Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Периодические издания Казанской Духовной Семинарии / Православный Собеседник / Православный собеседник № 1 (9) 2005 г. /

Вятское епархиальное училище в конце XIX в. (Воспоминания Л.А. Целоусовой (Селивановской), предисловие и комментарии Е.В. Липакова)

Публикуемый текст представляет собой фрагмент из воспоминаний Лидии Алексеевны Целоусовой (в девичестве Селивановской). Воспоминания приведены в порядок ее дочерью, Тамарой Павловной Мусатовой, и хранятся в семейном архиве Тепловых. Публикуемый фрагмент представляет большой интерес. Дело в том, что епархиальные училища сыграли важную роль в развитии народного образования. Это были учебные заведения для девочек из духовного сословия. Они находились в ведении епархиальных архиереев и содержались на средства епархии. Епархиальные училища стали открываться с 1859 года. Ученицы в них принимались на основе вступительных экзаменов, требовались хорошая грамотность, знание арифметики. Таким образом, шестилетний срок обучения в училище соответствовал примерно нынешним девяти классам. В отличие от женских гимназий здесь не изучали иностранных языков, зато программы по истории и словесности были более глубокими. Позже, в конце XIX века, в епархиальных училищах стали открываться седьмые педагогические классы, но и до этого большинство выпускниц становились народными учительницами.

Вятское епархиальное училище, о котором идет речь в воспоминаниях, было открыто в 1863 году. В 1890-е гг. оно размещалось в большом трехэтажном здании в центре города. В каждой из шести параллелей было по 2 класса, а в каждом классе по 40 девочек. Почти все они жили в самом училище, так как были дочерьми священников из разных сел и городов Вятской губернии, жителей Вятки было очень мало. Плата за обучение и проживание была невелика, намного меньше, чем в женской гимназии. Значительная часть бедных и многодетных родителей вообще освобождалась от платы.

Автор воспоминаний, Лидия Алексеевна Селивановская, была дочерью преподавателя Глазовского духовного училища. Ее мать умерла при родах, отец женился второй раз, уехал в Уфу. Поэтому Лидия росла в семье деда, протоиерея собора города Глазова Василия Ивановича Дернова. Ее родной дядя – Авраамий (в миру Анатолий Васильевич) Дернов – епископ Глазовский, позже архиепископ Ижевский, умер в лагерях, в 2000 году канонизирован. В ее воспоминаниях есть и фрагмент, посвященный еп.Авраамию.

Лидия Селивановская училась в Вятском епархиальном училище в 1890-1896 гг. По окончании училища она несколько лет работала учительницей в сельской школе в Глазовском уезде (не удалось выяснить, в какой), вышла замуж за народного учителя, удмурта Павла Целоусова, жила в Уфе, рано овдовела, воспитала троих детей, скончалась в Казани в 1946 году. Воспоминания частично написаны ею самой, частично продиктованы дочери, Тамаре Павловне Мусатовой.

… В епархиальном училище классной дамой была у нас Александра Емельяновна Пугачева1 по прозвищу «Емелька Пугачев». Высокая, худая, с выпуклыми совиными глазами. Старая дева, она не пользовалась любовью своих воспитанниц. И каких только гадостей мы ей не делали! Иногда учим уроки, а она сидит тут же, рядом, смотрит за нами. А мы все начинаем учить историю Емельяна Пугачева. И какой он был разбойник и вор и прочее. «Классуха» слушает нас и удивляется:

– Ах, девочки, неужели вам, кроме истории Пугачева ничего не задают? Вот ты, например, Лида Селивановская, весь вечер твердишь про Емельяна Пугачева, и все одно и то же, что Емельян Пугачев был вор и разбойник. Неужели еще не выучила?

– Да как же Санемельянна! Если я не могу запомнить, – кротко отвечаю я. Класс фыркает. Емельян смотрит подозрительно, я же смотрю ей в лицо невинным взглядом.

Самым любимым нашим учителем был учитель по русскому языку и литературе Гусев2 – оренбургский известный писатель. Его прекрасные, вдохновенные, полные огня уроки нас научили очень многому. Его мы обожали, похвал добивались. К его приходу класс был в образцовом порядке, мел перевязан ленточкой. Тетради по литературе были для нас чем-то особенным, чистота и красота. Я писала сочинения очень хорошо, и он их нередко в классе зачитывал на зависть всем. Похвалы Гусева-Оренбургского не так-то легко было получить. Его уроков ждали и особенно тщательно готовились, волновались, будет ли наш учитель на этот раз нами доволен?

По географии был старичок, добродушный и немного глуховатый3. Он вечно забывал наши фамилии, а чтобы вызвать меня к доске, согласно общим правилам, даже в самых младших классах, он был обязан назвать меня «госпожа Селивановская». Иногда придет в класс, и ему меня следует спросить. Девочек много, а как моя фамилия? Водит, водит по журналу ручкой, вызывает, и все невпопад. Он мог бы ко мне обратиться, сказать: «Вот Вы, госпожа... не помню Вашей фамилии, пожалуйте к доске». Но я на него никак не смотрю, уткнулась носом в парту, глаза вниз. Сплошное благонравие и смирение.

– Да-а. Вот мне бы хотелось вызвать госпожу... госпожу..., как вас... Ну, вот Вы....госпожа..., – водит пальцем по журналу и вот же время посматривает на меня сверх очков. А я будто не слышу, не смотрю на него и только.

– Ах, Боже мой! Госпожа... Госпожа, ну вот Вы... – Я опять не смотрю, так и не вызовет, не добьется ничего. А подойти, взять за плечо, или просто коснуться запрещают правила. Так и не спросит. А если нечаянно встретимся глазами, то тут уж деваться некуда – живо к доске. Выйду я к доске и начну... «Понесла без весла»:

– На юге растут персики, гранаты, сливы, дули и абрикосы. Почва черноземная. – И так далее.

- Подождите, подождите, госпожа... Госпожа... Помедленнее прошу Вас, нельзя же так... – Не тут-то было! Уставясь в одну точку, я быстро, быстро тараторю и путное и непутное, что к делу – голос повышаю, не к делу – понижаю.

– Довольно, довольно. Я вижу, что Вы знаете прекрасно, садитесь, госпожа... Гм... Гм... Садитесь. – Ничего не помогало. Я все говорю и говорю, пока не выдохнусь окончательно. Обрадованный учитель быстро пользуется этим обстоятельством и ставит мне 5:

– Садитесь, госпожа... Гм... Селивановская, садитесь. Вы прекрасно усвоили материал, очень уж быстро говорите, трудно разобрать... да... лучше бы помедленнее. Но безусловно, Вы знаете материал,.. да.... госпожа Селивановская.

Класс хохочет. Емелька, присутствующая на всех уроках, глядит на меня злющими глазами, чувствуя подвох.

Об остальных учителях ничего не осталось в памяти.

Распорядок дня был простой:

- Подъем в 6 часов

- Туалет, завтрак до 8

- Занятия в школе до 12

- Обед в 12

- Прогулка до 15

- Занятие в классе до 17

- Чай в 17

- Домашняя работа до 20

- Ужин в 20

- Свободный час до 21

- Сон 21 час.

Питание было сытным и вкусным. Даже дома я не ела таких вкусных вещей. Обед обязательно из трех блюд. На третье сладкое, чай со сливками или кофе с пирожком или со свежей булкой с маслом. Завтрак и ужин из двух блюд. Ежедневно в кухне дежурили старшие воспитанницы, они же с поваром составляли меню. Поэтому меню иногда было самым неожиданным. Хочешь пельмени – пожалуйста, какое пирожное нравится – заказывай, торт надо – торт закажи.

А иногда девочкам хотелось покупных пирожных или тортов, это все покупали в кондитерских. Кормили вкусно и разнообразно. В постные дни – постное. А в Великий пост свое меню: гороховица или гороховый кисель с конопляным маслом. Нигде больше я не ела такой вкусной гороховицы или горохового киселя, как у нас. А иногда захочется картошки в мундире с кислой капустой и квасом, вот и просим повариху изготовить нам это блюдо.

– Что вы, барышни, господское ли это дело кушать картошку. Вы так ее покушайте, а в меню включать не надо.

– Ну, пожалуйста, голубушка, – просим ее. Часто она этого не делала, нельзя было. Вдруг начальство придет, а мы картошку в мундире едим.

На Пасхе перед каждой стоял кулич, крашеные яйца, пасха, и все так вкусно. Приедем, бывало, домой и обеды пансионные все время вспоминаем. Мамочка даже обидится:

– Чем это там кормят, что лучше, чем дома?

Находились и такие, которые жаловались на пищу, главным образом те, которым дома есть нечего, из грязи в князи попали. А вот нам, избалованным, все очень нравилось.

Уход за нами был идеальный. На каждые пять девочек была прикреплена горничная, которая ухаживала за ними от 1-го до 6-го класса4. Меняла белье, убирала кровать, расчесывала волосы, помогала одеться. Кровать – под белоснежным кисейным пологом, который на ночь открывался, а днем плотно скреплялся булавками, чтобы пылинки не упало бы на кровать. Температура в помещениях всегда была 14-15 градусов, и мы к ней привыкли.

Еженедельно нас осматривал доктор, и чуть девочка бледная – сейчас же освобождение от занятий и в больницу. Больница была в отдельном маленьком корпусе и считалась у нас земным раем. Во-первых, в больнице очень весело, во-вторых – можно вволю отоспаться, в-третьих, не надо учить уроки, а в- четвертых, идеальное питание, 8 раз в день (!). Даже вино для ослабленных.

Вот, бывало, отпросимся с урока, побежим в уборную к печке, засунем в печку голову и трем себе щеки. Лицо горит, голова горячая. Придешь в класс, дышишь нарочно тяжело. Классуха подходит, щупает голову:

– Что с тобой, почему разгорелась? Уж не жар ли? Голова горячая, – ведет к доктору, сдаст меня и уходит. Тот смеряет температуру, лукаво подмигнет и спросит:

– На что жалуетесь?

– Жар, озноб, голова болит, аппетита нет.

– Гм! Аппетита нет... Что у нас сегодня на обед? Куриный бульон? Может быть, у Вас на него аппетит найдется? А? Отдохнуть захотели. Добро! Полежите дня три.

– Доктор, хоть недельку...

– Ну, ну, там видно будет.

Наберется нас таких «больных» человек пять, и начнется веселье. Отдохнем от учебы, а там, глядишь, другая группа подбирается. Несчастных случаев не было, за исключением одного трагического. Была у нас одна девочка, очень хрупкая на вид. Попросила она Емельку не пойти ей на прогулку, жалуясь, что болит сердце.

– Глупости! Похворать захотелось? – Отрезала Емелька. – Пойдешь!

Девочка имела болезненный вид, и мы стали за нее просить. Емелька ни в какую, пошли гулять и все. По дороге девочка упала, и ее на руках отнесли в больницу, где она и умерла. Кто знает, если бы классуха была сердечнее и умнее, то девочка осталась бы жива? Емелька долго ходила тише воды, ниже травы.

Одевали нас по форме: длинные камлотовые5 платья до щиколок. Цвет разный. Старшие в зеленом: зеленые платья, зеленая лента, зеленые чулки и башмаки. Средние – в синем, все то же самое, младшие в коричневом. Башмачки – «шептунчики», с мягкой подошвой по цвету платья, ноги в них были туго затянуты и зашнурованы. Вообще на нас все было очень туго затянуто: юбки, лифчики, пояса и т. д. Сверху надевали большой батистовый6 фартук с пелериной, а сзади – большой батистовый бант. Рукава короткие, до локтя, а на руки надевали белые нарукавники, обтягивающие руки. По праздникам надевали фартуки из тончайшего батиста, как газ. Идешь, как в воздушном облаке. Очень было красиво. На прогулку нас отправляли в больших шляпах с полями и лентой, а зимой в шубах с пелеринкой и диковинным капором, которых никто и никогда не носил. Шли парами. Разговаривать не разрешалось (вот уж дуры были наши классухи!). Бывало, телеграфные столбы гудят, гудят. Вот кто-нибудь из нас подбежит и приложится к столбу ухом, а Емелька:

– Девочки, отойдите, вам еще рано это слушать! – И нас очень интересовало, что такого секретного можно наслушаться от телеграфного столба.

Рукоделие было у нас одним из самых важных предметов. Крошечные девочки уже в первый год своего поступления обязаны были связать себе носочки, шапочки, рукавчики, по две пары шерстяных и четыре пары нитяных. Мы сами шили себе белье, платья, отлично вышивали шелками, золотом, бисером. Я была особенная мастерица, руки у меня были маленькие, пальцы тонкие, все в них таки спорилось. В вербное воскресенье сделаю цветы, лучше всех, как живые. Уж к чему-чему, а к различным рукоделиям я была очень способна. Не только себя, но и своих подруг обшивала. Только и слышишь: «Лида Селивановская, свяжи мне кофточку!», «Скрои платье...», «Свяжи чулки!».

Конечно, нас воспитывали в религиозном духе, и у нас была своя небольшая церковь, в которую по праздникам приезжала вся городская власть, например, губернатор с женой. Хор был свой, из лучших голосов воспитанниц. В Великий пост все говели, а в праздничные нас наряжали в наши воздушные фартуки и ставили в церкви парами по классам. Особенно торжественно шло богослужение в вербное воскресенье и пасхальные дни.

В Вербное воскресенье все стояли в церкви с вербами, украшенными цветами, и самые красивые цветы преподносились знатным гостям. Даже в церкви меня подмывало что-нибудь натворить. Иногда, когда девочки стояли и молились, я незаметно скалывала их подолы булавками, а когда те чинно по очереди шли к кресту приложиться, то возникало смятение. Я в это время усердно молилась, не обращая внимания на фырканье, смех и замешательство, когда никто не мог понять, что, собственно, происходит. Подолы-то сцеплены.

Емелька сразу сообразит, бежит и сразу ко мне:

– Селивановская, это твое дело... Сейчас же выходи из церкви! – Батюшки! Выходить-то как стыдно: тут начальница, все учителя, губернатор, попечитель округа. Только выйдем с Емелькой из рядов, я возьму да упаду к ней на руки, глаза закрою, лицо страдальческое.

– Ах-ах-ах! Как хорошо представляется! Не представляйся, пожалуйста, насквозь тебя вижу, – шипит мне в уши Емелька, а сама волей-неволей меня держит, я ведь упасть могу на глазах у начальства.

– Бедненькая, с ней дурно, смотрите, как утомилась, – слышу вокруг сочувственные возгласы.

Хор певчих у нас был великолепный7, и они, певчие, были на особом положении. Им многое прощалось, и с них ничего не взыскивалось. Все они учились плохо, но, тем не менее, их переводили из класса в класс. Была у нас в классе одна такая певчая, Любочка, обладающая очень красивым и звучным голосом, хорошим слухом. Была запевалой в хоре. А сама из себя – ну, чистый ангелочек, нежная, белокурая, но... дура дурой по учебе. К наукам никаких способностей не имела. При посторонних, чтобы не осрамиться, ее никогда не вызывали.

Однажды был у нас урок математики, Любочка стояла у доски и, как всегда, молчала. Вдруг, к ужасу преподавателя, входит начальница и с ней важный сановник в орденах, как впоследствии оказалось, князь из Петербурга, специально приехавший для ревизии учебных заведений г. Вятки. Любочка покраснела еще более, потупила свою голову и стала еще красивее.

– Ну-ну! – сказал ей сановник, – что это вы так смутились? А?

– Да, ваше сиятельство, девочка, конечно, знает урок, но что с ней поделаешь, смутилась и все! Садитесь, госпожа Х., – нашелся преподаватель и вызвал следующую ученицу. Но его сиятельство очень невнимательно слушал ответ лучшей ученицы, не взглянул даже на доску, не задал ни одного вопроса и глаз не спускал с разгоревшейся, прелестной Любочки. На другой день опять явился с начальницей, и все в наш класс, и опять просит вызвать Любочку. Все учителя в отчаяние пришли, ну, как же ее спрашивать, если она ничегошеньки не знает? Правда, ее незнание объясняли скромностью и смущением, а некоторые догадливые учителя через классуху предупреждали, что ее спросят.

– И за что на меня напасть такая? – воскликнула бедная Любочка.

И вот однажды вызывают ее к начальнице и сообщают, что приезжий князь делает ей и всему училищу большую честь: просит ее руки. Он вращается в высшем обществе, очень богат, Любочка с ним будет счастлива, о такой юной невинной девушке он мечтал всю жизнь. Любочка вернулась ошеломленная. Ей шел 17-й год, о замужестве она не думала.

Мы все пришли в восторг:

– Любочка, душка, согласись! Подумай, ты будешь княгиня, тебе сошьют длинное белое платье, будешь вся в цветах, вуаль... Будет бал, где мы все будем присутствовать, конфет наедимся вдоволь, и классуха ничего не посмеет нам сказать. Согласись, душка! Духовой оркестр, у нас будет шафер.

Любочка согласилась. Белое платье, вуаль, цветы, бал... Наконец, быть героиней такого торжества ее соблазнило. На другой день она дала свое согласие, но поставила условие, что на балу должен присутствовать весь класс и должно быть много конфет. Обрадованный жених засыпал ее подарками, от обилия конфет у нас болели животы. И классуха слова не смела сказать, ведь в нашем классе была будущая княгиня. И все было так, как нам хотелось. Ярко освещенная церковь, прекрасный хор, который начал петь со слов:

– Гряди, гряди, голубица! – Любочка действительно была голубица в белом длинном атласном платье, в подвенечной вуали, в цветах. Мы тоже в белых платьях, настоящие голубицы. Мать ее, старая просфирня, заочно дала благословение и согласие из-за дальности расстояния, а, может быть, своей бедностью не хотела компрометировать свою единственную дочь.

После мы сделали реверанс, поблагодарили князя и «maman» (так мы называли начальницу)8 за доставленное нам удовольствие и пошли спать. Любочка с нами.

– Любочка, дитя мое, – ласково сказала ей начальница, – сейчас ты должна ехать с мужем в Петербург. Тебя ждет карета.

– Как ехать? Куда? – Широко расширила свои хорошенькие глазки Любочка. – Нет, я никуда не поеду, на это уговора не было. Мне обещали белое платье, цветы, конфеты... а уехать от подруг, – ни за что!

Так ничего и не могли с ней сделать. Напрасно ее уговаривали начальница, муж. Она не согласилась. С громким ревом Любочка вбежала к нам в спальню, кинулась на кровать, вцепилась в нее и закричала:

– Не поеду! Не поеду! – Мы тоже все взбунтовались:

– Это еще что! Куда это тебя увозят? Мы ведь говорили о веселье, о конфетах, а чтобы тебе уезжать – ни в коем случае, – и стали изображать рев, давясь от смеха.

– Ну, что же, - сказала начальница князю, – Вы видите, она еще дитя. Оставьте ее, пусть поумнеет.

А Люба до конца года услаждала нас в церкви своим дивным голосом. Бывало, запоет херувимскую, так вся церковь замрет. Прямо с небес ее голос лился, неземной. Но с каникул Люба не приехала, видимо, мать ее вразумила и уговорила ехать к мужу9.

Мужского общества у нас не было, исключая дряхлого швейцара и учителей. Последних мы видели только на уроках, затянутых в вицмундиры, и на балах. Боже упаси, если учитель протанцует два раза с одной и той же ученицей! Классухи забегают, а начальница не будет спускать с него лорнета. Но мы «обожали» своих старших воспитанниц и влюблялись в них. По этому поводу случился забавный эпизод, напугавший мамочку чуть не обморока. Однажды, перебирая наше приданое, мамочка позвала меня к себе, и ну таскать меня за уши:

– Я знаю тебя, ты неряха . Все прахом пойдет. Вот тебе, вот тебе! – я, конечно, реву, а она меня треплет – Смотри, Лидик, запоминай! Вот это полотенца для господ, а вот эти из холста для прислуги, не путай. Не давай грязные ручищи вытирать таким тонким полотенцем. Смотри, одна вышивка чего стоит – это монастырская работа. – А я с ревом отвечаю:

– Да я никогда замуж не пойду... Я уже влюблена

– Как влюблена, в кого? – помертвев, спросила мамочка.

– Да в Катю Макавееву, она у нас в 7-м классе учится. – Мамочка со страху долго не могла понять, в какую Катю, а уж после Милочка растолковала ей наши порядки.

Учение давалось мне легко, но лентяйка я была ужасная. Весь день бегаю, а вечером сяду в классе, закрою глаза и слушаю, как другие готовятся. Самой-то читать было лень. И этого мне было вполне достаточно для хорошей учебы и для перехода из класса в класс10. Зато книги я сдавала совершенно новыми, и за это меня хвалили и ставили в пример:

– Вот, Селивановская как аккуратна! – И это было моей гордостью.

Помимо общего образования у нас много внимания обращалось на музыку и пение. О пении я уже говорила, а музыкальные упражнения, которые я слышала целый день, до того мне надоели, что я на всю жизнь возненавидела музыку.

Несколько раз в год, по большим праздникам, нас приглашали к губернатору. Не всех, конечно, а только тех, у кого было хорошее поведение, а в классном журнале было достаточное количество пятерок. Так как у меня с поведением было не все в порядке, то меня и не брали, а восхищенные рассказы девочек о приятном времяпровождении у губернатора, где они вкушали неслыханные лакомства, до того меня раззадорили, что я каждый раз давала обещание исправиться, но, как обычно, все никак не получалось. Один же раз мне все-таки удалось выдержать линию, и я получила разрешение ехать к губернатору вместе с другими счастливицами.

– Вот видишь, Селивановская, ведь можешь же ты быть хорошей, а не хочешь. Всегда будь такой, – убеждала меня Емелька. Закутали нас, посадили в карету и повезли. Обстановка в гостях у губернатора была, конечно, роскошной. «Сам» с супругой нас встретили лично, угощение было уже готово. Весь стол уставлен фруктами, виноградом, апельсинами и пр. Самые дорогие шоколадные конфеты. И каких только деликатесов не было, орехи грецкие, волжские всех сортов. Я набросилась на виноград, а Емелька по этому случаю готова была меня съесть, все мне знаками показывала, не жадничай, мол. Потом не выдержала, подошла под каким-то предлогом и шипит:

– Если ты не перестанешь так себя вести, никогда более не поедешь! – Я же делаю невинные глаза и говорю:

– Да чем же я себя плохо веду? Я не знала, что виноград нельзя кушать, я хоть все обратно положу...

Емелька отскочила, как ошпаренная, а губернатор меня услышал и заметил Емельке:

– Оставьте девочек, пусть чувствуют себя свободно. Я очень рад, что они так непринужденно держатся, – и дал приказание лакеям снова наполнить вазы. Мы уже чуть дышали и прятали в карманы кое-что для девочек, которые остались дома. Весь обед проходил под музыку, на столе в хрустальных вазах стояли благоухающие цветы, все было так красиво.

Потом под звуки вальса, полонеза и других старинных танцев мы кружились в зале. На прощание губернатор вручил нам большие пакеты с гостинцами, а после нас погрузили в карету.

– Больше не поедешь, – шепчет Емелька.

– Я и так знаю, что больше не поеду, где же мне выдержать такой длительный обет послушания?

А дома нас уже ждали. Начались расспросы и тайное пиршество далеко за полночь.

Так весело и беспечно текла наша жизнь. Забавы, игры, шалости и веселые подруги, мечты о будущем с подружками в огромном тенистом парке.

Но были в этой солнечной и радостной жизни темные пятна. Никому не посоветую отдать дочь в закрытое учебное заведение. Воспитательницы – старые девы, детской души не понимают, фискальство, подхалимство, ябедничество – все это на всю жизнь во мне оставило след. Ох, вспомнить не могу без содрогания, что я пережила. А дело было в следующем.

Однажды у нашего обожаемого учителя Гусева-Оренбургского пропал журнал, затем его нашли в уборной, весь измазанный чернилами.. Шалость сама по себе большая, но ведь нужно знать и то, что Гусева мы боготворили, на его уроках всегда была мертвая тишина. Тетради по литературе были украшены ленточками, мел завернут в цветную бумагу, словом, мы не знали, как еще ему выразить свое благоволение. Возмутились не только классуха, но и мы, девочки. Кто это сделал? Никто не сознавался. Подозрение пало на меня. Кто, как не самая отчаянная, зачинщица всех шалостей, это сделала? Пристали ко мне как с ножом к горлу – сознайся, да и только...

А я не сдавалась, раз не я, то в чем же мне сознаваться? Но даже единственный учитель, которого я обожала, и тот ко мне переменился. Да девочки объявили мне бойкот, год со мной не разговаривали. Что я пережила, знала только моя подушка. Сил не было терпеть, пойду к классухе, поплачу:

– Санна Емельяновна, простите, это я сделала.

– О! Ах, какая же ты испорченная! Почему же ты так долго не сознавалась? Ах-ах! Какая нечестная девочка, – удивляется классуха. Но наутро я одумалась, опять иду к ней:

– А все-таки я не брала журнал, не я это сделала. Это я с горя призналась. Бойкот выносить стало невозможно.

Емелька чуть не в обмороке, меня упрекает в трусости. Девочки брезгливо сторонятся... Да, много я тогда выстрадала, похудела, прямо высохла. «Смотрите, ни за что не хочет признаться!» – упрекали меня учителя. И до того меня давили, что жизнь мне стала не мила. Решила я отравиться. Приготовила на ночь спички, развела их в стакане и жду, когда все уснут. Лежу и слышу, как две девочки поминают мое имя на своих койках, и вдруг слышу, как они говорят:

– А все-таки жалко Лиду Селивановскую, она вся извелась, похудела, и все из-за Маньки Курочкиной. Та тоже бессовестная, облила журнал, спустила в уборную и на подругу свалила. Как ей не стыдно! Слушай, давай скажем правду. Что, на самом деле, жалко Лиду...

– Нет, нельзя, мы ведь слово дали.

– Что слово? Смотри, Манька ходит гоголем, как ни в чем не бывало, а с Лидой уже год никто не разговаривает, давай скажем, а? Ведь мы сами это видели.

Я как была, так и вскочила.

– Вы о чем это говорите? А? О чем? Я слышала, слышала, что это Манька Курочкина сделала. Сейчас же идемте к Емельке, Я под присягой покажу, что именно я слышала! – Девчонки растерялись и в слезы. Я не отстаю – тащу их к классухе. Девочки проснулись, зашумели, и тут же на шум пришла Емелька. Я к ней:

– Вот Вы на меня говорите, бойкот мне устроили, а это сделала хваленая Манька Курочкина11, Пусть подтвердят эти девочки, смотрите, я даже травиться решила, спички развела. Как Вам не стыдно! – захлебываясь от рыданий, кричу я.

– Манечка, неужели это ты сделала?

– Да, я.

– Да как же это? Манечка?

– Я нечаянно, Санна Емельяновна, побоялась вас огорчать.

– Ах, Манечка! Всегда такая аккуратная, скромная, и уж, конечно, не Лида Селивановская, сорванец и неряха. Я понимаю тебя, мое дитя, не плачь, не бойся, –успокаивала плачущую Маньку классуха. Вот и все! И я же в дурах осталась. Манечка, такая всегда изящная, аккуратная, нежная, круглая отличница, и Лида Селивановская – неряха, озорница, тумба – какое сравнение! Сколько я из-за нее выстрадала, сколько слез пролила, и... ничего! Ну, погоди! Внешне наши отношения не изменились, я как будто бы все забыла, но простить ей все это всю жизнь не могу. Вот до чего она мне досадила.

Наконец, настал долгожданный день выпуска, который по традиции проходил особо торжественно. Зал был украшен цветами и зеленью. Днем торжественный акт, на котором выдавали свидетельство об окончании епархиального училища, вечером же бал. Впервые в стенах училища ученицы надевали свои платья, которые готовились семьей за 5-6 месяцев до окончания и посылались в особых коробках. Головы убирались по тогдашней моде цветами и завивались локонами. Туфельки, чулочки, белье все в кружевах, украшения, часто из золота, – все это надевалось в первый раз. Нас причесывали и одевали горничные в последний раз. По заведенной традиции горничным дарили хорошие подарки. У меня тоже были голубое газовое платье в незабудках, шелковые чулочки и атласные туфельки…

Примечания

1. Классную даму звали Александра Емельяновна Емельянова, прозвище дано по имени, а не по фамилии.

2. Сергей Васильевич Гусев (ум. 1927), выпускник Казанской духовной академии, кандидат богословия, преподаватель Вятской духовной семинарии. В 1901-1917 – редактор Вятских епархиальных ведомостей. Известный вятский краевед.

3. Изложенная история вызывает сомнения. Географию Лидии Селивановской преподавала Клавдия Титлинова.

4. В Казанском и большинстве других епархиальных училищ ничего подобного не было. Девочки не только сами заправляли постели, но и убирались в комнатах. Очевидно, в Вятском училище это были пережитки прежних времен, когда главной задачей считалась подготовка не учительниц, а жен священников.

5. Камлот – плотная шерстяная ткань с примесью хлопка.

6. Батист – тонкая льняная или хлопковая ткань из крученой пряжи.

7. Церковное пение в Вятском епархиальном училище преподавал регент архиерейского хора Николай Любимов.

8. Начальницей была Мария Ильинична Плотникова, дочь подпоручика, выпускница Родионовского института благородных девиц в Казани.

9. История, очевидно, романтизирована. Князья и графы из Санкт-Петербурга Вятское училище не посещали, а инспектировать его могли только вятские архиереи, больше училище никому не подчинялось. Любовь Шубина, о которой идет речьб закончила училище, а замуж, очевидно, вышла вскоре после его окончания.

10. Это не совсем так. В 4-м и 5-м классах Лидия Селивановская оставалась на переэкзаменовки по двум - трем предметам и решение о ее переводе принималось только осенью

11. Мария Курочкина действительно закончила Вятское епархиальное училище первой ученицей.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •