Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Труды прот. Василия Зеньковского / История русской философии /

Глава V. Гегельянские кружки. Н.В. Станкевич. М.А. Бакунин. В.Г. Белинский.

 1. Мы переходим теперь к тому течению русской мысли, которое в 30-е и 40-е годы, т. е. одновременно со славянофилами, развивалось вне церковной идеи и стремилось укрепить и утвердить эстетический гуманизм, как основу всего мировоззрения. Этот, если угодно, воскресший эстетический гуманизм приобретает новую творческую силу, обнаруживает бесспорную живучесть, как основной принцип русского секуляризма. В этом его движущая и вдохновляющая сила, - и в этом же притягательность его для тех русских мыслителей, которые движутся в линиях секуляризма и решительно отделяют религиозную сферу от идеологии, от философской мысли. У многих представителей этого течения мы встречаем подлинную и глубокую личную религиозность, которая кое у кого сохраняется на всю жизнь, - но это не мешает им вдохновляться началами автономизма, развивать свои построения в духе секуляризма. В этом смысле не случайно, что почти все защитники секуляризма оказываются в то же время "западниками", - т. е. открыто и прямо примыкают к западной секулярной культуре и стремятся связать пути русской мысли с проблемами Запада. Другой характерной чертой этого течения является социально-политический радикализм, в котором по-новому воскресает и своеобразно углубляется "теургическое беспокойство" - чувство ответственности за историю и искание путей к активному вмешательству в ход истории. Все эти черты вместе образуют идеологию русской внецерковно мыслящей интеллигенции, замыкающейся, по верному выражению одного писателя, в своеобразный "орден" - с прочной традицией в путях мышления, с своеобразной психологией секты - фанатической и нетерпимой.

Все это очень неблагоприятно, конечно, было для развития философии как таковой. Ряд бесспорных философских дарований (Бакунин, Герцен, Чернышевский, позже Михайловский) отдают свое вдохновение не философии, а философской публицистике (достаточно ярко представленной и в Западной Европе). Мы увидим далее, что это в известной степени было связано с некоторыми принципиальными моментами, - в частности, с идеей непосредственного перехода работы мысли в действие, в конкретную историческую деятельность. Это явление неслучайное для русской мысли, - в нем по-новому выступает мотив целостности, уже знакомый нам. Даже те мыслители, которые от трансцендентализма переходят к позитивизму, даже они по существу остаются "полупозитивистами", так как привносят в свое мировоззрение элементы идеализма, не выводимые из позитивного материала, а просто присоединяемые ими - явно или тайно - к своему позитивизму.

В развитии русского западничества, русского социальнополитического радикализма по-разному влияет немецкая или французская мысль, - но над всем этим возвышается, все объединяет эстетический гуманизм. На путях секуляризма и построения "независимой" и автономной системы мысли последней заветной идеей является вера в "правду" и "красоту", но не столько в форме, какую этому придал Шиллер (Schöne Seele!), a в несколько иных тонах (хотя по существу это остается шиллерианством). Шеллинг и Гегель оба вдохновляют русскую мысль в рамках шиллерианства (как и сами в начале вдохновлялись Шиллером). И, конечно, при изучении всего этого течения важны не только отдельные мыслители, но и та духовная атмосфера, в которой они жили. Это была атмосфера философской культуры; в широких кругах русского общества интересовались и жили философскими вопросами. Об этом много пишет Герцен в своих мемуарах "Былое и думы", об этом много рассказывает Тургенев (напр., в "Рудине" или "Гамлете Щигровского уезда"). Очень интересно с этой точки зрения погрузиться в изучение семьи Бакуниных,(1) с которыми были связаны столь многие выдающиеся люди этого периода.

Философские кружки (преимущественно в Москве),(2) собирали, главным образом, молодежь, но их влияние не ограничивалось только периодом юности, а переходило в дальнейшие годы. О кружках, с которыми были связаны Чаадаев и Хомяков, Киреевские, Самарин и К. Аксаков, нам уже приходилось говорить. Сейчас мы переходим к двум другим кружкам, - один из них возглавлялся Н. В. Станкевичем, другой Герценом, но оба кружка были очень связаны между собой персонально. Обратимся сначала к изучению кружка Н. В. Станкевича, к которому одно время принадлежал и К. Аксаков и в который входили М. А. Бакунин, В. Г. Белинский, В. П. Боткин и другие. На изучении их "лидера", наиболее яркого и замечательного в кружке человека - Н. В. Станкевича - остановимся теперь.

2. Николай Владимирович Станкевич (1813-1840) писал очень мало за свою недолгую жизнь, - наиболее существенной (как и у других мыслителей этого времени) является его переписка.(3) Но и она не дает достаточного представления о Станкевиче - нужно вчитаться в переписку Бакунина, Белинского, в различные воспоминания из того времени, чтобы почувствовать всю значительность этого человека и понять его исключительное влияние.

Первоначальное образование Н. В. Станкевич получил в Воронеже в так наз. "Благородном пансионе"; 17-ти лет он поступил в Московский университет, а жил у известного нам шеллингианца проф. Павлова. Здесь Станкевич целиком погрузился в мир немецкой романтики - и особенно залегло в его душе эстетическое мировоззрение Шиллера. "Искусство для меня делается Божеством", писал в эти годы Станкевич, а к концу его жизни эта формула сменилась несколько иной: "искусство есть первая ступень познания Бога". Все это созвучно тому примату эстетического начала, который столь глубоко связан с романтизмом, - Станкевич, конечно, во всю свою недолгую жизнь был романтиком,(4) хотя в нем с чрезвычайной силой стала развиваться позже строгая мысль. Во всяком случае у Станкевича (как у всех русских мыслителей того времени) чувство интимнейше связано с работой мысли, и это и делает его неисправимым романтиком.

Станкевич обладал поэтическим даром (небольшого калибра), но его личности было присуще постоянное одушевление, которое неотразимо действовало на всех окружающих людей. Он был весь проникнут своеобразным поэтическим оптимизмом; его любимой фразой было изречение: "Es herrscht eine allweise Güte über die Welt".(*1) Эта вера в "премудрую благость", царящую в мире, это живое ощущение гармонии и благообразия в мире вытекали из самой глубины его души и определяли тот эстетический гуманизм, изящнейшим представителем которого был он сам. Надо заметить, что в Станкевиче к этому присоединялись удивительная доброта и очень глубокая и живая религиозность, - что и придавало личности Станкевича исключительное очарование.

Под влиянием Павлова и еще более профессора словесности Н. И. Надеждина Станкевич увлекается Шеллингом, но затем под влиянием М. Бакунина, с которым он знакомится, он увлекается Фихте, а вслед затем Гегелем. К этому времени философские интересы у Станкевича решительно выступают на первый план. Он едет в Германию (этого требовало и его пошатнувшееся здоровье), слушает в Берлине лекции. Еще в Москве Станкевич носился с мыслью об магистерском экзамене по философии; в Берлине он углубляет свои занятия, но здоровье становится все хуже и хуже; он едет в Италию, где не бросает своих занятий. Летом 1840 г. жизнь его оборвалась, философские замыслы остались незаконченными...

Философски Станкевич прежде всего испытал влияние Шеллинга, на которого он, по его словам, "напал нечаянно". Любопытно, что сам Станкевич считает,(5) что Шеллинг "опять обратил меня на прежний путь, к которому привела было эстетика". Именно Шеллинг вернул Станкевича к целостному восприятию мира и жизни: "я хочу полного единства в мире моего знания, пишет он вслед за упоминанием о влиянии Шеллинга,(6) ...хочу видеть связь каждого явления с жизнью целого мира, его необходимость, его роль в развитии одной идеи". У Шеллинга (по свидетельству самого Станкевича) он учится понимать единство истории и природы, учится связывать разные стороны бытия в живое целое. Вместе с тем у того же Шеллинга Станкевич берет его трансцендентализм,(7) его концепцию космоса. В отрывке "Моя метафизика" (написанном до знакомства с Гегелем), еще очень юном, мы встречаем перепевы шеллингианства, - но есть существенное и важное отличие между Станкевичем (этого периода) и напр. кн. Одоевским в его период шеллингианства - у последнего натурфилософские мотивы и эстетический идеализм выдвигается на первый план, у Станкевича же гораздо сильнее интерес к трансцендентализму, как таковому. Ярче всего это обнаруживается в том, что после Шеллинга Станкевич изучает - Канта! Любопытно тут же отметить нотки имперсонализма у Станкевича в этом периоде: он хотел бы исходным пунктом считать не трансцендентальное Я, а Разум ("Разум предшествует всему" пишет он).(8) Если и можно исходить, по Станкевичу, из трансцендентального Я, то лишь потому, что "я в своей безналичности современно разумению", (это все написано до изучения Фихте). Наконец отметим еще один момент в раннем шеллингианстве Станкевича: поставление религии над философией. "Выше (системы Шеллинга) возможна только одна ступень, пишет он, - проникновение этой системы религией: она может развиться (!) в чистое христианство". Несколько позже Станкевич скажет иначе: "упрочить религию может одна философия" (писано в 1835 г. - за год до изучения Гегеля), но перед этой формулой резче выступает мысль об иерархическом примате религии: "только для души, примиряющейся с Богом... вся природа обновляется; тяжелые нравственные вопросы, неразрешимые для ума, решаются без малейшей борьбы, жизнь снова становится прекрасной и высокой".(9) "Слепая ananke не тяготит над бытием"(10) для того, кто верит в мудрую Благость. Станкевич и в эти годы признает "автономию" разума, но констатирует недостаточность автономного разума (т. е. философии quand même) в отношении проблем, которые может решить только религия.

От Канта Станкевич (под влиянием М. Бакунина - см. о фихтеянстве последнего в § 4) переходит к беглому изучению Фихте. Справедливо была отмечена (11) недостаточность этого изучения Фихте - но и у Станкевича и Бакунина и Белинского краткое их увлечение фихтеянством отразилось в том примате этики, потребность и правду которого они носили в себе. Этический радикализм Фихте, вообще этический мотив, столь доминирующий в его системе, был дорог им всем, как второй основной момент в эстетическом гуманизме. Во всяком случае Станкевич, а Белинский в особенности, через всю жизнь проносят моральный патетизм, - уже у них в сущности выступает то тяготение к "панморализму", которое с исключительной силой проявится позже у Толстого и (по иному) у Н. К. Михайловского... В фихтеянстве для Станкевича и его друзей была очень дорога идея личности и притом в ее укорененности в транцендентальной сфере - что открывало для них всех возможность освобождения от романтического субъективизма.

Именно этот момент объясняет нам тот парадокс в диалектике развития всей группы Станкевича, что к Гегелю они приходят от Шеллинга через фихтеянство. Но все это менее парадоксально, чем может показаться сразу. Шеллингом увлекались у нас раньше в его натурфилософии и эстетике; группа же Станкевича, хотя и увлекалась (слегка) натурфилософией Шеллинга и связыванием истории с природой, - а также, и эстетикой, но больше всего его трансцендентализмом. С другой стороны, учение о личности, вообще очень слабое у Шеллинга, не могло быть развито на почве шеллингианства - в силу чего Станкевич в этот период и возвышал над философией религию. В Фихте же, с его исключительным моральным пафосом, Станкевич и его группа нашли то, чего не могли найти у Шеллинга - идею личности. В одном позднем письме (12) Станкевич пишет Бакунину: "действительность есть поприще настоящего человека - только слабая душа живет в Jenseits". Это, конечно, уже влияние Гегеля, но к утверждению реальной, конкретной личной жизни Станкевич и его друзья шли через Фихте. Этот мотив фихтеянства сохранился и в период увлечения Гегелем и в свое время привел к критике Гегеля. Особенно сильно это было выражено Белинским, но и у Станкевича мы встречаем протест против растворения индивидуальности во всеобщем.(13)

Гегеля Станкевич изучал внимательно и с большим подъемом - он глубоко чувствовал всю силу синтеза у Гегеля. Он перевел очень недурную статью Вильма о Гегеле;(14) кроме сочинений самого Гегеля он изучает произведения его последователей - в том числе Фейербаха (15) и Цешковского (польского гегельянца, о котором будем еще говорить в главе о Герцене). Станкевич написал сам статью на тему "О возможности философии как науки", но статья почему-то не была напечатана, а рукопись ее утеряна.

Еще изучая Фихте, Станкевич увлекался идеей философии, как строгой науки, но сам же писал в письме к своему другу Неверову: "Фихте сумел так тонко, так удовлетворительно превратить весь мир в модификацию мысли, что самую мысль сделал модификацией какого-то неизвестного субъекта... построил из законов ума целый мир призраков и из ума сделал призрак"... "Из Фихте, добавляет он, я уже провижу возможность другой системы". В Гегеле Станкевич как раз и нашел эту новую систему, над изучением которой он очень много работал.(16) Справедливо было указано Чижевским (17) что Станкевич был совершенно свободен от тех недоразумений в истолковании одного из основных понятий Гегеля - "действительности", вокруг которого (мы увидим это при изучении Белинского) было немало этих недоразумений. "Действительность, в смысле непосредственного, внешнего бытия - есть случайность, - писал Станкевич, - действительность в ее истине есть разум, дух". Очень тонко и верно (в смысле следования Гегелю) Станкевич оценивал значение государства, вообще истории.

Высказывания Станкевича в его переписке, конечно, отрывочны и не могут нам позволить восстановить построения Станкевича, которые у него слагались. Но из переписки Станкевича мы убеждаемся в том, что в лице Станкевича русская философия потеряла бесспорно одаренного человека, философское творчество которого могло бы много дать. Но значение Станкевича все же велико именно тем, что он был живым, одушевленным вождем целой группы молодых мыслителей. Его духовное влияние и его преданность философии не должны быть забыты при изучении истории русской мысли. И все же в нем еще важнее его значение в утверждении эстетического гуманизма, как основной черты новой секулярной идеологии у русской интеллигенции. Сочетание веры в прогресс с энтузиастическим поклонением красоте и искусству сообщает русской интеллигенции тот оптимизм и действенный идеализм, который насыщает и умеряет ее "теургическое беспокойство". "Вера в человечество, писал однажды Станкевич, - одно из сладчайших моих верований",(18) - и это упоение красотой будущей жизни характерно отражает те новые формы секуляризма, которые сложились под воздействием романтизма во всей Европе.

3. Переходим к изучению М. А. Бакунина. Философское творчество его, незначительное по объему и преимущественно заключенное в письмах,(19) имеет все же большое значение для правильного понимания диалектики развития философской мысли в России. Если у Станкевича его гегельянство, достаточно близкое к первоисточнику, остается в мирном и гармоническом сочетании с основной линией эстетического гуманизма, то у Бакунина гегелианство воспринимается всецело, как учение об историческом бытии, о диалектике абсолютного духа в его историческом самопроявлении. Именно в этой точке гегелианство получает в русской мысли чрезвычайное и творческое влияние, - и как раз Бакунин является здесь пионером и застрельщиком. Его личная позднейшая эволюция к проповеди всеобщего разрушения, к пламенной защите анархизма и нигилизма на основе философского материализма не до конца еще понята и истолкована, но в Бакунине и бакунизме мы находим уже много "семян" того, что впоследствии развернулось с чрезвычайной силой, например, в философии Ленина и его последователей. Поскольку, однако, нас здесь интересуют философские идеи и построения Бакунина, мы должны пройти мимо его революционной деятельности, его скитаний и авантюр, - но, чтобы понять в Бакунине то, что является философски-существенным, нам необходимо все же коснуться его биографии.

Михаил Александрович Бакунин (1814-1875) родился в очень культурной и зажиточной семье,(20) - в настоящем "дворянском гнезде". Отец М. А. был очень образованным для своего времени человеком (он учился в Италии в Падуанском Университете), с некоторым поэтическим талантом. Вся семья (в ней было 11 детей) жила культурными интересами; село Премухино, в котором жили Бакунины, долго было местом, куда съезжалась талантливая молодежь того времени (Станкевич, Белинский, Боткин и др.). Четырнадцати лет юноша Михаил поступил в военную школу в Петербурге, окончив которую (в 19 лет) Михаил Бакунин был выпущен офицером. Спасаясь от "тоски и апатии", которые он испытывал, по его словам, на военной службе, Бакунин уходит в напряженную умственную работу. Уже в эти ранние, годы основные черты его характера - чрезвычайное развитие фантазии, потребность экзальтации, экстремизм, "одержимость" какой-либо идеей, склонность к отвлеченному мышлению - проявлялись в полной силе. Он очень скоро бросает военную службу, тайком от отца едет в Москву, где пробует устроиться самостоятельно. В Москве происходят решающие в жизни Бакунина встречи с Станкевичем, Белинским, Герценом. Бакунину живется в это время (ему было уже 22 года, когда он приехал в Москву) очень тяжело в материальном отношении, но он переносит это довольно легко. Еще до переезда в Москву Бакунин познакомился со Станкевичем, который убедил его заняться изучением Канта ("Критика чистого разума"), а в Москве Бакунин изучает Фихте и становится на время горячим и страстным проповедником его учения, заражая, со свойственным ему стремлением к прозелитизму, и своих друзей (особенно Белинского) интересом к Фихте. Справедливо было отмечено(21) чрезвычайное влияние стиля и терминологии Фихте (его сочинения "Anweisung zum seeligen Leben") на стиль Бакунина. В следующем (1837) году Бакунин впервые изучает Гегеля, отчасти - Шеллинга (к изучению которого он еще раз вернулся, когда попал в Берлин). Вообще в эти годы Бакунин читает чрезвычайно много, как по философии, так и по истории, по богословию, даже по мистике (например, О. Мартена, Эккартсгаузена). Его тянет за границу, - и после долгих мытарств он, наконец, (благодаря материальной помощи Герцена) попадает, в 1840-ом году (26-ти лет!), в Берлин. Сначала Бакунин много занимается, затем сближается с левыми гегелианцами и в 1842-ом году печатает в их журнале яркую статью "Реакция в Германии", под псевдонимом Жюль Элизар. Статья эта, написанная очень сильно и ярко,(22) произвела очень большое впечатление в международных кругах,(23) и она действительно очень важна для понимания диалектики в философском развитии не одного Бакунина. Именно в этой статье находится известная фраза Бакунина: "радость разрушения есть творческая радость".

Полонский (24) верно заметил, что "Бакунина гнала на Запад романтическая тоска по каким-то необычайным свершениям". Бакунину нужна была экзальтация, страстное горение, - и когда он убедился в торжестве "реакции" (о смысле этого см. дальше) в Германии, его потянуло из нее. Как раз в это время ему попалась книга L. Stein "Die Sozialisten in Frankreich", оставившая очень сильное впечатление в Бакунине и впервые познакомившая его с социальными течениями во Франции.(25) Бакунин переехал затем в Швейцарию, а оттуда - в Бельгию. Начались "годы скитаний". Не будем рассказывать о бурной политической деятельности Бакунина до 1848-го года, о его участии в славянском съезде в Праге (1848-ой год), об его аресте и заключении в крепость, о выдаче его русскому правительству, заключении в Петропавловской крепости (где и была написана его "Исповедь") с 1851-го по 1854-ый год и затем в Шлиссельбургской крепости (до 1859-го года), откуда его сослали в Сибирь. Не будем говорить о бегстве Бакунина в Америку (1861-ый год) и его дальнейших скитаниях уже в Европе. За это время Бакунин от экзальтированной религиозности перешел к атеизму, от планов всеславянской федерации - к анархизму. В этой эволюции есть кое-что важное и для понимания судеб философских исканий в России - об этом скажем позже.

Обратимся к изучению философских идей Бакунина в разные периоды его жизни.

4. Бакунин был настоящим романтиком, - вне этого нельзя понять ни очень сложной и достаточно путанной его натуры, ни всей переполненной авантюрами его жизни, ни, наконец, его философского развития. Романтизм его был всю жизнь (даже в период принципиального атеизма) окрашен религиозно, но в религиозности Бакунина, даже в период самой пламенной обращенности его души к Богу, не было ни грамма церковности. Чижевский не совсем неправ, когда говорит о религиозности Бакунина, как "псевдоморфозе христианской мистики",(26) - но он и не до конца неправ. В Бакунине мы находим своеобразное (очень яркое и творческое) проявление того, что можно назвать "секулярной религиозностью", - религиозностью, развивающейся вне Церкви. В мистических высказываниях Бакунина (ими можно было бы заполнить десятки страниц!) есть очень много сходного со средневековой "спекулятивной мистикой" (хотя последняя и была церковна, но чистая спекуляция, чистая мысль была здесь главным источником построений). В этом смысле верно наблюдение К. Аксакова (в его "Воспоминаниях") над Бакуниным (30-ых годов), что "главный интерес его был чистая мысль". Однако религиозность Бакунина не была только головной, она захватывала все его существо, заполняла его подлинным горением и страстным чувством, только была она всецело в линиях религиозного имманентизма (в чем и состоит тайна "секулярной, внецерковной религиозности").

Чрезвычайное влияние оказал здесь на Бакунина, как мы говорили уже, Фихте своим "Anweisung...". "Цель жизни, пишет Бакунин в 1836-ом году, - Бог, но не тот Бог, Которому молятся в церквах, но тот, который живет в человечестве, который возвышается с возвышением человека". Этот мотив религиозного имманентизма еще нередко сочетается у Бакунина с проповедью христианства (например, в письмах к сестре Варваре Ал.), проповедью страдания и самопожертвования.(27) Однако мотивы имманентизма вытесняют постепенно терминологию христианскую. "Человечество есть Бог, вложенный в материю", и "назначение человека - перенести небо, перенести Бога, Которого он в себе заключает, на землю... поднять землю до неба" (письмо 1836-го года). "Я чувствую в себе Бога, я ощущаю рай в душе", пишет в это же время Бакунин, - и достаточно вчитаться в его переписку в это время, чтобы понять, что это есть выражение подлинного переживания - хотя бы и в тонах экзальтации. "Друзья мои, читаем в письме 1836-го года, земля уже не есть наше отечество, счастье наше - небесное... религия наша - бесконечна... все освящается ею, все должно проявлять бесконечное приближение божественного человечества к божественной цели"... "Проповедь Бакунина (в эти годы) дала ему страстных поклонников не только в недрах его семейства", замечает Корнилов.(28)

От фихтеянства залегло в Бакунине не только мистическое истолкование имманентизма, но и принципы персоналистической этики. "Все великое, таинственное и святое заключается единственно лишь в том непроницаемом простом своеобразии, которое мы называем личностью. Общее, взятое абстрактно, само по себе остается... мертвым. Только лично проявившийся в откровении Бог, только бессмертная и Духом Божиим просветленная особенность и своеобразие личности человека есть живая истина".(29)

Но вот Бакунин ознакомился с Гегелем и постепенно увлекся той мощью философского вдохновения, которым насыщены произведения Гегеля, - однако Бакунин вкладывает пока в термины и понятия гегелианства прежнее содержание. И если об изучении Бакуниным Фихте исследователи говорят, что оно было весьма "недостаточным",(30) то тем более это надо сказать об изучении Гегеля (пока Бакунин был в Москве). С присущей Бакунину страстностью и склонностью к прозелитизму он насаждает гегелианство (как он его тогда знал) среди близких ему талантливых писателей и журналистов; в этом смысле, в истории русского гегелианства ему принадлежит очень большое место. Бакунин очень много работает над Гегелем, но не заканчивает своего изучения, потом вновь возвращается к нему, - только в Берлине он до конца входит в систему Гегеля, но, вместе с тем, как увидим дальше, тут-то и кончается его гегелианство (в точном смысле слова).

Гегель пленяет Бакунина прежде всего строгим единством системы, последовательным имманентизмом, глубоким ощущением конкретного бытия и его идеалистическим истолкованием, - но еще важнее то, что с Гегелем в Бакунине окончательно оформляется "теургическое беспокойство", ответственное отношение к "тайне истории".(31) "Мое личное "я" (писано в 1837-ом году), пишет Бакунин, ничего не ищет ныне для себя, его жизнь отныне будет жизнью в абсолютном... Мое личное "я"... обрело абсолют... моя жизнь в известном смысле отождествилась с абсолютной жизнью". Это поистине мистическое, религиозное освещение своего внутреннего мира светом Абсолюта, по существу, продолжает мистическое истолкование Фихте. У Бакунина исчезает совершенно противоположение добра и зла, столь существенно связанное с этической установкой: "нет зла, все - благо", читаем в одном письме: "все сущее, есть жизнь духа, нет ничего вне духа". "Жизнь полна ужасных противоречий..., но она прекрасна, полна мистического, святого значения, полна присутствия вечного, живого Бога".(32) В это же время он ставит вопрос о "новой религии", которая всецело будет имманентна, - "о религии жизни и деятельности... это будет новое откровение".(33) "Случай есть ложь, призрак, - в истинной и действительной жизни нет случая, там все - святая необходимость". "Конечный человек отделен от Бога, - для него действительность и благо не тождественны, для него существует разделение добра и зла... но через сознание человек возвращается из конечности к своему бесконечному существу". "Для религиозного человека нет зла; он видит в нем призрак, смерть, ограниченность, побежденную откровением Христа. Благодать... рассеивает туман, отделявший его от солнца".

В этой "новой" религии борются между собой откровение и рассудок, - а между ними действует мысль, которая "преображает рассудок в разум, для которого нет противоречий, и для которого все благо и прекрасно". "Ежедневность есть самый страшный призрак, оковывающий нас ничтожными, но сильными, невидимыми цепями". В освобождении от "ежедневности" заключается путь к истинной действительности, и в первое время (еще в России) Бакунин полон мистического восторга от русской "действительности": "должно сродниться с нашей прекрасной русской действительностью и, оставив все пустые претензии, ощутить в себе, наконец, законную потребность быть действительными русскими людьми". Отзвуки этих мыслей мы еще встретим у Белинского.

К этому же времени (1840-ой год) относится теоретическая статья Бакунина "О философии" (в журнале "Отечественные записки"),(34) - в этой статье, чисто теоретической, выступают те же мотивы, которые мы сейчас отметили в религиозной установке Бакунина. Истина состоит в "разумном единстве всеобщего и особенного, бесконечного и конечного, единого и многоразличного", "отвлеченного конечного и неотвлеченного бесконечного". Познание должно "объяснить тайну реализации", - выводить единичное и особенное из всеобщего, "из единой и всеобщей мысли" через "развитие мыслей, независимо от опыта". Закваска гегелианства начинает действовать и в отношении проблемы познания, - еще сильнее сказывается это во второй теоретической статье Бакунина,(35) в которой он излагает "феноменологию духа" Гегеля. Статья несамостоятельна, но в ней еще ярче высказана основная идея Гегеля, что единичное самосознание движется "всеобщей сущностью". В переписке Бакунина находим приложение к антропологии этих общих положений. "Смерть - совершенное разрушение индивидуальности, - писал он, - есть высшее исполнение личности..., поэтому смерть присутствует... в самых высших минутах жизни".(36) "Индивидуальность должна пройти, исчезнуть для того, чтобы стать личностью", - в глубине индивидуальности каждого человека действует "коренящийся в ней Бог".(37) Однако, "личность Бога, бессмертие и достоинство человека могут быть поняты только практически, только путем свободного дела..., природа дела в том (ведь) и заключается, что оно утверждает Бога внутри самого себя".(38) Это уже новый мотив (общий ряду русских мыслителей, - подробнее см. в главе о Герцене), который вполне последовательно превращает человека в "инструмент" Духа и потому вне "дела" (т. е. "реализации" всеобщего в конкретной действительности) нельзя мыслить подлинности жизни Духа в единичном человеке. К этому времени относится и мысль Бакунина, что "новая религия" "должна быть в области жизни ("дела"), а не теории". "Жизнь (т. е. "дело") полна мистического смысла, полна присутствия вечного, живого Бога". Во всем этом уже налицо симптомы нового периода в философском развитии Бакунина, - у него начинается уже определенный уклон от Гегеля, который скоро кончится разложением гегелианства. Этот процесс слишком характерен для развития секуляризма на русской почве, чтобы пройти мимо него.

5. Новые мотивы в философском развитии Бакунина диалектически связаны с его основными идеями в историософии, но они имели, несомненно, и свои чисто психологические корни. Когда он писал в своей статье: "позвольте же нам довериться вечному Духу, который лишь для того разрушает и уничтожает, что Он есть непостижимый и вечно творящий источник всякой жизни",(39) то, конечно, в этом обороте мысли он продолжал - хотя и односторонне - гегелианский подход к "тайне истории". Но он сам очень верно сказал о себе в "Исповеди": "в моей природе была всегда любовь к фантастическому, к необыкновенным, неслыханным приключениям, к предприятиям, открывающим горизонт безграничный".(40) Там же он писал: "мой политический фанатизм жил более в воображении, чем в сердце",(41) сам о себе говорил, как о "Дон-Кихоте".(42) Действительно, личные особенности Бакунина - потребность экзальтации и крайнее развитие воображения - сыграли свою роль, но их значение здесь инструментальное. "Суть", т. е. подлинный, глубокий сдвиг, происшедший в Бакунине, - помимо идейной диалектики и личных отмеченных свойств, - был связан с внутренним движением секулярного духа в сторону утопизма. С утопизмом мы уже встречались не раз на русской почве - уже в ХVIII-ом веке, - и там он явно выступает как суррогат религиозного понимания истории, - но до Бакунина мы имеем дело с утопизмом чисто теоретическим. У значительной части русских мыслителей дух утопизма остается и доныне чисто теоретическим, кабинетным, так сказать, литературным, но у Бакунина впервые выступает утопизм с чертами революционного динамизма. У некоторых декабристов, правда, уже прорывался революционный утопизм, но по-настоящему он впервые проявляется именно у Бакунина, - и с тех пор он не исчезает у русских мыслителей и время от времени вспыхивает и пылает своим жутким пламенем. У Бакунина это связано с идейной диалектикой, - и потому его революционный утопизм входит в историю русской философии.(43) Обратимся поэтому к беглому ознакомлению с эволюцией историософской мысли Бакунина.

Дело идет не о чисто философской, а именно историософской эволюции у Бакунина. Справедливо отметил Чижевский,(44) что "путь к абсолютной истине философии Гегеля оказался для Бакунина путем к Богу, но его Богу". Это верно: основная линия мысли Бакунина остается не только фразеологически, но и по существу религиозной (в линиях религиозного имманентизма). Уже в 1841-ом году Бакунин писал: "жизнь - блаженство, но такое, в котором играет буря и носятся черные тучи, чтобы объединиться в высшей гармонии". Бакунин начинает строить мистику отрицания и борьбы - он не только принимает положение Гегеля о диалектической ценности и внутренней неизбежности отрицания, но начинает склоняться к мысли о первенстве отрицания, которое одно становится носителем творческого начала духа. Он видит целостность именно в противоречии, т. е. в отрицании положительного начала (ибо в отрицании "заключено" то положительное, на которое оно направлено, как отрицание); "энергия всеобъемлющей сущности (противоречия) как раз состоит в неустанном самосожжении положительного на чистом огне отрицательного". Это своеобразное возвеличивание отрицания соединяется с отмеченной уже мыслью о значении "дела", как перехода мысли в "действительность". "Боже, избави нас от всякого жалкого миролюбия", - пишет он (1841-ый год), - он жаждет "действительного дела", которое "возможно только при действительном противоречии". "Долой, - пишет он позже (1842-ой год), - логическое и теоретическое фантазирование о конечном и бесконечном; такие вещи можно схватить только живым делом". Это необычайно характерно в устах человека, именно склонного к фантазированию, к преувеличениям, - "философия дела" рисовалась Бакунину, как выход в подлинную реальность. К этому присоединялась вера в свою провиденциальную миссию. Неудивительно, что у Бакунина начинает развиваться критика "чистой" философии: "философия только теоретична и развивается только в рамках познания". В этом ее граница и ограниченность: "философия нового времени", писал Бакунин в 1843-ем году, "сознала единство теории и практики, но этим она дошла до своего предела, ибо по ту сторону предела начинается... вытекающее из божественной сущности первобытного равенства и общения свободных людей посюстороннее осуществление того, что составляет божественную сущность христианства".(45) В последних словах с удивительной прозрачностью выступает религиозный имманентизм, принимающий форму утопизма.

Тургенев в романе "Рудин", в котором в лице Рудина без сомнения зарисованы черты Бакунина, очень удачно характеризует красноречие Рудина, как "нетерпеливую импровизацию". У Бакунина его поистине "нетерпеливое вдохновение" толкало на самые неожиданные шаги. Он уже видит наступление нового эона, угадывает в событиях его времени признаки его приближения. "Целый мир, писал он в 1843-ем году, страдает родами нового прекрасного мира. Великие таинства человечности, которые были открыты нам христианством и сохранены им для нас, несмотря на все его (т. е. христианства - В. З.) заблуждения..., ныне будут реальной истиной".(46) Именно к этому времени относятся слова его (в письме к Руге), приведенные уже нами, о "тайне вечной силы, порождающей из недр своих новую эпоху".

Бакунин принимает решение не возвращаться в Россию ("я испорчен для нее, думает он, а здесь (в Западной Европе) я еще могу действовать";(47) Бакунин посвящает свои силы отныне всему, что способствует "рождению новой эпохи". Не стоит нам погружаться в "годы его странствий", - но должно остановиться на том, к чему привело его погружение в революционную деятельность. Он отдается ей с такой страстью, с таким неукротимым темпераментом, что недаром Косидьер (парижский префект во время революции 1848-го года) говорил о нем: "в первый день революции это - клад, а на другой день его надо расстрелять".(48) Упомянем только о сближении Бакунина с Прудоном (в 1847-ом году), которому Бакунин изъяснял тонкости гегелевской диалектики.(49)

В статье о "Реакции в Германии", которая является поворотным пунктом (50) в философском развитии Бакунина, он воспевает "отрицание" и "уничтожение". "Вечная противоположность свободы и несвободы, утверждает он, ...ныне дошла и поднялась до своей последней и наивысшей вершины; мы накануне нового эона". "Дух, этот старый крот, уже закончил свою подземную работу и вскоре явится, как судья действительности. Доверимся же вечному Духу, так заканчивает Бакунин свою статью, который только потому разрушает, что он есть неисчерпаемый и вечно созидающий источник всякой жизни. Радость разрушения есть в то же время творческая радость". В последних словах, так ярко выражающих новое настроение революционного утопизма, проповедь "философии отрицания" доходит до своего конца. Отметим кстати в этой же статье один мотив, который несколько позже с чрезвычайной силой зазвучал у Герцена, а через несколько десятилетий - у К. Леонтьева. Пророчествуя о наступлении нового эона (демократии),(51) Бакунин говорит: "торжество демократии будет не только количественным изменением, - подобное расширение привело бы только ко всеобщему опошлению, - но и качественным преобразованием - новым, живым и настоящим откровением, новым небом и новой землей, юным и прекрасным миром, в котором все современные диссонансы разрешаются в гармоническое единство",(52) Боязнь "всеобщего опошления", нашедшая столь яркое выражение у Герцена и Леонтьева (а раньше у Гоголя), вскрывает эстетический мотив у Бакунина, сравнительно редкий вообще у него. Вообще в это время Бакунин горячо защищает персонализм (против коллективизма).(53)

Утопическая установка, по самому существу, - религиозной природы, и у Бакунина, с типичной для него религиозной фразеологией, это особенно ясно. "Мы накануне великого всемирного исторического переворота..., он будет носить не политический, а принципиальный, религиозный характер... Речь идет не меньше, чем о новой религии, о религии демократии..., ибо не в отдельном лице, а только в общении и присутствует Бог".(54) "Вы ошибаетесь, писал он в 1849-ом году, если думаете, что я не верю в Бога, но я совершенно отказался от постижения Его с помощью науки и теории... Я ищу Бога в людях, в их свободе, а теперь я ищу Бога в революции". Это своеобразное "искание Бога через революцию" не есть пустая риторика - для Бакунина революция, пробуждение скрытых творческих сил есть откровение Духа. "Долой все религиозные и философские теории, еще в 1845-ом году писал Бакунин: истина не теория, но дело, сама жизнь... познавать истину не значит только мыслить, но жить, и жизнь есть больше, чем мышление: жизнь есть чудотворное осуществление истины". Когда мы познакомимся (во II-ом томе) с "Философией общего дела" Н. Ф. Федорова, мы увидим те же мотивы своеобразной прагматической гносеологии. Но у Бакунина его жизнь постепенно уже просто отвергает всякую "теорию". В очень острых словах (в позднем произведении - 1873-й год - "Государство и анархия") Бакунин говорит о Гегеле и его последователях, что их "мир висел между небом и землей, обратил самую жизнь своих рефлектирующих обитателей в непрерывную вереницу сомнамбулических представлений". Этот поворот в сторону онтологизма в познании, уже знакомый нам по Хомякову, Киреевскому, Самарину, тонет, однако, у Бакунина в неожиданном повороте его к материализму и атеизму.(55) Революционная деятельность настроила Бакунина остро враждебно к Церкви, - и его внецерковная религиозность стремительно перешла в атеизм. Massaryk (56) довольно удачно называет аргументацию в защиту атеизма у Бакунина "онтологическим доказательством атеизма". "Если Бог существует, утверждал Бакунин, то у человека нет свободы, он - раб; но если человек может и должен быть свободен, то значит Бога нет". "Святая необходимость", которая в гегелианский период не мешала свободе личности, теперь уже ощущается как отвержение свободы. Бакунин ищет базы уже не в трансцендентализме (который он остро высмеивает, утверждая, что мир в трансцендентализме "висит между небом и землей"), а в материализме и в позитивизме. В одной из поздних статей ("Антителеологизм"(57)) Бакунин пишет: "существование Бога логически связано с самоотречением человеческого разума, оно является отрицанием человеческой свободы". Основная сущность мира для него теперь (беру из той же статьи) есть "вечная и всемирная видоизменяемость..., что есть чистое отрицание Провидения". Мистика природы занимает место религиозной мистики ("всемирная причинность... есть вечно творящая и творимая"...).(58) Защищая анархизм, "всеобщее разрушение", Бакунин набрасывает основы и "новой этики". Так как из материалистического детерминизма вытекает отрицание свободы воли, то падает и обычное понятие ответственности, из которого общество выводит право наказания. Этика, которую строит Бакунин (если ее можно считать "этикой"), по справедливому замечанию Massaryk'a,(59) является чудовищным сочетанием софистики и иезуитизма, она принципиально маккиавелистична.

6. На этом мы можем закончить изложение построений Бакунина. Идейная его эволюция и ее различные этапы не являются чем-то исключительным, лишь Бакунину присущим, - наоборот, эта эволюция чрезвычайно знаменательна, предвосхищая различные диалектические "девиации" в русской мысли. Было бы неверно целиком относить эту эволюцию к духу секуляризма на русской почве, но исходным основанием ее все же была секулярная тенденция. В Бакунине жила несомненная религиозная потребность, как основа всех его духовных исканий; о его революционной деятельности не раз высказывалась мысль, что она была проникнута своеобразным (славянофильским) мессианизмом.(60) Он был и всю жизнь оставался романтиком (даже в период, когда, под конец жизни, склонялся к убогой программе "просвещенства"), - но его романтизм коренился в религиозности, в потребности жить "бесконечным",(61) Абсолютом. Только ведь Абсолют всегда мыслился и переживался (не одним Бакуниным, но и вообще в секуляризме) имманентно и внецерковно. В русском радикализме мы не раз еще будем встречаться с тем, как страстная (именно страстная, легко переходящая в фанатизм и сектантство) религиозная потребность, за отсутствием церковного питания, переходит в утопизм - иногда кабинетный, а иногда - революционный. Для Бакунина определяющим моментом в его обращении к революционизму было гегелианство, на почве которого он (заостряя и односторонне толкуя Гегеля) находил творческую силу лишь в отрицании. "Дух нового времени говорит и действует только среди бури", писал он однажды. В ожидании нового (во всем нового) эона Бакунин хоронит не только государство, но и "буржуазную" науку ("наука должна погибнуть вместе с миром, которого она есть выражение",(62) - поэтому не пустой фразой является "искание Бога в революции". Эта мистика революционизма диалектически связана с историософским и религиозным имманентизмом; философия "дела", своеобразная "прагматическая" гносеология уводит из кабинета в жизнь, от теории к практике, но тут-то она неожиданно подчиняет личность объективному потоку истории, отдается в плен детерминизму. Сочетание утопизма с детерминизмом является очень типичным вообще для умственных течений XIX-гo века не только в России, но и в Западной Европе(63)).

Обратимся от Бакунина к его близкому (в эпоху гегелианских кружков) другу, В. Г. Белинскому.

7. Вокруг имени В. Г. Белинского в русской исторической литературе давно идет горячий, доныне не умолкший спор - преимущественно по вопросу об оценке его значения в истории русской мысли. Еще недавно Чижевский в своей большой работе "Гегель в России" высказался в том смысле, что у Белинского репутация его совершенно "не заслужена".(64) Конечно, нельзя отрицать того, что Белинский был прежде всего публицист - и даже больше публицист, чем литературный критик, но его публицистика не только исходила из философских идей, но и была пронизана ими. При изучении Белинского нужно, в первую очередь, изучать его письма, где он свободно излагал свои мысли и искания, - в статьях же, всегда ограниченных рамками и задачами журнальной работы, да еще в цензурных условиях того времени, он не весь перед нами. Попробуйте изучать Бакунина, Чаадаева, всех славянофилов вне их переписки, - как беден и часто неясен остается их духовный мир. С другой стороны, историкам русской мысли не следует забывать, что к группе философов-публицистов относятся не только такие крупные деятели русской мысли, как Герцен, Бердяев, но и мыслители меньшего калибра: Чернышевский, Михайловский, Мережковский. Отчасти и Вл. Соловьев, позднее Струве, о. Сергий Булгаков и много других мыслителей отдали немало своих творческих сил именно философской публицистике. Если у Бакунина переход философии к "делу", к живому историческому действию постепенно увлек его от философии, то у других мыслителей мы наблюдаем тот же захват "конкретной" жизнью, который суживает их "чистый" философский интерес. На Западе у таких писателей, как Ницше, Гюйо, Шелер, и у многих других не только трудно, но и неправильно отделять их "чисто"-философские построения от их "публицистики". Это есть особый тип философствования, - несомненно "связанного", несвободного, в виду "давления" тем конкретной жизни, но все же тип философствования. Среди русских мыслителей такая "девиация" встречается очень часто, - редко кто из русских мыслителей совершенно свободен от нее. Философия здесь не ancilla,(*2) но и не вполне свободная "госпожа", - и поскольку вообще философская работа (в России XIX-XX вв. особенно) связана с явной или тайной борьбой с Церковью или, наоборот, хочет опереться на Церковь, постольку полной и подлинной автономии мысли мы и в Европе (не могущей тоже отойти от тем, заданных миру христианством) нигде не находим. Я не хочу писать апологию философской публицистики, а имею в виду только подчеркнуть, что, поскольку публицистика действительно связывает себя с философской мыслью и ею питается, постольку она и входит в историю философии. Во всяком случае, в истории русской философии, которая все время занята темой Церкви и ее благовестия о свободе, темой о Царствии Божием (хотя бы эта тема трактовалась в линиях религиозного имманентизма), почти у всех мыслителей переход "чистой" мысли к конкретным проблемам наблюдается на каждом шагу. И еще подчеркнем одно: в русской философской публицистике (Белинский, Герцен, Чернышевский, Михайловский, Бердяев) играет огромную роль "теургическое беспокойство" - проблема непосредственного влияния на жизнь, на ход событий, проблема ответственности за историю. Этот момент, как мы видели, входил существенным ингредиентом в церковное мировоззрение XVI-гo и XVII-го веков. С падением этого церковного мировоззрения и очищением церковного сознания от ложных теократических построений теургический мотив не исчезает в церковной мысли, но растворяется в общей идее Церкви, - в чистом же своем виде он всплывает уже в XIX-ом веке (и лишь отчасти и редко в XVIII-ом веке) в движении русской секулярной мысли. У Белинского и Герцена именно этот теургический мотив образует, так сказать, основной нерв их философской публицистики. Мы останавливаемся на всем этом именно при изучении Белинского, от которого впервые с полной уже определенностью теургический мотив входит в движение русской секулярной мысли, русского социального политического радикализма.

Если нужно сближать Белинского со знакомыми уже нам русскими мыслителями, - то больше всего с Чаадаевым - по напряженности и страстности их исканий всецелой и безусловной правды, - "единой на потребу". У Белинского, как и у Чаадаева, искание Царствия Божия и правды его является центральным его исканием. Оба они (и к ним нужно присоединить Герцена) - главные и основные представители русского "западничества" и строители культуры на путях, проложенных Западом. Но их всех объединяет страстная, придирчивая и суровая, но и горячая любовь к России.

8. Виссарион Григорьевич Белинский (1810-1848) прожил короткую жизнь.(65) Дед его был священником, отец - морским врачом; рос Белинский в условиях крайней бедности, в тяжелой семейной обстановке в глухой провинции. Уже в детстве проявился его главный интерес - к литературе, которая привлекала его не столько своей художественностью, сколько тем, что она всегда занята человеком, - его внутренним миром, его судьбой. Ум Белинского имел вненаучный, но тем не менее философский склад,(66) - но только в философии ему была совершенно чужда и ненужна ее формальная сторона. Его интересовала правда о человеке, изучение его души в свете общего мировоззрения: для такого конкретного философствования литература была особенно ценным подспорьем.

После окончания гимназии Белинский едет в Москву в Университет. Студентом он пишет драму (в романтическом стиле), посвященную критике крепостного права. Здесь очень сильно сказывается влияние Шиллера, который вообще оставил глубокий след в исканиях Белинского, в том эстетическом гуманизме, которому он, за вычетом краткого периода, служил неустанно. В эти именно годы Белинский входит в кружок Станкевича, об увлечениях которого Шиллером мы знаем. Но тут Белинского постигает тяжкий удар - его изгоняют из Университета (за радикализм в драме, написанной им). Белинский становится журналистом, и в 1834-ом году появляется в журнале "Молва" его первая статья "Литературные мечтания".(67) Написанная блестяще и с большим знанием русской литературы, она навсегда определила литературную форму творчества Белинского - все его статьи (за очень редким исключением) посвящены литературе, но освещают ее темы на основе общих философских идей. Так и в основу "Литературных мечтаний" положена поэтическая натурфилософия Шеллинга, но это не есть популяризация идей Шеллинга (которые излагаются недостаточно верно), а своеобразная переработка шеллинговской натурфилософии с преимущественным ударением на человеке, на его внутреннем мире, на "нравственной жизни вечной идеи" (в человеке) и той борьбе добра и зла, которая заполняет жизнь отдельного человека и человечества в целом. Вся программа, весь пафос эстетического гуманизма, вдохновенный призыв к добру и творчеству заполняют общую часть этой статьи, доныне пленяющей своей непосредственностью и горячим лиризмом.

В 1836-ом году Белинский подпадает под влияние Бакунина и увлекается этическим идеализмом Фихте (которого ему изъясняет Бакунин, как позже он и другие изъясняли Белинскому Гегеля: сам Белинский немецкого языка не знал). Белинский отходит от шеллингианства и всецело уходит в проблемы персонализма (в бакунинской редакции фихтеянства). Вместе с тем, он (как и Бакунин) отрывается от эмпирической действительности для мира "идей". В 1837-ом году Бакунин с присущей ему склонностью к прозелитизму посвящает Белинского в тайны системы Гегеля; как раз к этому периоду (точнее - в конце 1839-го года) относится переезд Белинскою в Петербург; отрыв от кружка Станкевича делает его более самостоятельным. Еще в Москве он впадает в крайний историософский мистицизм на основе знаменитой и вечно плохо толкуемой формулы Гегеля "все действительное - разумно". Однако обращение к реальной исторической жизни было для Белинского освобождением от мечтательного и отвлеченного идеализма прежнего периода, - это было начало поворота к философскому и общему реализму, к трезвому признанию эмпирической сферы в индивидуальной и исторической жизни. Правда, это значение исторической эмпирии определяется в гегелианстве тем, что в эмпирии воплощается и раскрывается диалектическое движение Абсолютного Духа, но мотив реализма, живое, интуитивное тяготение к конкретному бытию (в его живой связанности эмпирического и абсолютного моментов) есть основная и решающая особенность Гегеля. Для Белинского увлечение Гегелем было именно отрезвлением, возвратом к исторической реальности; с присущей ему склонностью к крайнему заострению Белинский впадает в своеобразную романтику гегелевского реализма, - мы увидим дальше характерные подробности. Но скоро Белинский достаточно разбирается в том, что в системе Гегеля нет подлинной оценки личности; имперсонализм Гегеля (хотя эта характеристика огрубляет учение его о личности) отталкивает Белинского, и он категорически и решительно порывает с формулой "все действительное - разумно". Для Белинского проблемы персонализма выдвигаются на первый план, - и здесь надо искать ключа к его последующему увлечению социализмом.

В Петербурге Белинский женится, но долгие годы полуголодного существования и необеспеченность кладут тяжелую печать на его здоровье - он заболевает туберкулезом. Его отправляют лечиться за границу, но лечение не дает ничего, и Белинский возвращается домой, где вскоре (1848-ой год) на 38-ом году жизни умирает.

9. Белинский, конечно, не был философом в полном и точном смысле слова, но и отделить его от русской философии тоже невозможно, - и, конечно, не за то, что в своих работах он опирался на философские течения его времени, а потому, что у него есть свое и притом значительное место в диалектике русских философских исканий. Эти искания - мы не раз подчеркивали это - могут быть правильно истолкованы лишь как проявление духа секуляризма или как борьба с ним. Религиозная тематика - во всей полноте идей, внесенных в мир христианством, - все время определяет основные искания русской мысли, но, поскольку эти искания имеют философский, а не чисто религиозный смысл, они строят систему идеологии. Здесь бился (и бьется доныне) пульс философских исканий в России, что, конечно, вовсе не исключает и не зачеркивает других философских проблем, выступавших лишь косвенно, но все же в силу системности самих идей, связанных с этими исканиями.

Белинский (как и Станкевич и Бакунин, равно как и Герцен, о котором идет речь в следующей главе), был натурой глубоко и подлинно религиозной, но религиозные запросы его не питались из Церкви; он, как и многие представители русской интеллигенции (еще по заветам "внутреннего христианства") настойчиво отделял христианство от Церкви. Секуляризм (как везде) направлялся преимущественно против Церкви и не только не исключал "внутренней" религиозности, но как раз от нее и питался. Но именно в силу этой внецерковности тема "Царства Божия" в русском (да и не только русском) секуляризме трактуется всецело в линиях имманентизма, переходя в "утопию земного рая", осуществляемую через исторический прогресс. Религиозно это построение движется "теургическим беспокойством".

В первый период в творчестве Белинского (1834-1836 годы)(68) мы находим у него сочетание шиллеровской эстетической морали с шеллинговской натурфилософией и его же философией искусства. "Весь беспредельный прекрасный Божий мир, - так начинает Белинский свою первую статью ("Литературные мечтания"), - есть дыхание единой вечной идеи, мыслей единого вечного Бога. Для этой идеи нет конца, она живет беспрестанно". "Все миры связаны между собой электрической цепью любви..., вся цепь сознания есть восходящая лестница познания бессмертного и вечного Духа, живущего в природе..., человек есть орган сознания природы"... В этих положениях натурфилософская концепция Шеллинга выступает в антропоцентрическом аспекте, - а поэтическая окраска всей концепции явно отражает романтическое умонастроение. "Не умом, а сердцем, - замечает Венгеров,(69) - воспринимали юные философы шеллинговский пантеизм". Для идеологии эстетического гуманизма, которая уже царила в русском секуляризме и над дальнейшей обработкой которой немало потрудился как раз Белинский, характерно возвышенное отношение к человеку как высшей ступени природы: это - первые начатки философского персонализма.

Некоторые исследователи видят в прославленной статье Белинского "Литературные мечтания" влияние Надеждина (проф. Московского Университета), о влиянии которого на Станкевича мы уже говорили. Можно считать этот вопрос уже достаточно исследованным - и о влиянии Надеждина надо говорить утвердительно.(70) Белинский горячо отдался своему поэтическому восприятию мира, своей вере в человека, - конечно, более всего под влиянием Станкевича,(71) но в нем был и свой собственный источник морального вдохновения. Отчасти это была его глубокая (хотя и не церковная) религиозность, отчасти - моральный склад его натуры.(72) Надо всем же в душе его царил эстетический момент, - и оттого ранний период у Белинского так отмечен влиянием Шиллера. Позже Белинский называл это время периодом "абстрактного героизма". Пыпин (73) отчасти прав, отвергая обвинения в "эстетическом квиетизме", будто бы царившем в это время во всем кружке Станкевича, но все же "абстрактный героизм" действительно уводил всю энергию души ввысь и отъединял от эмпирической жизни.

Когда в 1836-ом году Белинский познакомился с Бакуниным и вместе с ним увлекся идеализмом Фихте, то его "абстрактный героизм" еще более усилился. "Идеальная жизнь, - пишет он в это время, - есть именно жизнь действительная, положительная, конкретная, а так называемая действительная жизнь есть отрицание, призрак, ничтожество, пустота". Но этот отрыв от эмпирической жизни усиливает в Белинском его религиозность, возбуждает в нем порывы морального вдохновения. Однажды он написал близкому своему другу, В. П. Боткину, такие слова: "Дух вечной истины, молюсь и поклоняюсь тебе и с трепетом, со слезами на глазах предаю тебе судьбу мою: устрой ее по своей разумной воле". Несколько позже Белинский писал в одной статье: "есть книга, в которой все сказано, все решено, книга бессмертная, святая, книга вечной истины, вечной жизни - Евангелие". Достаточно вчитаться в письма Белинского этого и следующего периода, чтобы почувствовать всю серьезную искренность этих слов Белинского. Во всяком случае, "абстрактный героизм", принявший в период фихтеянских настроений более напряженную и систематическую форму, оставил очень глубокий след в дальнейших исканиях Белинского.

В 1837-ом году Бакунин знакомит Белинского с Гегелем, и это открывает новую страницу в его духовной жизни. Плеханов справедливо отметил, что когда Белинский освободился (в 1841-ом году) от своего безраздельного увлечения Гегелем, то остался все же во многом верен ему.(74) Действительно, Гегель очень прочно завладел мыслью Белинского, и он сам не раз и очень патетически рассказывал о том, что дало ему знакомство с системой Гегеля. Не раз Белинскому ставили в упрек,(75) что он не читал самого Гегеля, а знал его с чужих слов, иногда по специально сделанным для него эксцерптам. Система Гегеля, однако, захватила Белинского, - она его резко и бесповоротно оторвала от абстрактного идеализма и направила к философскому реализму;(76) в этом главное значение гегелианства у Белинского. Ему нелегко дался этот отрыв от "абстрактного" идеализма, - Белинский признается в письме к Бакунину, что он "горько плакал", отрываясь от прежних построений. Он задумал написать (план остался, однако, невыполненным) "Переписку двух друзей", - "переписку "прекрасной души" (Schöne Seele) с духом", где Белинский ставит "прекраснодушию" ("абстрактному героизму") в упрек нечувствие момента борьбы и страдания в исторической реальности. Его влечет и волнует подлинная, а не "идеальная" действительность: "я гляжу на действительность, - пишет он (в 1837-ом году), - столь презираемую мною прежде, и трепещу таинственным восторгом, сознавая ее разумность".(77) Тогда же он писал Бакунину:(78) "ты показал мне, что мышление есть нечто целое, нечто одно..., что в нем все выходит из одного общего лона, которое есть Бог, Сам Себя открывающий в творении". Религиозная интерпретация понятия Духа (абсолютного) у Гегеля облекает новые идеи в знакомые религиозные понятия: "воля Божия, - пишет он в письме Бакунину, - есть то же, что необходимость в философии, - это "действительность". Отчасти (но лишь отчасти) прав Иванов,(79) когда говорит, что Белинский "хотел (в этот период) подменить науку религией, знание - созерцанием, исследование - откровением, человеческую жизнь и историю - диалектикой развивающейся идеи". Действительно, для Белинского "ощущение бесконечного", ощущение в ежедневной реальности пульса абсолютной идеи становится ключом к постижению мира и человека. "Теперь, когда я нахожусь в созерцании бесконечного, - пишет он в одном письме,(80) - я глубоко понимаю, что всякий прав и никто не виноват, что нет ложных, ошибочных мнений, но все есть моменты духа". В этих словах очень верно передано чисто философское ощущение той действительной сращенности конечного и бесконечного, той пронизанности конечного бесконечным, которая есть основная загадка бытия, завещанная нам еще античной философией и через Николая Кузанского, Лейбница, Гегеля переходящая в новейшую философию. По-новому освещается для Белинского все эмпирическое бытие, - и он очень смело (но по существу верно) пишет однажды:(81) "самая чувственность, выходящая из полноты жизни, представляется мне таинственной". Не будем умножать цитат этого рода, - они могут быть бесчисленны для этого периода мысли Белинского. Белинский стал (с помощью Гегеля) перед всей глубиной тайны реальности;(82) "приятие" им мира, "приятие" всей истории и эмпирической действительности и даже толкование формулы Гегеля "все действительное - разумно" (при отождествлении "действительности" с "существующим") гораздо глубже схватывает самую суть гегелианства, чем это обычно полагают. Для Гегеля (как в свое время еще для Парменида), конечно, остается наиболее загадочным все "призрачное", "случайное" (но "недействительное") в существующем. Белинский неверно толковал Гегеля в смысле знания его системы, но верно формулировал центральную идею Гегеля о неисследуемой сращенности конечного и бесконечного. Прав, конечно, Чижевский, когда высмеивает у Белинского его "наивные" "переложения" диалектического метода Гегеля, его гносеологии,(83) но эти насмешки над неуклюжестью философского языка у Белинского могут ли закрыть его бесспорную философскую проницательность (при всей скудости философского образования у него)?

"Для меня нет выхода в Jenseits(*3)" - писал еще в 1839-ом году Белинский,(84) - и, конечно, религиозный имманентизм, и ранее уже увлекавший религиозное сознание Белинского, в гегелианский его период получает новую силу. "Благодать Божия, - пишет он, - не дает нам свыше, но лежит, как зародыш, в нас самих". И этот религиозный имманентизм с особой силой проявляется не в отношении к современности, а к историческому бытию. Белинский впадает в "примирительный консерватизм", как выражается Пыпин, но потому, что все историческое сложившееся бытие он ощущает в его логосе, в его "священности" (любимый термин у Белинского). Ярче всего, - и здесь Белинский доходит до крайности в своем логическом развитии идей Гегеля,(85) - это сказалось в учении о государстве, которое тоже объявляется во всей своей реальности священным. Белинский неожиданно подымает тему, завещанную XVI-ым и XVII-ым веками, - о "священном" значении царской власти.(86) Очень метко выражает свои мысли Белинский, когда противопоставляет царскую власть республиканскому строю: "президент Соединенных Штатов есть особа почтенная, но не священная"... Белинский с трепетом и смирением всматривается в тайну исторического процесса вообще,(87) но особенно остро выдвигает он проблему личности и общества, - проблему, которая в ее развитии вызывает у него постепенное разложение гегелианской историософии и переход к социализму. Белинский утверждает пока примат общества, однако, тема индивидуальности его беспокоит в эту эпоху. В одной статье этого периода Белинский пишет: "человек есть частное и случайное по своей личности, но общее и необходимое по духу"; для него человек есть "живая часть живого целого", но чуть позже (в одном письме)(88)он уже пишет: "великая и страшная тайна - личность человека". В этом пункте Белинский тоньше и глубже других преодолевает Гегеля.

10. В разгар своего прямолинейного гегелианства Белинский писал: "или мир есть нечто отрывочное, само себе противоречащее, или он есть единое целое". В этих словах упрямо логично выражена идея монизма; Белинский даже высмеивает в одной из статей тех, кто признает случайность в бытии (не как призрачное в бытии, но как границу необходимости).(89) Постепенно, однако, живая действительность в своей не только "алогичности", но и антиморальности, начинает отрезвлять Белинского. "Объективный мир - страшен", признается он в одном письме. А когда приходит известие о смерти Станкевича, Белинский переживает особенно трагически именно проблему индивидуальности.(90) "Вопрос о личном бессмертии, - думает теперь Белинский, - альфа и омега истины... Я не отстану от Молоха, которого философия называет "Общее", и буду спрашивать у него, куда она дела его" (Станкевича).(91) Этот мотив постепенно выдвигается у Белинского на первый план, - и вопрос метафизического обоснования персонализма приобретает для него первостепенное значение. "Что мне в том, - пишет он несколько позже, - что живет общее, когда страдает личность". И в другом месте: "для меня теперь человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества". "Общее, это - палач человеческой индивидуальности; оно опутало ее страшными узами". "Сам Спаситель сходил на землю и страдал за личного человека". Но наиболее острое и сильное выражение весь этот строй мысли получил в знаменитом письме Боткину (I-III 1841-го года):(92) "Субъект у Гегеля не сам по себе цель, но средство для мгновенного выражения общего... Смейся, как хочешь, а я свое: судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира... и гегелевской Allgemeinheit. Мне говорят: развивай все сокровища своего духа для свободного самонаслаждения духом... Кланяюсь покорно, Егор Федорович (Гегель)(93)..., но если бы мне удалось влезть на высшую ступень лестницы развития, я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах живой жизни и истории... иначе я с верхней ступени лестницы бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братии... Говорят, что дисгармония есть условие гармонии; может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, кому суждено выразить своей участью идею дисгармонии...".

Начиная с этого момента, в котором утверждение абсолютной ценности личности выражено с полной силой, хотя и слишком патетически, в Белинском развивается постепенно новое мировоззрение, в котором еще очень много есть отзвуков гегелианства,(94) но основной акцент которого лежит в утверждении персонализма. Именно темы персонализма склоняют мысль Белинского к социализму, - конечно, утопическому, ибо другого тогда и не было, да к другому Белинский и не мог бы пристать. "Утопия земного рая", как верно характеризует все социалистические построения XIX-го века П. И. Новгородцев в своей книге "Об общественном идеале",(95) влекла к себе Белинского так же, как она влекла в это время Герцена, Боткина и др. Во имя личности, во имя ее нормального развития и обеспечения "каждому" возможности этого развития, стоит Белинский за социалистический идеал. Человек метафизически не прочен, - в этой мысли, уводившей Белинского от системы Гегеля, заключался первый новый шаг в его мысли ("разве рождение и гибель человека не случайность?" - спрашивает Белинский в одном письме; "разве жизнь наша не на волоске ежечасно и не зависит от пустяков? Мертвая и бессознательно разумная природа... поступает с индивидуумом хуже, чем злая мачеха"). Но если природа безжалостна, то тем более оснований для людей бережно заботиться о каждом человеке. Справедливо указывает Анненков, что уже у славянофилов (в их воспевании "общины") есть начатки "русского социализма";(96) но социалистические упования стали захватывать русскую мысль уже с 20-ых годов.(97) Движущей силой всего этого движения в русской мысли XIX-го века была забота о "каждой" личности, т. е. мотивы персонализма, - и в Белинском, после его отрыва от "примирительного консерватизма", социалистический утопизм развивается именно во имя освобождения личности от гнета современного строя. Неудивительно, что довольно скоро социализм Белинского оказывается либерализмом с уклоном в сторону социальных реформ. Белинский вместе с Герценом является основателем русского либерализма, соединяющегося часто с исканием "социальной правды"; во всяком случае, базой нового мировоззрения Белинского является защита личности. Он не углубляется больше в метафизику, после того, как радикально отверг имперсоналистический момент в метафизике Гегеля: вся работа мысли Белинского уходит в сферу этики. Отсюда надо объяснять смягчение социального радикализма у него. "Я знаю, - писал он (в последние годы жизни), - что промышленность - источник великих зол, но она же - источник и великих благ. Собственно, она только последнее: зло во владычестве капитала, в его тирании над трудом".(98) Чисто этический характер персонализма Белинского вырождается постепенно в просвещенский гуманизм, - Белинский начинает восхвалять Вольтера и отворачивается от Руссо и даже от веры в "souveraineté du peuple": "где и когда народ освободил себя?", - спрашивает он: "всегда и все делалось через личности". "Бакунин и славянофилы сильно помогли мне, - признается Белинский в одном письме, - сбросить мистическое верование в народ". Элементы просвещенства начинают сильно окрашивать историософские взгляды Белинского. В 1845-ом году он писал Герцену: "в словах Бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут". Самым ярким выражением просвещенских идей у Белинского является знаменитое письмо его к Гоголю по поводу известных уже нам "Выбранных мест из переписки". "Церковь, - писал он в этом письме, - была и остается поборницей неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницей братства между людьми". Белинский не только сам впадает в атеизм, но утверждает, что русский народ - "глубоко атеистический народ". Письмо Белинского Гоголю - настоящий манифест грядущей эпохи русского просвещенства; публицист в Белинском окончательно отодвигает в нем запросы философского характера, - точнее говоря, его философские взгляды ныне становятся упрощенным материализмом (как и у Бакунина в последний период).(99)

Анненков писал о Белинском: "моральная подкладка всех мыслей и сочинений Белинского была той силой, которая собирала вокруг него пламенных друзей". С Белинским более, чем с кем-нибудь другим, в развитии русского философского сознания связан принципиальный этицизм. Тот эстетический гуманизм, который строился русскими мыслителями, подхваченными духом секуляризма, у Белинского принимает некоторые новые черты, - и именно в последний период его деятельности, период реализма. Белинский выдвигает на первый план проблему личности, - в свете этой проблемы он рассматривает философские темы его времени. Этот персонализм вырождается в гуманизм, элементы просвещенства подтачивают даже эстетический момент, который в последние годы попадает у Белинского в несколько подчиненное отношение к центральным идеям гуманизма. Но именно в этом значение Белинского в диалектике развития русской мысли - вырождение персонализма в гуманизм, служебное положение искусства, гневные нападки на Церковь и переход к атеизму, - а, вместе с тем, горячая и страстная защита "каждого", пламенный призыв к преобразованию социальных отношений: все это не случайная, а типическая (для одного направления русской мысли) позиция. Секуляризм становится вдохновителем мысли... По-иному, но в том же направлении, развивалось творчество и Герцена, к изучению которого теперь мы перейдем.

--------------------------------------------------------------------------------

1 См. об этом главным образом книги Корнилова (т. I и II).

2 О философских кружках, в частности гегельянских кружках, см. у Чижевского "Гегель в России". Книга Аронсона и Рейсера "Литературные кружки и салоны" (1929) заключает в себе очень много лишнего материала.

3 См. Н. В. Станкевич. - "Переписка". Москва 1914. См. также книгу Н. В. Станкевич "Стихотворения. Трагедия. Проза", Москва, 1910. О Станкевиче особенно важны статьи П. В. Анненкова ("Воспоминания", ч. III, 1881), Гершензона ("История молодой России"), Чижевского "Гегель в России", Setchkareff "Schellings Einfluss in d. russ. Literatur der 20-30 Jahre des XIX Jahrhunderts", Leipzig, 1939.

Образ Станкевича прекрасно обрисован Тургеневым в романе "Рудин" в лице Покорского.

4 Противоположный взгляд высказывают Сечкарев (Op. cit., s. 73) и Чижевский. (Op. cit., стр. 78). Оба историка свое категорическое отрицание романтизма у Станкевича не аргументируют.

*1 Миром правит благая премудрость (нем.).

5 "Переписка...", стр. 450.

6 Неверно поэтому утверждать (см. Чижевский, Ibid., стр. 79), что отдельные философские замечания, рассыпанные в письмах Станкевича, стоят всецело в рамках гегельянства". В действительности влияние Шеллинга не исчезало никогда у Станкевича; не надо, ведь, забывать о близости во многом Гегеля и Шеллинга (см. впрочем, Чижевского, Ibid., стр. 80).

7 Чижевский (Ibid., стр. 78), поэтому неправ, когда относит к влиянию Гегеля обращение Станкевича к "действительному философскому мышлению" - вкус к "строгой" философии у Станкевича идет от изучения Шеллинга.

8 "Переписка...", стр. 293.

9 Ibid., стр. 283.

10 Ibid., стр. 249.

11 Чижевский, Op. cit., стр. 78.

12 "Переписка", стр. 650.

13 Ibid., стр. 624.

14 Этот перевод напечатан в томе его сочинений. (Москва, 1890).

15 Любопытный отзыв о Фейербахе см. "Переписка", стр. 669.

16 См. об этом в биографическом очерке Анненкова, Op. cit., стр. 355.

17 Op. cit., стр. 80.

18 "Переписка", стр. 290.

19 См. издание сочинений и переписки Бакунина под редакцией Стеклова (особенно важен т. III), а также переписку Бакунина с Герценым и Огаревым (издание Драгоманова). Очень важна книга "Материалы для биографии Бакунина" под редакцией В. Полонского (1923), где напечатана его "Исповедь" - документ, долгое время остававшийся неизвестным. О Бакунине см. книги Корнилова "Молодые годы М. Бакунина" "Из истории русского романтизма"), 1915. Его же: "Годы странствий М. Бакунина", 1925. Вяч. Полонский, "Бакунин", 1922 (т. I), Ю. М. Стеклов, "Бакунин". См. также большой очерк М. Драгоманова (стр. 1-112) в издании Балашова "М. А. Бакунин", 1906. См. также книгу "Спор о Бакунине и Достоевском" (статьи Л. Гроссмана и Полонского), 1926. В книге Чижевского "Гегель в России" Бакунину посвящена большая глава, написанная с большим знанием всего материала. См. еще книгу Massaryk, "Zur rus Geschlehts und Religionsphilosophie", b. II.

20 Очень подробно о семье Бакуниных у Корнилова.

21 Чижевский, Op. cit., стр. 88.

22 См. ее перевод в собрании сочинений (ред. Стеклова), т. III.

23 Редактор "Deutsches Jahrbuch" Руге писал позже о статье Бакунина, что она была "замечательной" (см. очерк Драгоманова, стр. 37).

24 В. Полонский: "Бакунин", стр. 87.

25 См. об этом в "Исповеди" ("Материалы", стр. 105).

26 Чижевский, Op. cit., стр. 86.

27 Полонский справедливо признает этот период в мистике Бакунина христианским (Op. cit., стр. 33), но это внецерковное христианство.

28 Корнилов, Op. cit., стр. 230.

29 Собр. соч., т. III, стр. 49. Предыдущие цитаты взяты из работы Корнилова.

30 В этом согласны и Корнилов и Полонский.

31 В письме к Ruge, (Соч., т. III, стр. 213), Бакунин писал: (в 1843г.): "Вы посвящены в тайну вечной силы, порождающей из недр своих новую эпоху". Сам Бакунин постоянно движется этим чувством "тайны вечной силы", что и определяет основной нерв в теургической установке духа.

32 Соч., т. III, стр. 72.

33 Ibid., стр. 63.

34 Подробнее см. у Чижевского, Op. cit., стр. 96-98.

35 У него же, стр. 98-101.

36 Собр. соч., т. III, стр. 90. Здесь уже наличествует мотив "самоотрицания", который явится основным в следующем периоде творчества Бакунина.

37 Ibid., стр. 81.

38 Ibid., стр. 112.

39 Ibid., стр. 148.

40 "Исповедь" ("Материалы"), стр. 175.

41 Ibid., стр. 138.

42 Ibid., стр. 132.

43 Чижевский (Op. cit., стр. 112), считает, что "антифилософский нигилизм позднейшей фазы Бакунина не имеет отношения к истории философии", но в русском революционизме была и есть своя диалектика, которая не раз врывалась буйной силой в развитие русской мысли.

44 Ibid., стр. 101.

45 Соч., т. III, стр. 227.

46 Ibid., стр. 187.

47 Ibid., стр. 120.

48 Драгоманов, Op. cit., стр. 48.

49 У Герцена (в "Былом и думах"), есть любопытный рассказ (со слов К. Фохта), как однажды вечером, устав слушать бесконечные толки о феноменологии он оставил Бакунина с Прудоном, а на другое утро, когда он зашел к Бакунину, он нашел Прудона и Бакунина у потухшего камина: они заканчивали беседу о Гегеле...

50 Но, конечно, не "завершением", как думает Чижевский (Op. cit., стр. 108).

51 "Демократия знаменует полный переворот всего мирового уклада и предвозвещает небывалую еще в истории новую жизнь... демократия есть религия". (См. соч., т. III, стр. 129).

52 Ibid., стр. 137.

53 "Коммунизм не действительное, живое объединение свободных людей, а невыносимое принуждение, насилием сплоченное стадо животных" - Ibid., стр. 223.

54 Ibid., стр. 230.

55 Тургенев писал Герцену в 1869 г.: "еще в 1862 г., когда я его видел в последний раз, он верил в личного Бога... и осуждал тебя за неверие" (Драгоманов: Op. cit., стр. 95). Но уже в 1864 г. в программе "Союз социальной демократии" Бакунин в основу программы поставил атеизм.

56 Massaryk, Op. cit., т. II, стр. 15.

57 См. в издании сочинений Бакунина, Москва, 1911, т. III.

58 Статья "Антителеологизм", стр. 176.

59 Massaryk, Op. cit., т. II, стр. 19-22.

60 Massaryk, Ibid., стр. 25.

61 Сам Бакунин высмеивал позже эпоху, когда "думали, что вечно искомый абсолют найден и что его можно покупать оптом и в розницу в Берлине", но он то сам только "абсолютом" и интересовался до конца дней.

62 Из прокламации к молодежи (Издание речей Бакунина у Балашева, стр. 235).

63 См. превосходные исторические анализы этого в книге П. И. Новгородцева "Об общественном идеале" (3-е изд., 1921). См. также главу, посвященную Бакунину, в книге Massaryk. (В. II).

64 Чижевский, Op. cit., стр. 113.

*2 Служанка (лат.).

65 См. о нем Пыпин, "В. Г. Белинский, Жизнь и переписка", т. I-II. "Письма В. Г. Белинского под редакцией Ляцкого" (т. I-III). Статья Лернера в "Рус. Биогр. Слов."; И. И. Иванов, "История русской критики"; Анненков, "Замечательное десятилетие. Воспоминания и критические очерки" (ч. III); Иванов-Разумник, "История русской общественной мысли, т. I; Милюков, "Из истории русской интеллигенции"; Ветринский, "В сороковых годах" (1922). См. также материалы о Белинском в "Воспоминаниях" И. И. Панаева, А.Я. Панаевой, И.С. Тургенева, К.Д. Кавелина (соч., т. III), Достоевского (в т. I "Дневника писателя"). Глава о Белинском в книге Чижевского "Гегель в России" была уже упомянута. См. еще Setchkareff, "Schellings Einfluss..." (стр. 85-92); Иванова-Разумника несколько этюдов. (Собр. сочин., т. V); П. Н. Сакулин, "Русская литература и социализм" (в гл. III). См. также П. Котляревский, "Старинные портреты", где есть большая статья о Белинском. Сочинения В. Г. Белинского лучше всего изданы С. А. Венгеровым, снабдившим их весьма подробными комментариями. Было много других изданий, из них наиболее полное Павленкова (в 4 том.), а также издание в 3 томах под редакцией Иванова-Разумника.

66 Любопытно, что напр., кн. Одоевский признавал, что Белинский "был человек огромного философского ума". См. у Setchkareff, стр. 86-7.

67 О большом впечатлении, которое произвела эта статья, см. в "Воспоминаниях" И. И. Панаева.

68 Наиболее отчетливую характеристику различных периодов в развитии миросозерцания у Белинского мы находим у Иванова-Разумника (в предисловии к редактированному им изданию сочинений Белинского) и в различных этюдах, посвященных Белинскому. (Соч. Иванова-Разумника, т. V).

69 Примечание в т. II "Собрания Сочинений Белинского" под редакцией Венгерова (стр. 417).

70 См. особенно статью Милюкова о Белинском (в книге "Из истории русской интеллигенции").

71 Однажды Белинский написал такие слова о Станкевиче: "я увидел Станкевича и полюбил Бога" (Письма, т. II, стр. 85).

72 Анненков удачно написал о Белинском: "моральная подкладка всех мыслей и сочинений Белинского была именно той силой, которая собирала вокруг него пламенных друзей и поклонников... Очерк моральной проповеди Белинского, длившейся всю жизнь, был бы настоящей его биографией" ("Воспоминания...", изд. 1881 г., стр. 54).

73 Пыпин, "Белинский, его жизнь и переписка", т. I, стр. 112.

74 "Плеханов, Белинский. Сборник статей", Москва, 1923, стр. 93. См. очень любопытную статью в этом сборнике "Белинский и разумная действительность", где Плеханов развивает мысль, что то, что считается обычно ошибкой Белинского (в истолковании учения о "разумной действительности"), в действительности отвечало господствовавшему тогда в Германии пониманию Гегеля. Ср. справедливые замечания об этом в старой книге Пыпина, Op. cit., т. I, стр. 159, примеч. 2.

75 См., например, грубовато иронические замечания у Чижевского, Op. cit., стр. 117 и дальше.

76 Иванов ("История русской критики", т. III, стр. 149), неправильно говорит о "позитивизме" в понимании Гегеля у Белинского, но очевидно имеет в виду именно его реализм.

77 "Письма Белинского". Вып. I, стр. 228

78 Ibid., стр. 176.

79 Иванов, "История русской критики", т. II, стр. 133.

80 Письма, т. I, стр. 218.

81 Ibid., т. I, стр. 204.

82 Много верного об этом пишет Плеханов, Op. cit., стр. 142, 152.

83 Чижевский, Op. cit., стр. 120-124.

*3 Потустороннее (нем.).

84 Письма, т. II, стр. 5.

85 См. справедливые и существенные замечания об этом у Плеханова, Op. cit., стр. 126. passim.

86 Если бы составить специальную хрестоматию с цитатами о "священном" значении царской власти у русских мыслителей, то Белинскому, по яркости и глубине его мысли в этом вопросе, надо было бы отвести одно из главных мест.

87 Было бы очень любопытно сблизить различные формулы Белинского с высказыванием Чаадаева (как мы теперь их знаем), ко это завело бы вас слишком далеко.

88 Письма, т. I, стр. 323.

89 По-видимому, это полемика с Герценом, защищавшим к этому уже времени историософский алогизм. Ср. предположения Иванова-Разумника (Статьи о Белинском, Сочинения, т. V, стр. 229).

90 Подробности см. у Пыпина, т. II, стр. 50-63.

91 Письма, т. II, стр. 159.

92 Все цитаты взяты из писем, т. II. Последняя - стр. 213.

93 Это обычная кличка Гегеля в русских кружках того времени.

94 См. об этом подробно у Плеханова, Op. cit., стр. 233.

95 Новгородцев, "Об общественном идеале", 1921 (3-е изд.).

96 Анненков, Op. cit., стр. 127.

97 См. книгу Сакулина "Русская литература и социализм" (1922).

98 Сводку высказываний Белинского о социализме см. у Сакулина, Op. cit.

99 См. об этом у Плеханова, Op. cit., стр. 266.

 

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •