники жили замкнуто и не участвовали в политических интригах. Истории даже не известен род, которому относились просветители. Однако все это относится к области предположений. Явным представляется то, что дети болгарских бояр Лев и Мария сумели воспитать достойных чад, одаренных не только умом и телесной красотой, но, что весьма важно, духовной чувствительностью, которая раскрылась в полноте своей и в смиренной жизни братьев, сохранявших единство и дружбу до смерти, и в главном итоге их земной жизни – славянской письменности. О глубине личного переживания и осмысления жизни и о некоторой созерцательности, к которой были склонны Константин и Мефодий, можно судить и по тем немногим сохранившимся замечаниям о их жизни, и по особенностям славянской письменности. К таковым фактам справедливо отнести, во-первых, то замечание, что при изучении их житий мы не сможем встретить каких-либо упоминаний о дружбе со сверстниками или с особами женского пола, что было бы вполне возможно в силу того, что Константин имел для этого все возможности, проживая при дворе императора. А во-вторых, труд переводчиков с греческого на славянский (впрочем, как и наоборот) регламентировался идеями, появившимися под воздействием трудов Псевдо-Дионисия Ареопагита28 , что требовало от переводчика известной степени созерцательности.

Итак, детство Кирилла, скорее всего, протекало в кругу его семьи, которая, хоть и была почтена императорским вниманием, однако в той же мере была и незаметна в политической жизни процветающего государства так, что Константин в рассказе о жизни своего деда признавался, что по переселении в чужие земли Византии тот обеднел29 . Достойно внимания то, что деятельность славянских просветителей проходит именно в тот период жизни христианского мира, когда облагодетельствованная небесными дарами Византия переживает свой последний стабильный расцвет, даже внутренние потрясения на первый неопытный взгляд неспособны были хоть немного пошевелить незыблемые устои церковно-державной симфонии. Рим и Константинополь последний раз примиряют свои амбиции ради общецерковного мира. Христианство справляется с иконоборчеством и благоденствует. Именно в эти дни Божественный промысел избрал себе солунских братьев, чтобы уготовить православию «новое небо и новую землю».

В возрасте четырнадцати или семнадцати лет Кирилл был призван ко двору Византийского императора. Его необычайные способности и непревзойденные успехи в учении в стенах Магнаурской школы30 , основанной в 843 году кесарем Вардой и находившейся под особым патронажем правителей* , обратили внимание василевса, так что уже в свои семнадцать этот даровитый юноша был взят в товарищи по учению сыну императора Михаила III 31 и получил право беспрепятственного присутствия при дворе. Оно было даровано талантливому молодому человеку примерно в том же 843 году. Проходит ещё три года, и Кирилл становится профессором философии и хранителем библиотеки Святой Софии (это обширное книгохранилище фактически являлось личной библиотекой патриарха). К этому времени молодой философ принял священство и подвигся к уходу, который больше напоминал бегство, в монастырь, из которого Константина вернули в столицу его друзья. Он явно «пришелся ко двору». Впрочем, в нашем повествовании было упущено событие, которое хоть и не несёт на себе следы особой значимости, но все же некоторым образом характеризует нравы и обычаи не столько даже двора, сколько империи. Речь идёт о перемене имён. Исследования по истории моравской миссии свидетельствуют о том, что славянские имена Константина и Мефодия были отличными от тех, которые мы знаем32 . Перемена произошла во время проживания Константина в столице империи (имя Кирилл он принял за 50 дней до своей блаженной кончины в Риме).

В этом отношени необычайно важно воздать должное внутренним свойствам характера солунского отпрыска. О том, что юный славянский талант был скромен и во многом подражал своим родителям, можно судить уже по тому, что в исторических свидетельствах о нем и о его брате мы не сможем встретить имён их знакомых сверстников или даже упоминаний о том, чтобы братья пробовали участвовать в политической жизни Константинополя по их собственному желанию, заводили знакомства или дружбу с политическими и религиозными столпами Византии (а ведь среди учителей Константина был и будущий св. патриарх Фотий33 ). Наоборот, они довольствуются полученным, не требуя большего, и обретают радости духа в повседневной жизни церковной службы, просвещении и науке. Даже участие Константина в диспуте с патриархом-иконоборцем Анисом (или Аннией) выдавало в молодом двадцатичетырёхлетнем профессоре не пыл ревности о церковной правде, а смиренное исполнение долга в силу необходимости крайней нужды. Для него это был богословский диспут, а не церковно-политический процесс. Впрочем, юный философ (в житийной литературе он именуется чаще всего «Константин-философ») блестяще справился со своей миссией и по истечении немногого времени был привлечен к новому и более трудному делу. Второе известие с упоминанием имени Константина в императорских документах относится к 855 году. В это время молодой ученый был привлечен к участию в качестве «секретаря» в миссии, направленной Византией к арабскому халифу Мутавакилию по вопросу о размене пленных34 . Третье свидетельство о будущем просветителе - посольство в хазарский каганат (861 г.) - окружено ореолом некоторой легендарности. Эта туманная «легендарность», скорее всего, таит за собой если и не провал самой миссии, то, по крайней мере, служит способом скрыть неудачу и разочарование в итогах осуществленного предприятия. Посольство трудно назвать успешным в том смысле, что оно не принесло Византии никаких существенных политических дивидендов* . Однако для самого Кирилла это путешествие оказалось весьма полезным, ибо в ходе него он изучил еврейсий и самарянский языки35 , что было весьма важно, так как среди хазар жило немало иудеев и часть хазарской знати не только симпатизировала им, но и исповедовала иудаизм. Весьма важно и то, что в это же время Кирилл встретился с текстами Евангелия и Псалтыри, написанными «русскыми письмены»36 . Но в данном случае под ними понимались не славянские тексты, а готские, о чем пишет митрополит Макарий, ссылаясь на мнение ученого Шафарика 37 . Между тем, чтение о данном периоде жизни св. Константина создает впечатление, что сам Константин как будто бы и не ставил перед собой далеко идущих политических целей и более был занят не вопросами насаждения христианства, а филологическими и этнографическими исследованиями. Все же остальное лишь сопутствовало ему в этом, хотя и являлось основной религиозно-политической целью посольства38 . Кроме того, известно, что по завершении этого долгого путешествия Константин изложил суть богословских прений с хазарскими мусульманами и евреями в некотором несохранившемся трактате, написанном на греческом и переведённом Мефодием на славянский язык 39 Существенным представляется тот факт, что о св. Мефодии до его совместной с братом Моравской миссии почти ничего не известно, кроме того, что он был старшим из восьми братьев, «состоял в военной службе, был правителем какого-то славянского княжества, потом ушёл в монастырь Олимп (Малая Азия)»40 . Протоиерей доктор Серафим Железнякович в своём докладе, посвященном проповеди святых просветителей в Польше, упоминает, что св. Мефодий оставил губернаторскую должность архонта в славянском воеводстве севернее Солуни именно после того, как вернулся из путешествия в земли хазар, в которых сопутствовал своему брату41 , который и сам, вскоре смиренно отказавшись от послушания профессора в Магнаурской школе, стал жить вместе с ним42 . (Однако, по другим данным, Константин оставался в Константинополе при одной из церквей). Важно и то, что старший брат присоединился к трудам Константина уже в монашеском достоинстве, проявляя удивительное смирение и любовь, подвизаясь слугой у младшего брата43 .

(Моравская миссия)

События, последовавшие в жизни святых Константина и Мефодия во время их пребывания в землях Моравии, стали камнем преткновения для православных историков, так как повествования их светских коллег и возникающие при этом вопросы во многом рознятся с умиленной житийной литературой, известной большинству православных читателей. Но именно обстоятельства дальнейшей жизни братьев воздвизают их труды до вершин святости. Вполне определенно можно лишь утверждать только то, что солунские братья во многом не состоялись как политические деятели в области государственно-церковных интересов Византии, но были поистине боговдохновенными учеными, труды которых на ниве Христовой превзошли все возможные ожидания отцов церкви их времени.

Исторические условия, в которых происходила деятельность св. Кирилла по созданию славянской письменности

Как уже и упоминалось выше, обычная христианская хроника представляет процесс рождения и насаждения письменности у славян как явление, имеющее сугубо восточные корни и по духу своему совершенно чуждое западному навязчивому влиянию со стороны Римского престола. Однако светская историография имеет на этот счет отличное мнение, которое заставляет осмыслить события 863 года с более глубоким пониманием великого христианского подвига святых Кирилла и Мефодия не только в деле Христовой проповеди и создания грамматики, но и в личном глубочайшем мученическом смирении, излившемся перед их современниками и потомками во всей многотрудной и многоболезненной жизни братьев, обреченной на человеческое одиночество и одновременно полной божественного уединения.

Девятый век справедливо назвать последним веком реального деятельного соборного единства Восточного и Западного христианских миров. Именно «миров», а не «мира». Очень образно и справедливо писал об этом Юрий Фёдорович Самарин, начиная свою работу «Как к нам относится Римская Церковь?». Но сказанное им (этот труд был посвящен современным Самарину событиям) справедливо было бы отнести к обеим сторонам конфликта. «В домашнем быту хуже всего отношения невыясненные, клонящиеся к разрыву, но по наружности сохраняющие вид доверия и дружбы. Такие отношения, по временам, устанавливаются между целыми обществами, церковными и государственными. В основе их обычно лежит, с одной стороны, затаенное, но совершенно сознательное недоброжелательство, выжидающее благоприятной минуты и до тех пор принимающее вид деликатной предупредительности; с другой, недостаток решимости сорвать маску и вызвать на объяснение. Отношения такого рода не только непрочны, они даже не совсем честны и, разумеется, всегда обращаются в ущерб невинному, то есть тому, кому таить про себя нечего, кто смотрит с недоумением в глаза другому, выжидая, что будет, и спрашивает самого себя: верить или не верить? Открытая борьба гораздо лучше, и потому, когда сами обстоятельства срывают маску и обличают ложь, непростительно бы было сокрушаться»44 . Деятельность братьев стала заложницей этих порочных обстоятельств. Вообще, рассматривая жизнь святых просветителей, как и жития иных угодников Божиих, иногда приходишь к тому выводу, а точнее, впечатлению, что порой непреложный промысел Божий смиряется и отступает перед амбициями, желаниями, пристрастиями и приверженностями тех, кого мы именуем «историческими личностями» и именами которых история отмечает свои эпохи. И это впечатление убедительно, сильно, хотя и имеет в себе некоторое семя религиозного сомнения и соблазна для верующей души, знающей, что промысел не может смиряться. Однако, всё же, судьба братьев полна обстоятельств, которые иначе объяснить трудно. Просто приходится верить в неисповедимость путей Господних, направляющих всё ко благу, ибо неложно Бог всем желает спастися и в разум истины приити.

Итак, было бы неосмотрительно говорить о проповеди солунских братьев, не рассмотрев даже в общих чертах исторические условия и политическую обстановку, сложившиеся на северо и юговостоке Европы.

Примечания

1 Язык мой - враг мой, стр. 86.

2 Прот. Михаил Дронов, стр.301.

3 Вопросоответы к Фалассию, стр. 47.

4 Философия религии, стр. 200.

5 Исповедь, стр. 213.

6 Самое само, стр. 43.

7 Гаманович, стр.4.

8 Более подробно текст из болгарского источника приводит митрополит Макарий (Булгаков): Прежде убо словене не имяху книг, но чрътами и резами чьтяху и гадаху погани суще; крестивше же ся, римьскими и гръчьскими письмены нуждахуся писати – словеньска речь бе не устроена; и тако беша многа лета. (митр. Макарий Т.I, стр. 166).

* Митрополит Макарий (Булгаков) ставит под сомнение возможность существования у славян до проповеди святых братьев единой формы письменности, способной отразить язык Священного Писания. Возможно было говорить только о некоторых несовершенных формах зачатков таковой (митр. Макарий (Булгаков) Т.I стр.166-167).

9 И.П. Сусов, стр.47.

10 И.П. Сусов, стр.47.

11 Профессор д-р Тодор Сабев связывал появление у славян письма для записи устной речи с помощью латинских и греческих букв «без устроения» с начальными процессами христианизации этих племён (Тодор Сабев, стр. 72).

12 Шесть сотниц, стр.10.

13 Митр. Вениамин (Федченков), стр.58.

** Достойно внимания уже одно только то, что с самого первого момента своего существования, со времени Венецианских споров св.Кирилла, славянский язык приобретает статус священного, профетического языка, равного еврейскому, греческому и латинскому, которые доказывали право именоваться таковыми на протяжении всей многовековой истории своего существования, в отличие от славянского, приобретшего свое достоинство «меньшей кровью» и благословением церковным.

14 И.П. Сусов, стр.48.

15 Вся жизнь византийца была пропитана идеями высокого литургического назначения человека. В итоге практически каждый,даже мало значительный элемент окружавшей его действительности (В.В.Бычков, стр.32),превращался в символ. Церковь же, не отделённая в его сознании ни от политического устройства, ни от искусства, ни от науки или какой бы то ни было иной сферы деятельности, становилась носительницей «сакрального реализма» (Там же, стр.46), обнаруживавшего себя прежде всего в богослужебной практике, изобразительном искусстве и архитектуре, а также и в слове. «Византийская теория символа объединила собой основные сферы духовной культуры – онтологию, гносеологию, религию, искусство, литературу, этику» (Там же, стр.39). В этом образе мысли прослеживались традиции Псевдо-Дионисия Ареопагита (Там же, стр.30-31).

16 Уже первые самостоятельные литературные произведения, написанные в славянских государствах, свидетельствуют о том, что с самого своего появления славянская письменность имела онтологический характер. Давая оценку «Прогласу» Константина Философа, И. П. Сусов отмечает, что « в нем (язык) понимается как величайшая духовная ценность, отождествляемая отчасти со Христом и Его учением. Оно толкуется как мощное средство этического созидания, духовного и эстетического совершенствования. Письменности приписывается способность увеличивать эффективность слова» (И.П. Сусов стр.46). Уже в XX веке подобную мысль высказывал архим. Киприан (Керн) в своих рассуждениях о взаимодействии двух миров, Божественного и человеческого: Это взаимодействие двух миров и пронизанность всюду посеянными логосными началами открывает в этом видимом мире отражение мира иного, по которому он сотворен. Оно открывает в человеческом духовном существе отображение Св. Троицы. Оно в процессе мышления, говора и письма отображает предвечное рождение Слова от Отца и Его временное рождение от Девы. Оно дает оправдание всему приточному языку Св. Писания (Архим. Киприан (Керн), стр.333).

17 Этот особый тип религиозной культуры, «который сложился под влиянием восточно-христианского миропонимания и после падения Византии продолжал жить и развиваться в странах православного ареала, прежде всего в древней Руси, а затем и в православной культуре России, достигшей своего апогея в русском духовном ренессансе первой трети XX века» (Бычков В.В.,стр.3), а также нашёл своё яркое выражение и в национально-политическом самосознании русского народа.

18 И.П. Сусов, стр. 46.

* Съи прподобный отць нашь Кириль. Рождениемь бысть от Солуна града. Родомь съ бльгаринь. От блговерныи родители родисе. Име же ему Лъвь. И мтери же егове Мариа. Богатии и прьвыи град то. и блгочьстивыи, страхъ бжии имуще въ себе (Успение св. Кирилла стр.334). Преподобный отць нашь Мефодий бе от града Солуньскаго. От сановитоу родителю рожиися (В тот же день память преподобного отца нашего Мефодия епископа Моравского стр. 337).

19 Отец Константина был высшим византийским военачальником (друнгарием). Его имя было Лев или Стефан (За Кирил и Мефодий, стр. 247.). Неясности подобного рода преследуют практически большинство исследований, посвященных святым братьям. Однако подобные затруднения встречаются почти во всей восточно-христианской историографии. Это служит свидетельством того, что в православном менталитете прослеживается некоторое небрежное отношение к истории, как науке точной. В итоге мы чаще имеем дело с житием, которое отражает прежде всего приоритеты и принципы духовной жизни святых и их восхождение на Небо, а не биографии, призванные запечатлеть земной путь от момента рождения до дня смерти.

20 Ангелика Хофер Едле фон Сулмтал и Михаил Маргаритов.

21 Д. Прозоровский, исследуя деятельность святых просветителей, писал, что многоразличные предания о Кирилле и Мефодии «довольно сбиты и спутанны» и, что немаловажно, требуют всей строгости критики (Д. Прозоровский, стр. 4).

22 За Кирил и Мефодий, стр. 224.

23 За Кирил и Мефодий, стр. 223.

24 …дед был приближенным к иноземному царю… В это время не существовало другого греческого государства, кроме самой Византии, а среди славян только болгарами правил царь (За Кирил и Мефодий, стр. 223).

25 За Кирил и Мефодий, стр. 227-228.

* Эта фраза очень необычна. Но вместе с тем, из неё напрашивается следующий вывод: дед солунских братьев действительно занимал высокое положение в государстве болгар. У него не было необходимости спасаться бегством, которое стало неизбежным для хана Телерига. И более того – деду предлагают ещё большую честь, от которой он отказывается, что не могло не быть воспринято как оскорбление. Однако после всего случившегося он и его семья имеют возможность покинуть пределы Болгарского царства (или с помощью друзей, или снисхождением правителя) и переехать на территорию Византии, которая была соперницей, но ни как не дружественным государством. Всё это говорит о многом. В Византии родители Константина и Мефодия получают весьма высокий пост. И при этом удивляет и следующее обстоятельство. Почему не известна фамилия столь достопочтенного семейства? Скромность братьев, конечно, умалчивала о своей знатности, но почему об этом молчат и хроники?

26 Допустима и вторая причина изгнания деда Константина: потомки его были христианами… Константин, судя по его ответу во дворце хазарского кагана, искал спасти честь своего деда. Клирик Константин вряд ли стремился бы к этому, если бы его дед был язычником. Очевидно, можно допустить, что и он тоже был христианином (За Кирил и Мефодий, стр. 226). При подобном стечении обстоятельств можно только восхититься величием христианского духа человека, оставившего все не только ради чести службы, но и ради имени Христова.

27 За Кирил и Мефодий, стр. 247-348.

28И.П. Сусов, стр.48.

29 За Кирил и Мефодий, стр. 190.

30 Своё наименование новоустроенное учебное заведение получило по названию помещений дворца Магнавре (видимо, это была basileia ta,), в котором, собственно, и расположилась школа. Это было одно из наиболее значимых действий со стороны правительства и самого дядьки малолетнего императора Михаила III после восстановления иконопочитания. Во главе школы был поставлен Лев Математик, о котором достоверно известно, что прежде своего назначения он был преподавателем при церкви сорока мучеников Севастийских, а также был архиепископом (или же, по другим упоминаниям, митрополитом) солунским, родине святых братьев. «Школа эта имела отчётливо выраженную светскую программу, но действительно ли университетскую, сказать трудно: скорее всего, она ограничивалась предметами общеобразовательного цикла – философией, арифметикой, геометрией, музыкой. Латинская грамматика и латинское красноречие уже не входило в программу <…> Не нашло себе места в системе обучения и право» (Каждан А.П., стр.63).

* О том, что это учебное заведение имело привилегированный и, возможно, сословный характер, можно судить хотя бы по тому, что эту же школу через некоторое время закончит и будущий правитель Болгарии юный князь Симеон, который, по словам некоторых исследователей, не оправдал надежд Византии, став одним из проводников идей независимости Болгарии от южного навязчивого соседа (За Кирил и Мефодий стр.234). Можно вполне определенно говорить, что призвание Кирилла в эту школу носило политический характер не было благотворительным снисхождением к юному, но бедному дарованию, преследуя недвусмысленные цели дальнейшего использования Константина в делах общения с другими славянскими государствами, испытывавшими уже в то время некоторую культурную зависимость от державы ромеев. Повествуя о событиях того времени, ряд историков единогласно констатировал: «В военном и политическом отношении Болгария была независимой, но духовная жизнь и культура зависели от Византии. Официальным и дворцовым языком в Болгарии стал греческий» (Там же стр. 211).

31 Христианство, т. I стр. 751.

32 Ангелика Хофер и Михаил Маргаритов, обосновывая свои суждения по этому вопросу, ссылаются на Божидара Димитрова, а также на ряд источников из истории Моравии и Чехии, в которых Кирилл и Мефодий упоминаются под их славянскими именами Цырхо и Страхота (За Кирил и Мефодий, стр. 184-186). Но тогда возникает вопрос: почему братья действуют в Моравии под славянскими, а не под византийскими именами? Это тем более странно и достойно удивления потому, что Мефодий прибыл в эти земли, уже будучи иноком. А значит, ему не было нужды открывать свое прежнее имя, а тем более использовать его в своей деятельности.

33 «Обычно считают, что Фотий, Константинопольский патриарх, также был одно время профессором Магнавры, но прямых данных о его учительской деятельности нет» (Каждан А.П., стр.62-63).

34 За Кирил и Мефодий, стр. 249.

* Энциклопедия «Христианство» говорит, что «Каган хазарский принял их дружелюбно и хотя сам не крестился, но позволил креститься всякому, кто захочет, и объявил смертную казнь тем из находившихся в стране греков, которые стали бы обращаться в мусульманство или иудейство… Крестив 200 человек хазар и взяв с собою пленных греков, отпущенных на свободу, Константин и Мефодий возвратились в Константинополь» (Христианство т.II стр.751). Навряд ли самодовольную Византию интересовало обращение ко Христу двух сотен безвестных хазар, брошенных без должного попечения среди единоплеменников, в государстве которых уже существовала определённая религиозная политика и ясные приоритеты в ней. Скорее, было бы справедливым предположить, что незаурядные личные качества Константина и благородство его происхождения, на которое указывал византийский посланник в своих и диспуте во дворце правителя, произвели неизгладимые впечатления на кагана, отдавшего такое необычное повеление в отношении прозелитов ислама из числа греков.

35 «Кроме греческого, славянского и латинского языков у Константина предполагают – если оспаривают, то лишь частично – знание древнееврейского, других семитских, хазарского и готского» (Ист. лингвистических учений. Средневековая Европа, стр. 122).

36 Митр. Макарий (Булгаков) Т . I, стр. 167.

37 Там же, стр.167.

38 Существует мнение, что «хазары были в дружественных отношениях с Византией. В VII-VIII веках хазарские каганы собирали дань со многих подчинённых славянских племён. Официально миссия посылалась к хазарскому правительству, а фактически - с конкретными положительными миссионерскими задачами – к славянской части Хазарии, которая была не только автономной, но и почти уже независимой… Итак, интересы политики и миссии совпадали. Нужно было при помощи Хазарии обеспечить Византию от неожиданных набегов буйных хазарских вассалов. А церковная сторона посольства имела в виду как раз этих вассалов» (Протоиерей Серафим Железнякович, стр. 79).

39 Христианство, т. I стр. 752.

40 Христианство, т. I стр. 751.

41 Протоиерей Серафим Железнякович, стр. 79-80.

42 Там же, стр. 79.

43 За Кирил и Мефодий, стр. 247.

44 Ю.Ф.Самарин, стр.523.

Список использованных источников и литературы

1 Абрамов А.И. «Шестоднев» Иоанна экзарха Болгароского – «Гексамерон» славянской философской культуры // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Нука, 2000.- с. 366-375

2 Августин А. Исповедь.- М.: Канон, 2000.- 463 с.

3 Алипий (Гаманович), иером. Грамматика церковно-славянского языка.- М.: Паломник, 1991.- 271 с.

4 Баранкова Г.С. Античная философия, мифология, научные знания в древнечлавянких переводных памятниках и выработка научной терминологии.// Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Нука, 2000.- с. 22-48

5 Библия.- М: Московская Патриархия, 1992.- 1372 с.

6 Бычков В.В. Смысл искусства в Византийской культуре.- М: Знание, 1991.- 64 с.

7 Вениамин (Федченков), митр. О вере, неверии и сомнении.- Льялово: Церковь Рождества Пресвятой Богородицы, 2002.- 351 с.

8 Воскобойников О.С. Рецензия Паравичини-Бальяни А. Повседневная жизнь при папском дворе в XIII в. Рим; Бари, 1996 // Средние века. Вып.61.- М.: Наука, 2000.- с. 381-384

9 В тот же день память преподобного отца нашего Мефодия, епископа Моравского // Макарий (Булгаков) митр. История Ресской Церкви.- М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994.-Кн. 1.- с.337

10 Гегель Г.В.Ф. Философия религии.- М.: Мысль, 1977.- Т 2.- 673 с.

11 Дронов Михаил (прот.) Наука и истоки «нашей веры» // Альфа и Омега.- 1999 - №3(21).- с. 299-323

12 Железнякович С. (прот.) Миссионерская деятельность святых Кирилла и Мефодия на землях Польши // Тысячелетие крещения Руси. Международная церковно-историческая конференция.- М: Московская Патриархия, 1988.- Т 1.- с.79-82

13 Зеньковский В.Н. История русской философии.- Харьков: Фолио; М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.- 896 с.

14 История лингвистических учений. Позднее средневековье

15 История лингвистических учений. Средневековая Европа.- Л.: Наука, 1985.- 288 с.

16 Истрин В. Хронографы в русской литературе // Византийская цивилизация в освещении российских учёных.- М: Ладомир, 1999.- с.132-153

17 Каждан А.П. Книга и писатель в Византии.- М.: Наука, 1973.- 150 с.

18 Карташёв А. Церковь и национальность // Путь.- 1934 – №44.- с.3-14

19 Колесов В.В. Роль традиционного восприятия слова и символики в сознании литературного языка переводов // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Наука, 2000.- с.7-21

20 Краткая история Болгарии с древнейших времён до наших дней.- М.: Наука, 1987.- 568 с.

21 Лебедев А.П. История разделения церквей в IX, X и XI веках.- СПб.: Алетейя, 2001.- 320 с.

22 Левшун Л.В. История восточно-славянского книжного слова. XI-XVII вв..- Минск: Экономпресс, 2001.- 352 с.

23 Литаврин Г.Г. Византийская система власти и болгарская государственность // Византия и славяне.- С.Пб.: «Алетейя», 1999.- с.218-228

24 Литаврин Г.Г. Культурный переворот в Болгарии и древняя Русь // Византия и славяне.- С.Пб.: «Алетейя», 1999.- с.397-410

25 Лосев А.Ф. Самое само.- М.: Эксмо-Пресс, 1999.- 1022 с.

26 Макарий (Булгаков) митр. История Ресской Церкви.- М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994.-Кн. 1.- 408 с.

27 Макарий (Булгаков) митр. История Ресской Церкви.- М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994.-Кн. 7.- 671 с.

28 Максим Исповедник, преп. Вопросоответы к Фалассию. Вопрос LX. // Альфа и Омега.- 2000 – №1(23).- с.40-50

29 Маргаритов М., Ангелика Хофер Едле фон Сулмтал. ЗаКирил и Мефодий.- София: На Отечествения фронт, 1989.- 335 с.

30 Медведев И.П. Некоторые правовые аспекты византийской государственности // Политические структуры эпохи феодализма в Западной Европе (VI – XVII в.в.).- Ленинград: Наука, 1990.- с. 7-45

31 Мечковская Н.Б. Язык и религия: пособие для студентов гуманитарных вузов.- М.: Агенство «Фаир», 1998.- 352 с.

32 Мильков В.В. Примирение духа и плоти // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Наука. 2000.- с. 205-226

33 Мильков В.В. Религиозно-Философское значение «Палеи Толковой» // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Наука. 2000.- с. 108-113

34 Михайлов П. Святоотеческие источники просвещения Древней Руси // Альфа и омега.- 2002 - №3(33) .- с.313-323

35 Николаев Г.А. Pax Slavia Orthodoxa и русский язык // Православный собеседник.- 2002 - №1(2).- с.98-106

36 О писменех чрноризца Храбра // Макарий (Булгаков) митр. История Русской Церкви.- М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994.-Кн. 1.- с.338-340

37 Осипова О.С. Двоеверная традиция как проявление архетипа // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Наука, 2000.- с.49-54

38 Петрухин В. Владимир Святой и Соломон Премудрый. Грехи и добродетели в древнерусской традиции // Концепт греха в славянской и еврейской культурной традиции.- М: Пробел, 2000.- с. 72-86

39 Прозоровский Д. Происхождение славянского перевода священных книг.- С.Пб, 1869.- 18 с.

40 Сабев Тодор Болгарский вклад в церковно-культурный расцвет Киевской Руси // Тысячелетие крещения Руси. Международная церковно-историческая конференция.- М: Московская Патриархия, 1988.- Т 1.- с.70-78

41 Самарин Ю.Ф. Избранные произведения.- М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996.- 608 с.

42 Соколова И.Л. Дохристианские и двоеверные воззрения русских // Философские и богословские идеи в памятниках древнерусской мысли.- М.: Наука. 2000.- с. 71-79

43 Судьбы Кирилло-Мефодиевской традиции после Кирилла и Мефодия.- С.П-б.: Алетейя, 2000.- 314 с.

44 Сусов П.И. История языкознания: Учебное пособие для студентов старших курсов и аспирантов.- Тверь: Тверской гос. Ун-т, 1999.- 130 с.

45 Тальберг Н. История Христианской церкви.- М.: Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, 2000.- 518 с.

46 Успение святого Кирилла // Макарий (Булгаков) митр. История Русской Церкви.- М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994.-Кн. 1.- с.334-336

47 Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI-XVII вв.).- Будапешт: Tankonyvkiado, 1988.- 451 с.

48 Фабини Тибор Первая встреча кочевников-мадьяр с христианством // Тысячелетие крещения Руси. Международная церковно-историческая конференция.- М: Московская Патриархия, 1988.- Т 1.- с.86-88

49 Христианство

50 Шахматов А. Древнеболгарская энциклопедия X века // Византийская цивилизация в освещении российских учёных.- М: Ладомир, 1999.- с.514-548

51 Шесть сотниц Пюхтицкого духовника о.Петра (Серёгина).- Калуга: Синтагма, 2000.- 352 с.

52 Язык мой – враг мой. (О грехе словом).- М.: Отчий дом, 1998.- 88 с.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •