Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Издательский отдел / Православный собеседник / Православный собеседник № 1(6) - 2004 /

Место русского митрополита в системе церковно-государственных отношений домонгольской Руси
(постановка вопроса)

Иеромонах Петр (ГАЙДЕНКО)

История русской церкви в древнейший период существования государства у восточных славян (862-1240) уже многократно подвергалась изучению и осмыслению большинством существующих в современной науке точек зрения. Известным советским историком Б.А. Рыбаковым1 отмечалось, что в наследство отечественной науке достался широкий спектр документов, представленных летописными хрониками, княжескими уставами церкви, а также иными литературными произведениями различных жанров. Однако вместе с этим необходимо признать, что численно этот корпус письменных источников, отражающих происходившее на заре российской государственности, крайне ограничен и остается прежним вот уже на протяжении нескольких веков. Если же, например, говорить о межгосударственных соглашениях, имеющих отношение к рассматриваемому нами периоду, то подлинные дипломатические акты Древней Руси до наших дней просто не дошли2. Скудость письменных документов нередко становилась предметом сетования и сожаления многих поколений исследователей. С.В. Юшков, Б.Д. Греков, И.Я. Фроянов3, И.Н. Данилевский4 – вот неполный список наиболее известных советских историков XX века, посвятивших себя изучению древнейшего периода в жизни нашего государства и не единожды отмечавших малое число дошедших до нас письменных свидетельств, относящихся к рассматриваемому нами историческому этапу. Наиболее полный список древнерусских источников X-XIII вв., составленный Я.Н. Щаповым5, вместился в очень небольшой монографии, отразив собой реальность, с которой неминуемо сталкивается любой ученый.

Следствием сложившегося положения дел уже давно стала вполне обычной практика реконструкции прошлого путем построения каких-либо, часто противоречивых, гипотез. Нередко это единственно возможный способ воссоздания событий того времени. Однако этим «бедствия», посещающие историка, занимающегося домонгольской Русью, не ограничиваются. Необходимо заметить, что и в литературе понимание тех или иных событий различными авторами исследований порой разнится до диаметрально противоположных мнений, что приводит к различным спекуляциям в науке. Поэтому вопросы, связанные с их природой, тоже в силу необходимости становились предметом особого внимания. Так, например, известный советский ученый Б.Д. Греков писал в одной из своих монографий: «Люди очень часто видят не то, что есть, а то, что желалось бы видеть»6. Так что самое простое объяснение возникающих недоразумений кроется в том, какие задачи стояли перед тем или иным историком и какой методологией он руководствовался для достижения целей своего исследования7.

Все сказанное выше – лишь малая часть затруднений, подстерегающих любого ученого на его пути. Кроме этого, необходимо выделить два основных направления исторической науки по избранной нами проблеме: церковное и гражданское. Последнее замечание особо важно для осознания глубины трудностей в понимании рассматриваемой нами эпохи.

Церковная история представлена в основном работами преподавателей духовных учебных заведений. Как наиболее ценные и объективные, на наш взгляд, выделяются труды XIX в., академика Е.Е. Голубинского и митрополита Макария (Булгакова). Работы названных ученых были оценены еще при их жизни и во многом не утратили своего значения и по сей день, оставаясь крупнейшими фундаментальными церковными исследованиями в данной области. К ним значительно близки исследования и работы проф. П.В. Знаменского, Т.В. Барсова и А.П. Доброклонского, хотя они уступают Голубинскому и Макарию (Булгакову) как в использованном материале, так и в смелости и объективности научного поиска истины. Да и к тому же при этом нередко исследовательская принципиальность значительной части церковных ученых подменяется религиозной эмоциональностью. Стремясь, например, показать значение духовенства в жизни Киевской Руси, проф. Доброклонский писал: «Оно является на вечах и участвует в избрании князя; оно торжественно встречает призванного князя, благословляет его на княжение и сажает на княжеском столе»8. Подобная мысль прослеживается и у проф. Знаменского9. Однако необходимо заметить, что вече в Киевском государстве (исключая Новгород, в котором, впрочем, первое вече зафиксировано только в 1016 г.) с конца X по середину XII в. в политической жизни решительного значения не имело, ибо его, судя по вполне убедительной позиции Юшкова, «нельзя признать постоянным органом государственной власти, с ясно очерченной компетенцией»10. Следовательно, и участие в подобных органах духовенства едва ли говорит о высокой роли церкви. Между тем в этот период митрополит лишь единожды упоминается во втором вече 1147 года, однако и это происходит в период политического кризиса. В описании же Киевского вече 1146 года и проходившего там же первого вече 1147 года ни о какой значительной роли духовенства нет и слова. В летописях (составленных, кстати, в церковно-монастырских кругах) нет упоминаний и о том, чтобы само священство и монашество стремилось на них. Скорее, духовенство в эти века избегало участия в этом «органе власти». Если же собрать саму хронологию упоминаемых в летописях вечевых сходок этого периода, то большинство из них связано никак не с вопросами избрания или призвания князей, а скорее, наоборот: защита городов от неприятеля, недовольство князем, поиск князьями помощи у населения в критические периоды своего правления являются главными вопросами вечевого обсуждения. Между тем, ак. Б.Д. Греков11, соглашаясь с мнением В.И. Сергеева, вообще отрицает реальность вечевых собраний в период Древнерусского государства (X – середина XI в.). Сами вечевые сходки X – середины XII в. единичны. Да и еще более редкое упоминание церковных чинов на них не говорит, что это появление духовенства там было правилом. Наверняка ошибочным можно считать отождествление церковной жизни Новгорода XIII-XIV вв. с церковной жизнью Киевского государства X-XII вв.. Конечно, Юшков и Греков писали в иное время, чем проф. Доброклонский, и принадлежат к ветви гражданских историков, однако это вызывает еще больший интерес к их исследованиям.

Примером типичного популярного церковного издания может служить сочинение (учебник)12 Н. Тальберга (1959 г.), отличающееся от указанных выше авторов главным образом, упрощенным освещением событий, лишающих читателя способности рассуждать над изложенным в книге материалом.

На наш взгляд, существенной слабостью представленных выше авторов является недостаточное раскрытие эволюции церковно-государственных отношений в изучаемый нами период. Церковь в основном рассматривается с точки зрения ее количественного роста и менее всего – ее качественных изменений. Кроме этого необходимо признать, что большинство этих работ, написанных в конце XIX – нач. XX вв., значительно уступает современным методологическим нормам научного исследования. К сожалению, дальнейшее развитие церковной исторической науки было остановлено событиями Октябрьской революции 1917 года и осталось представленным для потомков, в основном, трудами, относящимися к середине и второй половине XIX в.. К тому же подавляющее большинство как ранних, так и современных13 церковных научных исследований по сути своей призвано не найти, изложить и обосновать некую историческую истину, а выполнить иную функцию: стать дополнительным подтверждением некоей религиозно-политической доктрины14. Однако последняя задача не имеет научной значимости. Подобное отношение к исследованию истории нередко становится порочным источником конфессиональной тенденциозности, которую проф. М.Э. Поснов называл «ложным патриотизмом»15. Такое положение дел, как правило, заставляет любознательного и искушенного читателя проявлять дополнительную осторожность при ознакомлении с религиозными трудами и даже нередко относиться с недоверием к церковным исследованиям как таковым. В этом отношении из новейших публикаций показательна своим научным подходом работа Д. Поспеловского16. Единственный итог сказанному выше таков: перед церковной наукой стоит труднейшая задача скорейшего совершенствования методов своего научного поиска.

Второе направление в историографии по данной теме представлено трудами в области гражданской науки. Из наиболее ярких исследований русской и советской исторической школы было бы правильным назвать прежде всего работы А.А. Шахматова, М.Д. Приселкова, В.М. Истрина, Д.И. Иловайского, А.Е. Преснякова, Б.Д. Грекова. Уже хрестоматийными стали книги Я.Н. Щапова, И.Я. Фроянова, И.Н. Данилевского, В.В. Похлебкина, В.А. Мошина. Список авторов можно продолжать и далее, однако даже это условное перечисление только самых известных имен дает вполне ясное представление о степени интереса исследователей к затрагиваемым нами историческим вопросам. Между тем необходимо признать, что у большинства перечисленных авторов не учитываются особенности внутрирелигиозной жизни церкви, знание которых, безусловно, необходимо для достижения максимальной объективности, какая только возможна для исторического исследования. Все же мотивы религиозные, экономические и политические (государственные) отличны между собой. И не всегда последние из них доминируют. Безусловно, возможно и допустимо их переплетение, но никак не смешение. Так, например, давая характеристику экономическому положению монастырей домонгольской Руси, И.Я. Фроянов склонен считать, что описания скудости жизни братии обителей порой преувеличены17. В этом он почти дословно цитировал Б.Д. Грекова18. Однако при этом совсем не учитывается то, что монастырскими запасами распоряжается не братия, а игумен или келарь. К тому же материальная скудость жизни братии могла быть особенностью духовного быта обители. Да собственно и в монастырях существует своя иерархия, потому что устав допускает подобного рода неравенство при участии в распределении и использовании монастырских доходов. Необходимо одновременно заметить, что и монастыри существуют не для того, чтобы в них стяжать богатства и вкусно есть. Во всяком случае, это не главная цель жизни какой бы то ни было обители. И самое существенное: было бы неверным судить о реальной жизни рядового духовенства по сборам в пользу архиерейских кафедр или игуменскому достатку, как недопустимо отождествлять монастырскую братию и ее игумена или жизнь рядовых христиан и служителей с бытом высшей церковной иерархии. Кроме этого, на наш взгляд, рассмотрение эволюции церковных владений, иммунитетов и прав совершенно оторвано от той идеологической и духовно-религиозной миссии, какую выполняла церковь в Киевском государстве для княжеской власти, господствующих кругов в обществе и широких народных масс. Это настолько же ошибочно, как было бы неверным рассматривать историю России XX в. вне ее связи с историй коммунистической партии.

Все же церковь была не только развитым феодальным государственным институтом, заинтересованным в расширении своего экономического и политического влияния, но и институтом идеологическим, в котором не все и не всегда преследовали корыстные цели материального достатка.

Таким образом, можно утверждать, что решение задач научного поиска по указанной нами теме находится в плоскости соприкосновения и синтеза светской и церковной науки.

Исходя из изложенного выше, можно поставить ряд исследовательских задач, решение которых оказало бы важную помощь для понимания сложных отношений, существовавших между церковью и государством.

Мы обратимся к киевскому периоду, то есть к событиям, происходившим на территории нашего отечества с конца X до середины XII вв. Ибо последующее «время уделов нельзя назвать киевским хотя бы по той причине, что Киева как политического центра уже тогда не было»19.

Прежде всего, учитывая опыт исследований в этой области, необходимо сразу оговорить то, что отношение к митрополиту со стороны правителей Киевского государства не было однозначным и постоянным в своих оценках. В разные годы оно отличалось не только по причине особенностей характеров конкретных иерархов и великих князей и не только в силу изменчивости политической ситуации и настроения народных масс. Нам необходимо говорить прежде всего об эволюции церковно-государственных отношений, нашедшей свое выражение и в политической, и в финансово-экономической, и в территориально-административной, и в правовой, и в идеологической плоскостях. Очень важно понять, что рост церковного землевладения и имущества, развитие церковных иммунитетов и прав могли быть не только следствием возрастания роли церкви в государстве. Это был бы слишком упрощенный подход к означенной нами проблеме. На наш взгляд, государство в лице княжеской власти во многом было заинтересовано в этом прогрессе, понимало и осознавало необходимость подобного возрастания и всячески этому содействовало. Основания для этого предположения можно видеть, например, в том, что стремительный имущественный рост церкви периода Киевской Руси не пропорционален довольно скромным результатам миссионерства. По-видимому, укрепление экономических и политических позиций церкви было национальной задачей и инициатива здесь во многом принадлежала не одной церкви в лице ее иерархов, но прежде всего государственной администрации, члены которой также были христианами. Греков, соглашаясь с мнением Голубинского, считал, что с самого начала, с крещения Руси, Владимир Святославич желал поставить духовенство наравне с русской знатью. Этого он достигал путем дарения церкви земель20. Видимо, в этом была необходимость, и можно предположить, что политическая элита Руси некоторое время неоднозначно относилась к новоприбывшему духовенству. Во всяком случае, отказываясь прибыть на съезд князей в 1096 году, Олег Святославич так отвечал на приглашение: «несть мене лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом». То есть в его глазах высшие церковные чины по своему положению в современном ему обществе были не выше смерда21. Именно с этих «эволюционных» позиций, предполагающих различные этапы исторического развития идеи церковно-государственных отношений, нам предстоит рассмотреть общественную и политическую жизнь русского митрополита. Поэтому определение хронологических рамок периодов эволюции и их характерных особенностей для нас является первоначальной проблемой исследования.

Ключевой фигурой в системе управления древнерусской церковью являлась должность митрополита Киевского. Ее характерной чертой стало то, что «с самого начала своего существования <она – авт.> была прочно включена в государственную организацию»22. По мнению А.И. Фурсова, «в домонгольской Руси власть была сосредоточена между «углами» «четырехугольника»: князь – вече – боярство – церковь, <и при этом – авт.> конструкция была цельной»23, но по своим частям на различных этапах истории неравнозначной. Выяснение соотношения сил и сопутствующих этому причин применительно к церкви безусловно оказалось бы одной из важнейших частей нашего исследования. В связи с этим надо заметить, что высокое и почетное положение русского первоиерарха обеспечивалось несколькими причинами. Во-первых, – статусом самого города. Правда, ношение в своем титуле имени «киевский» было в этот период следствием особой ревности не столько представителей церковного клира24, сколько древнерусских князей25. Во-вторых, – близостью к всесильному великому князю. В-третьих, – своим греческим, то есть византийским, происхождением (хотя и здесь были исключения), которое в глазах необразованных киевлян становилось символом просвещенности и ума26, а в делах политических обеспечивало нейтралитет церкви в княжеских усобицах27 (пока что именно нейтралитет, а не «надгосударственность», что будет много позже). Последнее обстоятельство имело особое значение в условиях молодого государства, которому к моменту крещения кн. Владимира не было и 150 лет28. А.Е. Пресняков, более того, выражая мнение большинства ученых по данному вопросу, писал, что «завершителем образования Киевского государства историки обычно называют Владимира Святославича»29. То есть как государство Киевская Русь сложилась только к концу X в. И этот фактор в рассматриваемой проблеме о соотношении политических сил на Руси, на наш взгляд, являлся определяющим. К тому же возможно, что помимо изложенного, сознание правящей верхушки30 рисовало митрополита как олицетворение их полноправного участия в полноте церковной и культурной жизни Европы31. Это, несомненно, накладывало свой отпечаток на складывавшиеся между княжеской знатью и церковной иерархией отношения, привнося в них свои особенности. Последнее обстоятельство также требует самого пристального внимания.

Теперь же, продолжая затронутую выше тему, необходимо более конкретно выяснить, как воспринимался сознанием восточных славян образ киевского митрополита? Особенно важен этот вопрос в свете отношений архипастыря с представителями правящей элиты Киевского государства в лице бояр, дружины и купечества. Так, например, историография почти ничего не говорит о взаимоотношениях митрополита и бояр, которые, по мнению Б.Д. Грекова, были «не княжеские дружинники, жившие за счет князя в его гриднице <…> это богатейшие люди страны и, как есть основание утверждать, выросшие из земли и не терявшие с нею связь»32.

Кроме этого, исходя из схемы государственного устройства Руси, предложенной исследователем Фурсовым, возникает потребность рассмотреть вопрос, поднятый И.Н. Данилевским об участии церковной иерархии и митрополита в вечевых собраниях33. Возникающие при этом затруднения порой неразрешимы в силу наличия ограниченного числа сохранившихся документов, способных пролить свет на предмет исследования. Однако одно только соприкосновение с этой проблемой позволит глубже почувствовать и понять неоднозначность и противоречивость эпохи Киевской Руси. Некоторые наши соображения по этому поводу мы высказали ранее.

Отношения митрополита и русского правителя изучены несравнимо лучше, чем связи митрополита с боярством, однако и они требуют нового рассмотрения. Как правило, дореволюционная гражданская и церковная история рисовала личность митрополита и круг его обязанностей в основном с точки зрения функций митрополита как православного архипастыря, призванного принести в земли славян свет истинной веры. С точки зрения большинства исследований XIX в., его взаимоотношения с великим князем носили печать отцовской попечительности о душе русского правителя. Митрополит, как правило, представал читателю в образе наперсника и духовного отца русского правителя, мудрого наставника и непременного советчика в деле управления обширным государством. Этот взгляд стал традиционным для церковной истории. Так, например, на рубеже XIX-XX вв. в своем «Руководстве по истории русской церкви», А.П. Доброклонский, описывая положение предстоятеля Русской митрополии в X-XII вв., обращал внимание на то, что «при такой широкой гражданской деятельности высшего духовенства не удивительно, что общество относилось к нему с уважением. Митрополита и епископа обыкновенно называли «отцом» <…>»34. Умилительная картина согласия светской и духовной власти если и омрачалась какими-либо разногласиями, то всякий раз непременно завершалась самым благим исходом для судеб церкви и отечества. Признавая заслуги дореволюционной исторической науки, все же необходимо признать, что в тот период она находилась в не меньшей зависимости от государственной идеологии, чем исследования советского периода. Скорее всего, именно этим можно объяснить то, что возражения церковного историка конца XIX в. П.И. Малицкого, сомневавшегося, например, в том, что греки-митрополиты, не знавшие русского языка «могли быть непосредственными советниками русских князей»35 не были услышаны. Однако уже труды одного только Грекова, не говоря уже о Приселкове и Юшкове, заставляют переоценить происходившее на Руси в X-XII вв.. Ибо возникает множество вопросов, связанных с теми противоречиями, какими изобилуют летописи и исследовательская литература. Почему митрополиты почти 49 лет, называясь киевскими, все же по воле великого князя Владимира, а затем и Ярослава жили вне стен столицы, а в Переяславле? Почему крупнейший десятинный храм, украшенный 25 куполами36 и имевший площадь 1542,5 кв. м.37, оставался продолжительное время недоступным митрополиту и жил своей жизнью? Подобных недоразумений в истории множество. Это означает одно: отношения митрополита и Киевского князя не были однозначны и выяснение причин этого представляет безусловный для исторической науки интерес.

Однако факт существования серьезных разногласий между митрополичьей кафедрой и великокняжеским столом не говорит вовсе о том, что русские правители не понимали ценности христианства. В полном смысле событие крещения Владимира и киевлян, повлекшее за собой и дальнейшее устроение христианской церкви в пределах нашего отечества, было актом политического значения38, а не только следствием личной религиозности Владимира Святославича. Русь «до крещения как бы «еще-не-страна», <теперь же – авт.> Русь становится «страною» и одновременно членом христианского (византийского) сообщества государств»39. Тем более что в первые десятилетия «христианство способствовало укреплению великокняжеской власти, упрочению связи между всеми частями государства, его внутренней стабильности и, следовательно, военной и политической мощи»40. Выбрав христианство, государство наконец-то обрело единую идеологическую доктрину, создание которой в начале княжения Владимира на почве язычества не удалось. Однако возникает новый вопрос: чье признание было так необходимо Киевскому государству? Какие геополитические интересы стояли за этими нуждами? Обычно церковная история была склонна считать, что интересы эти были обращены в сторону Византии. Впрочем, и здесь необходимы особые пояснения. Анализируя брачные династические союзы на Руси в XI в., из которых «27 браков с католическим Западом, 3 – с Византией и 3 – с половцами»41, В.А. Мошин сделал вывод, что в это время «Русь в своей политической жизни была значительно сильнее связана с Западной Европой, чем с Византией и балканскими славянами»42. Более того, этот ученый связывает активную антилатинскую полемику на Руси (при том, что объективных условий для ее возникновения в Киевском государстве в X-XI вв. почти не было) исключительно с недовольством греческих иерархов сближением русских княжеских родов с политической элитой Запада. К тому же и ход событий, связанных с вторжением Святослава в земли Болгарии, говорит о том, что нельзя идеализировать, преувеличивать и переоценивать характер политико-экономических связей, существовавших между славянами в IX-X вв. Дальнейшее логическое развитие суждений из изложенных выше фактов способно привести к мысли о том, что ориентация Руси в сторону восточной государственной традиции принадлежит именно церкви, сыгравшей в принятии этого политического шага самую решительную роль.

Этот ход мысли побуждает заново пересмотреть затруднительные стороны жизни русских первоиерархов, связанные с их политическим статусом в системе государственного управления Русью. Ибо, скорее всего, в домонгольский период киевский митрополит вполне официально исполнял некие дипломатические функции, как представитель интересов Византии на Руси. В.В. Похлебкин относит события, связанные с принятием христианства, к событиям дипломатической жизни великокняжеского двора43. Это еще раз дает основание полагать, что греческие митрополиты, помимо обязанностей духовных, несли в не меньшей мере функции консульского характера. Следовательно, они и не могли претендовать на искреннее расположение государственной власти к себе. Этот ход мысли можно найти и у Грекова: «…митрополит, присланный из Византии в Киев, становился во главе Русской Церкви, оставаясь прежде всего и больше всего представителем власти константинопольского патриарха и тем самым византийского императора. Такое положение киевского митрополита, конечно, не могло не вызвать в русских князьях и в русском обществе конфликтов по очень принципиальным вопросам. Поэтому совершенно понятна попытка Ярослава покончить с этим двусмысленным положением»44. Следовательно, ни о каких доверительных отношениях между греческими митрополитами и великими князьями этого периода не могло быть и речи.

Поэтому следующим вопросом при изучении личности митрополитов станет проблема: чьими они являлись подданными при исполнении своих обязанностей, находясь в Киевской Руси? Решение этой задачи позволило бы расставить многие акценты в проблеме церковно-политической жизни молодого русского государства.

Уже сама постановка вопроса во многом объясняет непонимание митрополитами реальных нужд Руси. К избранному ходу мысли нас наталкивает даже образ жизни византийских иерархов на киевской кафедре. Интересен сам стиль руководства предстоятелей митрополиий, в котором много пассивности и помпезной отрешенности от реальной жизни паствы. В поступках киевских первосвятителей, описанных скудными словами летописей, много показательного. Во всем угадываются некие привнесенные извне на новую землю традиции и устоявшиеся привычки. Порой они не согласуются с бытом местного населения и его нравами, по словам Н.М.Карамзина, «представлявшими нам смесь варварства с добродушием, свойственную векам невежества»45, а иной раз и наоборот – учитывают их, но с удивительной осторожностью и известным благоразумием, выдающими опытность киевских иерархов в хитросплетениях придворной жизни. Так, например, даже грек Никифор I, отмеченный церковью за свою дерзновенность обличителя и совершенно не знавший русского языка, по справедливому замечанию того же А.П. Доброклонского, имел смелость только делать намеки на недостатки князей в своих поучениях к ним46. Подобная разумная отвага немало говорит о некогда приобретенной им прежде опытности в деликатных делах такого рода. Во всяком случае, мнения учебников по церковной истории разнятся с реальными повествованиями исторических документов. Об этом отчасти было сказано выше. «Их вклад <вклад митрополитов – авт.> в углубление христианизации вне стен епархиальных центров значительно скромнее, чем вклад местного духовенства»47. Греческие иерархи почти не выезжают за пределы города. Поэтому так необычно своей смелостью и дерзостью поведение епископа-грека Нифонта Новгородского во время его отказа признать хиротонию Климента Смолятича и подчиниться ему. Дело здесь, по-видимому, не только в пастырской ревности, которой симпатизировал летописец, но и в защите греческих интересов в митрополии, сопряженной с возможным осознанием своей безнаказанности. Это еще раз побуждает нас к постановке вопросов о подданстве греческой иерархии и, о чем было сказано выше, возможности несения ею дипломатических обязанностей. В основном же греческие первосвятители безынициативны. Поэтому случай с Нифонтом так необычен. Дело здесь не ограничилось указаниями на неканоничность совершенной хиротонии, но, более того, оно разрешилось откровенным неповиновением и расколом.

Большой интерес могут вызвать исследования существования возможности самостоятельных политических шагов митрополита не только внутри страны, но и в межгосударственных отношениях. К постановке этой задачи нас толкают события вокруг личности Климента Смолятича. В них обнажилась проблема не просто неучастия князя в выборе и поставлении кандидата на Киевский митрополичий стол, а в отсутствии у русских правителей прав на эти шаги. При разрешении противоречий, возникших вокруг имени этого русского иерарха, немаловажная роль может быть отведена переписке русских иерархов, а именно ее характеру, степени свободы и подконтрольности как со стороны Константинополя, так и со стороны русских князей. Ведь в итоге правитель Руси последним узнает о принимаемых в Константинополе решениях. При этом греческий патриарх был извещен о смерти русского иерарха раньше, чем ему об этом сообщил великий князь. Это означает, что частная переписка митрополита была хорошо налажена. Естественно задаться вопросами: неужели киевская иерархия была так политически независима от правительства Руси? Почему князь допускал это?

Поиск ответов смог бы обогатить почву дальнейших исследований в области межгосударственных отношений Киевской Руси, Византии и Западной Европы. Вполне определенно можно сказать, что роль русской церкви в лице ее митрополита и Константинопольского патриарха в данной области исследована недостаточно.

В связи с этим необходимо выяснить и личные отношения великого князя и киевского митрополита не только как политических деятелей, но и личностей, обладавших необычайными правами в деле церковного устройства страны. Это важно тем более, что, согласно традиционной точке зрения, священная иерархия в Киевской Руси, получившая свое начало со времен патриарха Николая Хрисоверга48, на протяжении долгого времени несла на себе печать какой-то неустроенности. Однако, как убеждает нас Н. Тальберг, правда, ничем не обосновывая свое высказывание, «им <патриархом – авт.> оказывалось содействие святому князю Владимиру в крещении Руси»49. Нам необходимо обратиться к ранней истории христианства на Руси и еще раз пройтись по ее основным вехам в этом вопросе. Начальный период, связанный с событиями так называемого «Фотиева крещения» (862-865 гг.), не дает никаких ясных представлений о том, была ли церковная структура в Киеве или нет. Описание деятельности епископа, присланного к славянам, якобы по просьбе Аскольда и Дира, даже под пером Фотия, считавшегося ученым50, приобретает, скорее, некий легендарный, житийный или нравственно-назидательный характер, но никак не научно-исторический. Так что, анализируя текст окружного послания Фотия (866), Греков обращал внимание на то, что «не совсем ясно, кого именно территориально разумел Фотий под этими русами, так как он в «Послании» не упомянул ни одного географического названия»51. Не указано ни точное место, ни точное время крещения славян. Так что, по словам проф. Санкт-Петербургской Духовной Академии Т. Барсова, рассматривавшего свидетельства Фотия, «нельзя даже с решительностью заключить о том, остался ли в среде русских крестивший их епископ, или он, исполнив ближайшую миссию, возвратился в свое отечество»52. Тем не менее иеродиакон Никон Лысенко предполагал возможность сохранения к моменту крещения Владимира некоего архиерея из русской иерархии, учрежденной патриахом Фотием53. Едва ли можно согласиться с подобной гипотезой. О несостоятельности таких мнений писал еще в XIX в. все тот же проф. Т. Барсов. Этот видный русский ученый видел в обсуждении Владимиром и боярами вопроса о месте их крещения54 иную проблему. «Киев не представил всех необходимых условий для принятия князем христианской веры <…> русские не имели у себя под руками и в готовности всех необходимых для этого средств»55. Учитывая, что для совершения этого обряда необходимо наличие священника, мира, воды и елея, напрашивается вывод, что не было главного – священства. Таким образом, если и имел место факт крещения славянской правящей верхушки до X в., то несомненно, что к моменту крещения Русь полностью утратила свою иерархию (если такая существовала) или же ее полноценный строй, представленный во времена Ольги одними только священниками, но ни в коем случае не епископами, о существовании которых в этот период вообще нет никаких упоминаний в исторических документах. Ярким свидетельством этого могут служить похороны великой княгини. «И бе заповедала Ольга не творити тризны над собою. Бе бо имущи прозвутера и тъ похорони блажену Ольгу»56. Ни о каком епископе нет и речи. Возможно ли было бы, чтобы Святослав и киевляне, которые «плакашася по неи», не пригласили по такому случаю архиерея, если бы такой действительно существовал?

Если же говорить о русской иерархии после 988 года, то и здесь много необычного. Ибо едва ли на протяжении 49 лет митрополитов по праву можно было именовать Киевскими. «Кафедру свою первые митрополиты до великого князя Ярослава имели в Переяславле, потом, при Ярославе, когда был устроен киевский Софийский собор, с митрополичьим домом, перешли на жительство в Киев» 57. И как хорошо известно из уже ставших классическими церковных исследований XIX в., в домонгольский период Переяславльский, а за тем и Киевский митрополичий престол занимали главным образом византийцы, поставлявшиеся в Константинополе58. И, судя по их происхождению, в своем большинстве они были греками59. Правда, как считает один из авторитетнейших специалистов по раннему древнерусскому летописанию М.Д. Приселков, со ссылкой на А. Шахматова и Е. Голубинского, все же первым киевским епископом был грек-корсунянин Анастасий, сан которого Феопемпт смог, возможно, сокрыть в принадлежавшем его авторству Древнейшем своде 1039 года60. Однако никаких прямых доказательств этого безусловно интересного мнения ученым предложено не было61. К тому же и у этой версии о личности первого киевского епископа были свои не менее маститые оппоненты62. Что касается вопроса о начале киевской кафедры как центра митрополии, то здесь М.Д. Приселков, как и значительная часть современных ему историков, допускал, что рождением своим она обязана не греческой, а охридской (болгарской) иерархии63. Много позже Герхард Подскальски также симпатизировал этой гипотезе64. В связи с этим всегда актуальным оставался вопрос о последовательности занятия митрополичьего престола иерархами. «Исходным пунктом долгой и жаркой дискуссии о характере, происхождении и времени возникновения древнерусской церковной организации» стала дата закладки митрополичьего собора Святой Софии (1037 г.)65. А.П. Доброклонский, не имея возможности достоверно восстановить череду киевских первосвятителей, насчитывал 25 имен столичных русских святителей этого периода, приведя перечень их в своем «Руководстве по истории Русской Церкви»66. Подобную хронологию старались выстроить многие исследователи, среди них и митр. Макарий (Булгаков)67. Все эти списки, как правило, начинаются с легендарных68 личностей Михаила, бывшего то ли болгарином69, то ли сирийцем70, Леонтия71и Иоанна72. Хотя для церковного сознания имена этих архипастырей весьма ценны73, однако о них нет никаких достоверных и вразумительных сведений, кроме довольно противоречивых упоминаний. Исключением является митрополит Михаил. Даже ясное осознание того, что до конца 30-х годов XI в. очень трудно определиться с ответами на вопросы, связанные с началом74 деятельности, бытом и образом жизни русских первосвятителей, а также с той последовательностью, с которой они сменяли друг друга на кафедре, можно понять напряженность этого исторического периода в жизни древнерусского государства. Это поднимает с новой силой проблему церковно-государственных отношений в этот период. Насколько они были искренними? Было ли у сторон этого диалога взаимопонимание?

Нам важно выяснить и характер церковной деятельности митрополитов. Об этом немного было сказано выше. Однако на некоторые стороны необходимо обратить самое пристальное внимание. Для изучения личности митрополита немаловажно дополнительно рассмотреть структуру церковного управления, особенно с точки зрения соборного начала высшей власти в церкви. Соблюдались ли канонические нормы жизни церкви? И сами сохранившиеся документы, и многочисленные исследования заставляют усомниться в беспроблемности происходившего в Киевской Руси. Прежде всего, обращает на себя внимание почти неподвижный образ жизни митрополита, его постоянное пребывание внутри городских стен. Соборная жизнь носит печать некоторой формальности. Едва ли можно списать отсутствие документов соборов на пожары, войны и свойственную нам издревле небрежность75. Не сохранилось даже достоверной хронологии русских первоиерархов. Являясь в своем большинстве выходцами из Византии, митрополиты не могли не знать о правилах ведения документов подобного рода и были хорошо знакомы с нормами церковного и светского права76. Остается только догадываться о причинах подобного состояния дел. Тем более, что и летописи в своих упоминаниях о соборах, как правило, немногословны. Кому это немногословие было выгодно и чем оно было вызвано? Это еще раз заставляет с доверием отнестись к гипотезам Приселкова, или же ходу его мысли, и учитывать некогда высказанные им опасения относительно сложности личных отношений между высшими руководителями церковной и государственной власти.

Между тем, удаление епископата и церкви от активного инициативного участия в делах государственных на протяжении X – середины XII вв. не мешало князьям, желавшим видеть в центральных городах собственных епископов77, использовать церковь в своих интересах, как в политической, так и в идеологической областях. Может быть, последнее обстоятельство, помимо некоторой зависимости клира от воли русских правителей, могло сулить епископату и определенные выгоды материального и правового характера78. Тем более что, несмотря на молодость Русской митрополии, «обращает на себя внимание очень большой объем юрисдикции церкви на Руси»79. При этом на протяжении всего рассматриваемого нами периода, по мнению С.В. Юшкова, церковная юрисдикция расширялась постоянно80. Для этого достаточно взглянуть на характер уставов, дарованных церкви. Практически все их статьи посвящены вопросам либо финансового характера, либо судебно-правового. Так что создается впечатление, что вопросы духовно-просветительского характера ни для князей, ни для высших иерархов главнейшими не были, ибо ни о правах миссионерской проповеди, ни о просветительстве среди народа в уставах нет ни одной существенной статьи. К тому же из шести дошедших до нас княжеских уставов и уставных грамот лишь две (грамоты Владимира I и Ярослава) в какой-то мере касаются киевской кафедры, хотя в большей степени в своих списках, рассматриваемых иногда как фальсификации81, носят универсальную и общерусскую значимость82. Остальные же имеют отношение исключительно к Новгородской и к Смоленской епископиям83. Это еще раз подводит нас к мысли о возможной заинтересованности местных епископов в усилении власти местных удельных князей, еще не доросших до осознания необходимости политического единства государства.

Кроме этого, анализ итогов исследования княжеских уставов церкви, предпринятый Я.Н. Щаповым, дает основания полагать, что власть митрополита, не всегда находившая понимание у великих князей, совершенно не получала поддержки у местных князей. Неудивительно, что земельными владениями наделялись монастыри. Епископы же получали земли лишь при учреждении кафедр. Таким образом, необычайное значение приобретают следующие вопросы, касающиеся существенных сторон жизни киевской кафедры: как можно охарактеризовать отношения митрополита и удельных князей, отношения митрополита с другими епископами, особенно в случае открытия новых кафедр, и, наконец, отношение епископата, как в лице митрополита, так и епархиальных архиереев, к вопросу о государственном и церковном сепаратизме удельных князей? Актуальной предстает проблема взаимоотношений не только центра митрополии и епархиальных архиереев, но и соотношения сил самого митрополита и подвластных ему епископов. Церковь, призванная Владимиром на Русь, должна была по мысли Владимира Святославича и Ярослава Мудрого, способствовать централизации власти в стране. Однако не все было так просто. Исходя из изложенного выше, необходимо признать, что священная иерархия в этот период не соответствовала той высоте церковного и государственного служения, к которой она была призвана. Так, именно церковь показала пример законного оформления иммунитетных пожалований. С.В. Юшков писал: «Все это дает нам серьезные основания предполагать, что иммунитет в древней Руси окончательно оформился на основе церковного иммунитета, что церковный иммунитетный диплом был положен в основу при выработке формуляра дипломов, которые стали даваться боярству и вообще светским феодалам»84. Впоследствии это повлекло к ограничению власти великого князя и таким образом способствовало развалу Киевской Руси.

Необходимо акцентировать наше внимание и на том обстоятельстве, что личности митрополита и великого князя должны быть рассмотрены с точки зрения вопроса о том, кто из них в данный период имел доминирующее значение для определения места самой церкви в государственной системе Киевской Руси. Особенно это важно для понимания и значения великокняжеской власти для церковного сознания восточных славян.

Как писал Н.А. Полевой, «кроме направления, какое дано было духовной власти греческим ее происхождением, направлением духовным, князья не допускали ее к <активному – авт.> действию на политический быт»85. Так, например, Г. Подскальски, основываясь на исследованиях югославского ученого Г.А. Острогорского86, обратил внимание на то, что до XIII в. на Руси не существовало богослужебного чина интронизации русских князей. Значит, можно предположить, что князья просто не нуждались в подобном освящении своей власти. Необходимо принять во внимание то, что уже к концу VII в. в Византии был выработан и существовал пышный религиозный обряд коронации императора. Местом этой величественной церемонии были уже не ипподром и не стены дворцов, а храм святой Софии87. Более того, к XIII в. византийцы ввели в уже сложившийся церемониал заимствованное на Западе миропомазание, доведя это грандиозное священнодействие до эстетического совершенства, а император стал участником богослужения в чине «депутата», заняв место у престола в алтаре (в современной церкви эта должность не сохранилась)88. Русь не восприняла этот опыт ни у Западной Европы, ни у Византии. В итоге, по мнению В.В. Похлебкина, на Руси титул «великий князь» «приравнивается к западноевропейскому «великий герцог»»89. Может быть, именно это обстоятельство побуждало русских правителей помимо этого титула использовать и титул «каган», приравненный к титулу императора90. Лишь единожды претендент на великокняжеский стол, Ярополк, отвергнутый киевлянами, безуспешно пробовал обосновать свои претензии на власть готовностью принять корону из рук папы Григория VII91. О том же, что великий князь Ярослав Владимирович около 1037 г. принял титул императора или царя, говорит лишь гипотеза М.Д. Приселкова92, нашедшая некоторое понимание у Б.А. Рыбакова. Последний находил указание на это в софийской надписи в Киеве о смерти «царя»93.

Следовательно, князья для населения Руси могли быть не только носителями государственной власти, но и власти священной. Возможно, именно поэтому так долго правители Киева не искали особого благословения на право управления государством.

Разбирая этимологию слова «князь» и опираясь на некоторые косвенные данные археологии, И.Н. Данилевский пришел к выводу, что «первоначально князья выполняли функции не только светского, но и духовного правителя <…> Скорее всего, князь руководил войском и был верховным жрецом, что и обеспечивало его высокое положение в обществе»94. В контексте данной проблемы небезынтересным оказывается довольно спорное, но очень существенное замечание С.А. Мельникова о сути двоевластия, сложившегося на Руси в период правления кн. Ольги и ее сына Святослава, а затем кн. Владимира и его дядьки Добрыни. «Наиболее убедительная причина возникновения данного варианта, – пишет исследователь – может быть связана с явлением табуирования монарха – священной личности, от которого во многом зависит благополучие подданных. Поэтому рядом с таким монархом появляется правитель, занимающийся реальными государственными делами»95. Далее С.А. Мельников, отличая ситуацию IX-X вв. от последующих событий подобного характера, указывает, что уже в XII в. данный вариант соправительства имел чисто политические причины96. Дальнейшее развитие мысли приводит к мнению, что принцип священства власти великого князя был заложен не церковью (ее трудами он приобрел иную направленность и большую фундаментальность), а сложился еще в период позднего язычества восточных славян. Отголоски этого мы можем встретить в «Слове о полку Игореве», которое рассматривается в том числе и как «поэтический шедевр, порожденный органическим соединением языческих и христианских образов и понятий»97. Автор «Слова» стоял не на церковных позициях. «Он чужд понятия греха и в несчастиях Руси видит не Божие наказание, а следствие княжеских усобиц»98. Песнопевец в следующих словах говорит о состоянии войск Игоря: «Встала обида в войсках Даждьбожа внука»99. Едва ли это только художественный эпитет. Тем более, если мы рассмотрим начало «Слова», то обнаружим, что народное сознание зафиксировало тот интерес и привязанность, которую испытывали христианские князья к «замышлениям Бояна», язычника и «внука» бога Велеса100.

Пусть начинается же песнь эта

По былинам нашего времени,

а не по замышлению Бояна.

Боян же вещий,

Если хотел кому песнь воспеть,

то растекался мыслию по древу,

серым волком по земле, сизым орлом под облаками.

Вспоминал он, как говорил, первых времен усобицы.

Тогда пускал десять соколов на стадо лебедей:

Какую лебедь настигали,

та первой и пела песнь –

старому Ярославу,

храброму Мстиславу,

иже зарезал Редедю пред полками касожскими,

красному Роману Святославичу.

Боян же, братие, не 10 соколов

на стадо лебедей напускал,

но свои вещие персты

на живые струны воскладал;

Они же сами князьям славу рокотали101.

Указанный отрывок ярко свидетельствует, что даже Ярослав, известный свой христианской ревностью и храмовым строительством, в преклонные годы с удовольствием слушал песни, воспевавшие княжескую славу и сложенные на языческий лад. Христианству на русской почве еще предстояло пройти период его «обрусения»102. Интересно замечание Б.А. Рыбакова, писавшего о творчестве Вещего Бояна, что посредством его осуществлялась, «во-первых, передача из поколения в поколение (по крайней мере до конца XII в.) придворных песен, исполнявшихся в узком феодальном кругу, а во-вторых, быть может, правы те исследователи, которые утверждают, что часть Бояновых песен послужила основой летописных статей <…>»103. Примечательно и то, что «заключительная часть «Слова» пронизана гордостью за языческое прошлое страны»104. Можно предположить, что христианство не могло в полной мере удовлетворить княжеские амбиции. Однако это еще раз приводит к предположению о том, что Владимир, как великий князь мог быть в языческом понимании и лицом «духовным». Можно предположить, что отголосками и ностальгией по прежней княжеской «славе» в некогда существовавшем синтезе духовной и военно-административной власти в лице князя были песни Бояна.

Кроме того, для нас интересны и важны события, связанные с победой князя Владимира над ятвягами и началом его княжения в Киеве. Успехи эти, по свидетельству летописи, главным образом ознаменованы построением «кумирни» и грандиозного жертвенника105 на холме106. Наверняка не только чувство благодарности за победы двигало новым русским правителем, как об этом пишет митр. Макарий (Булгаков)107. Князь был и духовным лидером державы. Собранные на киевском холме боги были своего рода восточнославянским пантеоном. Его создание Греков оценивал как «серьезный политический шаг»108, а Рыбаков называл «своего рода языческой реформой»109. Именно этим возможно объяснить то, что Владимир сам «с людьми своими» приносил жертвы своим богам. Повествование дает явный намек и на то, что религиозные возношения эти не только совершались по его указанию, но, вероятнее всего, и возглавлялись самим князем110. В данном контексте небезынтересным представляется предположение проф. Вернадского о том, что в дохристианской Руси высший слой русских язычников мог владеть собственными языческими храмами111. Если высказанная гипотеза верна, то вполне возможно, что устроенное у стен Киева капище могло быть собственностью семьи великого князя112. При этом очень важно, что в «служении» участвуют приведенные к жертвенникам сыновья Владимира и возносятся молитвы113. Подводя итог описанному, летописец восклицает: «И осквернися требами земля Русская и холм той»114. Таким образом, происходившее тогда служение могло совершаться от имени всей Русской земли. Это во многом объясняет дальнейшие события.

Суждение о выборе веры находится в компетенции великого князя. Глагольные формы и само построение фраз, описывающих обращения к Владимиру со стороны пришлых гостей, как бы указывают на то, что князь с ними беседует сам, а, если и в присутствии еще кого-то, то свидетеля, не участвующего в диалогах. То есть вопросы веры и культа – право князя. Да, собственно, и принятие христианства – это волеизъявление не народа, а именно его верхушки. Поэтому можно предположить, что в дальнейшем в лице великого князя митрополит мог столкнуться не только с политическим, но и с духовным вождем, легитимность власти которого в глазах восточных славян не требовала дополнительных обоснований. Я.Н. Щапов, анализируя правовое положение церковной иерархии в Киевском государстве в начальный период ее становления, так писал об этом: «На Руси церковь столкнулась с существованием традиционных местных правовых институтов, которые возникли в процессе перерастания первобытнообщинного строя в раннеклассовое и в этих условиях изменили свою сущность, сохранив в ряде случаев традиционную форму»115. Впрочем, дальнейшее логическое развитие мысли требует пересмотреть категорический тон традиционного суждения, существующего в истории относительно роли церкви в обожествлении власти главы государства. Цитируя Ключевского, С.Г. Пушкарев так излагает сложившееся мнение: «На киевского князя пришлое духовенство перенесло византийское понятие о государе, поставленном от Бога не для внешней только защиты страны, но и для установления и поддержания внутреннего общественного порядка» (Ключевский). Князь, по учению духовенства, есть «Божий слуга». Он должен был заботиться о правосудии <…>»116. Однако, скорее всего, и князь, и значительная часть его подданных, еще в период язычества прекрасно осознавали божественность природы власти верховного правителя. Так, Худуд ал-Алем, описывая нравы древних вятичей, помимо всего отмечал, что «они считают своим долгом по религии служить падишаху»117. «Падишахом» назван правитель вятичей. Церковь лишь укрепила это убеждение, придав ему фундаментальное и более совершенное обоснование. Так что эта религиозно-политическая доктрина была принята как один из столпов государственной идеологии.

Крайне противоречивой представляется деятельность русских митрополитов и иерархов на ниве народного просвещения. Образование, насаждавшееся в основном волей правителей Руси, носило в основном светский характер. На это обращал внимание Рыбаков. Так, например, основываясь на результатах раскопок, ученый пришел к выводу: в новгородских школах в середине XIII в. проходили цифирь и коммерческую корреспонденцию. Молитвы же изучали лишь основные118. Хотя эти данные и выходят за пределы поставленных нами хронологических рамок, тем не менее, учитывая консервативность русского религиозного сознания, едва ли можно говорить о том, что в XI в. дела в образовании обстояли иным образом. О светском характере школ, устроенных Владимиром и Ярославом, говорит и Б.Д. Греков, называя их «государственными»119. Во всяком случае, идея открытия школ принадлежит не церкви, а государству. Церковь по воле князей лишь предоставляла свои помещения, как, например, в случае с открытием в 1086 г. сестрой Владимира Мономаха школы для девушек при одном из монастырей120. Необходимо полагать, что открытие учебных заведений носило цели в большей степени не духовного, а секулярного характера. Стороннее указание на подобное состояние дел имеется и в житии преп. Феодосия Печерского121. К тому же, история русских летописей ясно показала, что русская церковь не только способствовала сохранению исторической памяти нашего народа, но и частым переписыванием летописей по требованию князей немало способствовала ее фальсификации122. Да и некоторые моменты, связанные с проблемой распространения христианской проповеди и деятельностью миссий в отечественной истории, остались недостаточно выясненными. В домонгольской Руси распространению христианства среди множественных племен, населявших пределы нашего отечества, мы в большей степени обязаны даже не греческим митрополитам, а русским подвижникам, выходцам из стен Печерского монастыря. Большие затруднения возможны и при выяснении наличия и характера связей этих миссий с деятельностью митрополичьего престола.

Особого рассмотрения требует и вопрос взаимоотношения митрополита и монастырей. Обращает на себя внимание непривычная для современного церковного сознания автономность монастырей и их независимость по отношению к власти епископов и митрополита. Необходимо учесть и то, какими благами пользовались древнерусские обители от князей. Во всяком случае, монастыри имели большие права собственности на получаемые дарения, чем те же высшие иерархи. Это особенно остро ощущается, если принять во внимание все то же греческое происхождение значительной части высших иерархов и то, что в Византии к этому периоду (со времен патриарха Фотия) значительная часть монастырей находилась под архиерейским контролем123. О том, что, например, Киево-Печерский монастырь страдал от притеснений со стороны митрополита, свидетельствует предсмертная просьба преподобного Феодосия к Святославу защитить монастырь от русского первоиерарха. Ибо в это время «греки-митрополиты продолжали косо смотреть на деятельность Печерской обители»124.

Все изложенное выше приводит к пониманию сложности религиозных и политических процессов, протекавших в молодом Киевском государстве, принявшем в качестве государственной идеологии восточную православную доктрину, главной выразительницей которой стала церковь. Политическая устремленность Руси в сторону Западной Европы компенсировалась глубочайшей духовно-идеологической зависимостью Киева от Константинополя. Греческие митрополиты и епископы, поставлявшиеся без ведома великого князя и пытавшиеся оказывать некоторое влияние на светских правителей русской митрополии, на определенном этапе оказали существенную поддержку центробежным силам в стране. Однако такая постановка проблемы требует особо внимательного и, главное, объективного рассмотрения жизни русских первосвятителей. Разрешение же возникших затруднений, связанных с религиозно-политической деятельностью русских первоиерархов, безусловно, оказало бы огромную помощь в воссоздании одной из существенных сторон жизни древнерусского общества, обозначенной темой данной статьи.

Примечание

1 Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: Издательство «Наука», 1982. С. 480

2 Котляр Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб.: Алетейя, 2003. С. 6

3 Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально-экономического строя. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999. С. 13

4 Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.): Курс лекций: Учебное пособие для ВУЗов. М.: Аспект Пресс, 2001. С. 6

5 Древнерусские письменные источники X-XIII вв. / Под редакцией члена-корреспондента АН СССР Я.Н. Щапова. – М.: Круг, 1991. 80 с.

6 Греков Б.Д. Борьба Руси за создание своего государства. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1942. С.14.

7 Поднимая вопрос понимания текста источника его исследователем, И.Н. Данилевский так характеризует сложившееся положение вещей: «Сам текст адаптируется (часто в виде «научного» перевода или реконструкции) к возможностям понимания современного исследователя. Тот же сплошь и рядом занят лишь поисками «веских» иллюстраций к своим теоретическим рассуждениям по поводу того, «как это должно было быть» в свете разрабатываемой им концепции исторического развития (См.: Данилевский И.Н., С. 14).

8 Доброклонский А.П. Руководство по истории Русской Церкви. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 2001. С. 47.

9 Знаменский П.В. История Русской Церкви. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 2000. С. 34.

10 Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939. С. 214.

11 Греков Б.Д. Киевская Русь. Л.: Изд-во политической литературы, 1953. С. 307.

12 Тальберг Н. История Русской церкви. М.: Сретенский монастырь, 1997. - 924 с.

13 См., например, ежегодный сборник «Богословские труды».

14 «В любой религиозной системе всегда присутствует стремление приучить общественное сознание воспринимать мир, не исследуя его и не рассуждая, т. е. видеть действительность в таком образе, который очерчен доктриной» (История русской философии: Учеб. для вузов / Редкол.: М.А. Маслина и др. М.: Республика, 2001. С. 25).

15 Поснов М.Э. История Христианской Церкви (до разделения Церквей – 1054 г.). Брюссель: Жизнь с Богом, 1964. С.16.

16 Поспеловский Д. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. М.: Библейско-богословский институт св. Апостола Андрея, 1996.- 403 с.

17 См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально-экономического строя. С. 178-197.

18 Греков Б.Д. Киевская Русь. Л.: Издательство политической литературы, 1953. С. 140.

19 Там же. С. 9

20 Там же. С. 140.

21 Здесь необходимо заметить, что церковь еще довольно продолжительное время будет испытывать необходимость в защите себя и своих интересов от княжеской власти. С.В. Юшков, анализируя княжеские церковные уставы, обратил внимание на то, что в некоторые списки были внесены статьи «Слова святых отец 100 и 60 и 5 на обидящих церкви святыя», которые были целиком направлены против светских княжеских судей (Юшков С.В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение. – М.: ИКД «Зерцало», 2002. С. 36-39).

22 Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988-1237 гг.). СПб.: Византинороссика, 2001. С. 61.

23 Фурсов А.И. «Русская система» как попытка понимания русской истории // Полис. 2001, №4. С. 38.

24 В X-XII в. русская митрополия занимала только 62 место в списке митрополий и епархий Константинопольского Патриархата (См.: Подскальски Г., С. 53).

25 Стремления эти нашли свое выражение в борьбе за обладание Киевским великокняжеским столом. Они начались незамедлительно по смерти Владимира Святославича и нашли свое выражение в убийстве двух его сыновей, Бориса и Глеба. Если не принимать во внимание недолгие периоды затишья, то борьба за обладание Киевом не прекращалась довольно продолжительное время, растянувшееся почти на два столетия. Предел же этой долгой череде войн был положен лишь в период нашествия Батыя, когда город окончательно перестал играть ключевое значение в судьбах России (История России: с древнейших времен до конца XVIII века. Учебник. Казань: Издательство Казанского университета, 1999. С. 36). Так что «проезжавший в 1246 г. через Киевскую землю на восток миссионер Плано Карпини нашел Киев маленьким городком, в котором было около 200 домов» (Пушкарев С.Г. Киевская Русь // Самосознание России: Антология. М.: РАН, Институт научной информации по общественным наукам, 1999. С. 89).

26 А.П. Доброклонский обратил внимание, что летописи характеризуют митрополитов домонгольского периода именно с точки зрения их отношения к книжности (См.: Доброклонский А.П., С. 35-36).

27 Там же. С. 37.

28 Механизм этого явления в социальной психологии рассмотрел И. Н. Данилевский, раскрывая вопрос, «почему первые князья Древней Руси были иноземцами?». Именно с этой точки зрения, на наш взгляд, можно оценить значимость и неславянского (не русского) происхождения и подданства первых киевских иерархов (См: Данилевский И.Н. С. 72).

29 Пресняков А.Е. Княжеское право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М.: Наука, 1993. С. 331.

30 См.: Подскальски Г. С. 71.

31 Несколько иначе оценивал крещение Руси и связанные с ним события Георгий Владимирович Вернадский: «В глазах русских обращение делало их частью цивилизованного мира» (Вернадский Г.В. Киевская Русь. Тверь: Леан, М.: Аграф, 2001. С. 79).

32 См.: Греков Б.Д. Борьба Руси за создание своего государства. С.37.

33 См.: Данилевский И.Н. С. 94-95.

34 См.: Доброклонскийй А.П., Стр. 48

35 Малицкий П.И. Руководство по истории Русской церкви. М.: Крутицкое Патриаршее Подворье, 2000. С. 33.

36 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 397.

37 Там же. С. 373.

38 Пресняков А.Е. Княжеское право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М.: Наука, 1993. С. 342.

39 См.: Подскальски Г., Стр. 37. О том же пишет и диакон, ныне уже архимандрит, И. Экономцев (Экономцев И. (диакон), Крещение Руси и внешняя политика древнерусского государства // Тысячелетие крещения Руси. Международная церковно-историческая конференция. Киев, 21-28 июля 1986 года. Материалы. М.: Московская патриархия, 1988. С.103-105).

40 См.: Экономцев И. (диакон), Крещение Руси и внешняя политика древнерусского государства, С.103.

41 Мошин В.А. Русь и южные славяне. Сборник статей к 100-летию со дня рождения В.А. Мошина (1894-1987) / Составитель и ответственный редактор В.М. Загребин. СПб.: Алетейя, Герменевт, Российская Национальная Библиотека, 1998. Стр. 28

42 Там же. С. 28.

43 Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах и фактах: Вып.I. Ведомства внешней политики и их руководители: Справочник. М.: Международные отношения, 1992. 288 с.

44 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 409.

45 Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. I. М.: Рипол Классик, 1997. С.180.

46 См.: Доброклонский А.П., С. 36.

47 См.: Подскальски Г. С. 63.

48 Именно с его именем митрополит Макарий (Булгаков) связывает прибытие на Русь первых наших митрополитов Михаила и Леонтия. (Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. Кн. 2, 1995. С. 30).

49 См.: Тальберг Н. С.42.

50 «Обычно считают, что Фотий, Константинопольский патриарх, также был одно время профессором Магнавры, но прямых данных о его учительской деятельности нет» (Каждан А.П. Книга и писатель в Византии. М.: Наука. С. 62-63).

51 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 477.

52 Барсов Т.В. Константинопольский патриарх и его власть над русской церковью. СПб., 1878. С. 299.

53 Никон (Лысенко), иеродиакон. «Фотиево» крещение славяно-россов // Богословские труды. Сб. 29. М.: Московская патриархия, 1989. С. 38.

54 «И спросил Владимир: «Где примем крещение?» Они же сказали: «Где тебе любо»» (Нестор Летописец, преп. Повесть временных лет. Жития. М.: Московская Патриархия, Благо, 1997. С. 106).

55 См.: Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над русской церковью. С. 325.

56 ПСРЛ, т. II. Ст. 55-56.

57 См.: Знаменский П.В. С. 30.

58 Об этом со ссылкой на преподобного Нестора Летописца говорит митр. Макарий Булгаков (Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1995. Кн. 2. С. 30). Об этом же пишет и А.П. Доброклонский: «Первым митрополитом признают обыкновенно Михаила, пришедшего из Греции, вероятно, с несколькими епископами. Впрочем, он еще не имел постоянной кафедры, потому что всецело посвятил себя миссионерской деятельности; не открывал он и епархий, так как прерогативами митрополичьей власти не пользовался фактически. Он был митрополитом лишь по имени, и церковное управление при нем еще не установилось на Руси. Оно ввелось при втором митрополите, Леонтии. Этот живет уже на митрополичьем дворе в Переяславле… он уже митрополит по действительному своему положению» (См.: Доброклонский А.П. Руководство по истории Русской Церкви. С. 29).

59 Об этом митрополит Макарий (Булгаков) пишет так: « Патриарх сам, с состоящим при нем Собором, без всякого участия русских князей и иерархов и избирал, и поставлял для России митрополитов, управляя через них Русскою Церковию, и притом избирал и поставлял исключительно из греков и, может быть, из южных славян, так что в числе 22 наших тогдашних первосвятителей мы не знаем ни одного, несомненно русского, который был бы поставлен патриархом» (См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. 2. С. 12). О том, что это были именно византийцы, то есть подданные Византии, не одни этнические греки, но в нашем случае и славяне, говорит и Дмитрий Иловайский: «Славянский язык, употреблявшийся ими, заставляет предполагать, что Константинопольский патриархат назначал на русские кафедры именно тех лиц, которые были славянского происхождения, или тех греков, которые были знакомы с церковнославянским языком» (Иловайский Д.И. Становление Руси. М.: Астрель, АСТ, 2003. С. 169).

60 Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X – XII вв. СПб., 1913. С. 52-54.

61 Так, например, на отсутствие фактов, подтверждавших построения М.Д. Приселкова, указывает Дмитрий Поспеловский (Поспеловский Д. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. С. 35).

62 См.: Подскальски Г. С. 45.

63 См.: Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X – XII вв., С. 40-48.

64 «Более правдоподобной выглядит гипотеза о зависимости <Русской церкви – авт.> от Болгарии. <…> Однако никаких положительных сведений в источниках нет» (См.: Подскальски Г. С. 43-46).

65 Там же, С. 42.

66 См.: Доброклонский А.П., С. 35-36.

67 См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. 2. С. 663-664.

68 Об этом откровенно говорят М.Д. Приселков и Голубинский, придерживавшийся той точки зрения, что попытка создания последовательности киевских епископов «искусственна». (Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X – XII вв., стр. 39)

69 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Русь изначальная. Кн. I . М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001. С.181.

70 Это вполне убежденно высказывает С.М. Соловьев со ссылкой на Татищева и на древнерусские летописи. (Там же. С.365).

71 Г. Подскальски и М. Приселков склонны считать, что это одна и та же личность, что и охридский архиепископ Леон. Так что немецким византологом он именуется даже «фиктивным», несмотря на упоминание о нем в Степенной книге XVI в. (См.: Подскальски Г. С. 48). Хотя Е.Е. Голубинский не сомневался в достоверности древнерусских летописей (Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. Т.1. Период первый, киевский или домонгольский. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 1997. С. 281).

72 Предполагается, что правление его было долгим, около 20 или 30 лет, и «засвидетельствовано не только памятниками борисо-глебского цикла, но также и печатью» (См.: Подскальски Г. С. 49).

73 Так, например, митрополит-миссионер Михаил прославлен в лике святых. Сохранились его мощи. Церковное житие, которое затруднительно рассматривать с точки зрения исторической достоверности, сохранило о нем следующее упоминание: «Преставился святитель Михаил в 992 году <происхождение этой даты неизвестно – авт.> и был погребен в Десятинной церкви Пресвятой Богородицы в Киеве. Около 1103 года при святом игумене Феоктисте (впоследствии свт. Черниговский, память 5 августа), мощи его были перенесены в Антониеву пещеру, а в 2 октября 1730 года - в Великую Печерскую церковь (Успенский храм). В связи с этим память его установлена на 30 сентября, а также 15 июня – в день преставления» (Жития русских святых. Кн. 4. Коломна: Свято-Троицкий Ново-Голутвин женский монастырь, 1993. С. 300).

74 Так, например, уже упоминавшийся нами Г. Подскальски в своем систематизированном анализе начала русской митрополии насчитывал шесть основных гипотез: а) Русь была областью церковной миссии; б) русская церковь получила начальную свою иерархию из Болгарии (до начала завоевания Болгарии в 1018 г.); в) первоначальное подчинение церкви в пределах Руси Херсонской митрополии; г) временное признание русской церковью господства Тмутараканского архиепископа; д) временное присоединение к одной из ветвей латинской церкви; е) добровольное подчинение Византии (См.: Подскальски Г. С. 46).

75 Любовь Левшун так описывает причины гибели многих книг и документов: «Впрочем, не только пожары и нашествия губили книги. Есть еще одна весьма существенная – статья утрат древнерусского летописного наследия. Дело в том, что наши предки, бережно сохраняя произведения древней словесности, мало дорожили древними рукописями и уничтожали их своими руками. <…> роковым для истории рукописной книжности было появление книгопечатания. <…> оно превратило бесценные древние хартии в сырье для изготовления печатной продукции» (Левшун Л.В. История восточнославянского книжного слова XI-XVII вв. – Минск: Экономпресс, 2001. С. 22).

76 Щапов Я.Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси XI-XIV вв. М.: Наука, 1972. С.309.

77 См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества

XII – XIII вв. С. 396.

78 Епископские кафедры наделялись землями, иммунитетами и привилегиями, что сопровождалось строительством храмов и монастырей. На взаимовыгодный характер взаимоотношений светской и духовной власти указывают сами характер княжеские уставы церкви в XII-XIII вв. Щапов так оценивал правовой статус этих документов: «<…> княжеское установление, касающееся источников обеспечения и объема власти митрополита или епископа, главы церковной власти, не могло не быть своеобразным договором этих двух властей. О том, что княжеские уставные грамоты в XII в. носили характер договора, говорит наличие рядом с уставной грамотой Ростислава Смоленского грамоты местного епископа Мануила, который со своей стороны утверждает документ». Далее Щапов обращает внимание на то, что подобные грамоты давались при открытии кафедры, учреждение которой иной раз происходило без активного участия власти митрополита (Там же, С.313).

79 Там же, С. 309.

80 Юшков С.В. Очерки истории феодализма в Киевской Руси. М., Л.: Изд-во АН СССР, 1939. С. 54.

81 Там же, С. 58.

82 См.: Щапов Я.Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси XI-XIV вв. С. 138.

83 Древнерусские письменные источники X-XIII вв. / Под редакцией Я.Н. Щапова. – М.: «Кругъ», 1991. 80 с.

84 См.: Юшков С.В. Очерки истории феодализма в Киевской Руси. С. 59.

85 Полевой Н.А. История русского народа. Историческая энциклопедия. М.: Вече, 1997. Т. 1. С. 229.

86 Острогорский Г.А. Эволюция византийского обряда коронования // Византия. Южные славяне и древняя Русь. Западная Европа. – М.: Наука, 1973. Стр. 33-42

87 Там же, С. 37.

88 Там же, С. 37-38.

89 См.: Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах и фактах.

90 См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII – XIII вв. С. 341-343.

91 См.: Греков Б.Д. Борьба Руси за создание своего государства. С. 60-65.

92 Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1940. С. 81.

93 Рыбаков Б.А. Из истории культуры древней Руси. Исследования и заметки. М.: Издательство Московского университета, 1984. С. 60-61.

94 См.: Данилевский И.Н. С. 79.

95 Мельников С.А. Наследование престола на Руси и институт соправительства как факторы централизации // Вопросы истории. № 11/12, 2001. С. 107.

96 См. там же, С. 107.

97 История русской философии: Учеб. Для вузов / Под редакцией М.А. Маслиной. М.: Республика, 2001. С. 24.

98 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 396.

99 Слово о полку Игореве. / Дослов. и объясн. пер. с древнерус. Вступ. статья и примечания Д.С. Лихачева. М.: Худож. лит., 1999. С. 63.

100 Там же, С. 29.

101 Там же, С. 47-49.

102 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 395.

103 Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М.: Издательство Академии Наук СССР. С. 80.

104 История русской философии: Учеб. Для вузов / Ред. М.А. Маслина и др. М.: Республика, 2001. С. 23.

105 «На киевском холме, как выяснили раскопки В.В. Хвойни, пылал грандиозный жертвенник; новгородский Перун, тот самый, которого сверга летописный Добрыня, был окружен негасимым огнем из восьми костров» (См.: Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 71).

106 Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей.– М.: Языки русской культуры, 1998. Том 2. Ст. 67.

107 Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1995. Кн. 1. С. 223.

108 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 387.

109 См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII - XIII вв. С. 395.

110 И пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими (Нестор Летописец, преп. Повесть временных лет. Жития. М.: Московская Патриархия, Благо, 1997. С. 97).

111 См.: Вернадский Г.В. Киевская Русь. С. 58.

112 В дальнейшем именно на этом месте Владимир поставит церковь св. Василия, своего небесного покровителя (ПСРЛ, т. II, Ст. 67).

113 «И жряху им, наричуще благы» (Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей. М.: Языки русской культуры, 1998. Том 2. Ст. 67).

114 Там же. Ст. 67.

115 См.: Щапов Я.Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси XI - XIV вв. С.309.

116 Пушкарев С.Г. Киевская Русь // Самосознание России: Антология. М.: РАН, Институт научной информации по общественным наукам, 1999. С. 77.

117 См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества

XII - XIII вв. С. 274.

118 Рыбаков Б.А. Из истории культуры древней Руси. Исследования и заметки. М.: Изд-во Московского университета, 1984. С. 12.

119 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 405.

120 См.: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII – XIII вв. С. 580.

121 Мать Феодосия была категорически против ухода сына в монастырь, но совершенно спокойно относилась к учебе мальчика в Курской школе.

122 Шахматов А. А. Разыскания о русских летописях. М.: Академический прект, Кучково поле, 2001. 880 с.

123 Успенский Ф.И. История Византийской империи. М.: Астрель, АСТ, 2002. Т.3. С. 26.

124 См.: Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 412.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •