Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

I. Сознание и мысль

1. Сознание как универсальная форма выражения духа. 2. Сознание как творческий процесс формации психических явлений. 3. Мысль как процесс связи дат сознания. 4. Мысль как процесс формации психиче­ской действительности.

1. Всякое психическое явление может существовать только под формою сознания, и весь мир психической действительности есть только мир сознания. Правда, в психологической науке издавна существует очень распространенное мнение, будто рядом с явлени­ями сознания развиваются еще и бессознательные психические яв­ления, и следовательно — цельная область психического необхо­димо должна быть шире специальной области сознательного. Но это мнение представляет собою продукт чистого недоразумения. Оно именно возникло и существует как необходимое научное предположение, посредством которого более или менее удовлетво­рительно могут объясняться, с одной стороны, явления сознания и, с другой — самый процесс его. Между тем удовлетворительность эта чисто призрачная, потому что на самом деле разделение пси­хической действительности на две разных области необходимо приводило и будет приводить только к очень грубым наивностям. В пределах метафизической психологии, напр., все психологи-бессознательники вынуждаются представлять себе душу под формою темного чулана или погреба, на пороге которого помещается лампа сознания. Огонь этой лампы прекрасно освещает все, что спускает­ся в погреб или вытаскивается из него, и оставляет в совершенном мраке все, что находится внутри его1. Такое воззрение, конечно, имеет незаменимое удобство в том отношении, что оно очень легко может убаюкивать человека мнимым объяснением непонятных психических явлений забвения и воспроизведения: забыто все, что опущено на хранение в погреб души, и воспроизведено все, что вы­тащено из него для употребления. Но ведь это же не объяснение, а только убаюкивание мысли пустым призраком объяснения, и по­тому-то именно для всякого, кто не имеет особенной нужды в подобном убаюкивании, необходимо отказаться от такого воз­зрения.

В пределах физиологической психологии действительно заяв­ляется самый решительный отказ от метафизической фантастики. Но по отношению к интересующему нас вопросу эта фантастика здесь, собственно, нисколько не уничтожается, а только заменя­ется особой физиологической фантастикой, и, вследствие этого, нам лишь в новой форме преподносится старое содержание. Роль темного чулана или погреба здесь играет нервная система вообще и головной мозг по преимуществу2. Конечно, при таком представ­лении физиологи избегают комичности объяснений метафизиков, потому что под именем бессознательных психических явлений они, собственно, разумеют физиологические прецеденты и корре­ляты явлений сознания. Но зато они наталкиваются на другое крупное недоразумение. Дело в том, что если физиологические прецеденты и корреляты явлений сознания можно считать явле­ниями психическими, то всякое различие между психическим и физиологическим неизбежно должно исчезнуть, и потому термин психический оказывается по меньшей мере совершенно излиш­ним. Тогда действительно можно говорить, что впечатления и суждения, все процессы и продукты мысли осуществляются и со­храняются, как простые состояния или комбинации различных состояний мозгового вещества, но тогда же и оказывается, что подлинное различие существует, собственно, не между психи­ческим и физиологическим, а только между сознательным и бессознательным. Следовательно, если термин «психический» должен иметь какой-нибудь смысл, то он может иметь его исклю­чительно только по отношению к явлениям сознания, а потому и с точки зрения физиологической психологии область психического всецело должна покрываться областью сознательного3. Движение мозгового вещества, пока оно не отмечено явлением сознания, только и есть движение вещества, а не впечатление и не сужде­ние, как и всякий вообще физиологический процесс, пока он не отмечен явлением сознания, только именно и есть физиологи­ческий процесс, а не психический. Следовательно, к психии от­носится лишь то, что существует под формою сознания, и никаких бессознательных явлений в ней нет и быть не может, если только за такие явления не принимаются состояния мозга. Но утверждая это положение, мы, собственно, опираемся на по­казание о сознании самого же сознания и не принимаем в расчет тех условий и обстоятельств, с наступлением которых процесс со­знания, по-видимому, прекращается и никаких явлений его не бы­вает. Таковы, напр., случаи обморока или глубокого сна без снови­дений. Мы действительно не принимаем в расчет всех этих случа­ев, потому что полагаем за несомненное, что отсутствие сознания при них не есть собственно факт (ведь в таком случае оно было бы фактом сознания, что нелепо), а только вывод из факта или объяс­нение того факта, что никаких явлений сознания за время указан­ных состояний мы не помним. По отношению к этому факту, при особенной осторожности, можно ограничиться простым лишь ут­верждением его и вопрос о присутствии или отсутствии явлений со­знания оставить совершенно открытым4. Можно, конечно, пойти и дальше простого утверждения и попытаться выяснить причину факта, — почему же именно мы ничего не помним? В ответ на этот именно вопрос и является предположение о бессознательности, т.е. отсутствие памяти объясняется отсутствием явлений сознания: мы ничего не помним, потому что нечего помнить. Но этот же самый вопрос можно решить и совсем иначе. Можно именно допустить, что процесс сознания ни в каком случае не прекращается, но только явления его, с прекращением одних и с наступлением других ус­ловий, по отсутствию всякой связи с явлениями при этих новых ус­ловиях, не повторяются. .Само собою разумеется, что это объясне­ние — такая же гипотеза, как и первое объяснение, и все-таки меж­ду этими гипотезами существует капитальное различие. Когда го­ворят, что отсутствие памяти о некоторых душевных состояниях определяется отсутствием сознания в этих состояниях, очевидно, высказывают такое положение, которое не только не имеет, но по самому существу объясняемого факта и не может иметь для себя никакого оправдания, т.е. эта гипотеза на веки вечные должна ос­таваться чистой гипотезой. Когда же допускается, что отсутствие памяти о некоторых явлениях сознания определяется отсутствием связи этих явлений с явлениями сознания в других условиях, то в этом случае высказывают такое положение, которое имеет для себя некоторые и даже очень веские основания и по силе этих оснований получает весьма значительную степень вероятности. Ведь психи­ческие процессы сновидений огромным большинством людей вспо­минаются очень редко. Чаще всего бывает так, что человек помнит один только факт сновидения, а содержание нет. Но бывает еще и так, что человек совсем не помнит ни содержания, ни самого факта сновидения; так что по пробуждении он вполне уверен, что спал глубоким сном без всяких сновидений. И однако, в течение дня мысли его принимают иногда такое направление, что у него вдруг возникает неожиданное и для него самого воспоминание о том, что он видел сон, и с большею или меньшею быстротою воспроизводит­ся весь процесс сновидения. Это воспроизведение всегда определя­ется тождеством в содержании минувшего сновидения с некоторы­ми элементами в содержании наличного сознания, так что если бы не появилось этих элементов, то фикция сна без сновидений, ко­нечно, осталась бы на положении действительности. Очевидно, от­сутствие памяти о явлениях сознания не может служить доказа­тельством отсутствия самых явлений. Такое доказательство было бы ничуть не выше явно неверного утверждения гипнотика, что будто за время своего гипноза он совершенно не жил сознательною жизнью. Он жил этой жизнью, да только ничего не помнит о ней. И это совершенно понятно. Всеобщие условия воспроизведения пси­хических явлений определяются всеобщими законами ассоциации, и если не существует связи минувших явлений сознания с налич­ными состояниями его, то эти минувшие явления и не могут повто­ряться в сознании. Другими словами: я не помню о явлениях созна­ния за время моего глубокого сна или обморока по той же самой причине, по какой и вообще в каждый данный момент я не имею со­знания о целых тысячах его состояний, испытанных мною в тече­ние дня и тем более в течение всей моей жизни. Многие из этих со­стояний, конечно, существовали только один момент и потом не повторялись и, может быть, никогда уже более не повторятся, но все-таки они существовали, хотя бы я и никогда не вспомнил, что это за состояние 5.

Разумеется, в данном случае можно, пожалуй, придать особен­ное значение различию понятий многое и ничто, но только на са­мом деле это различие не может иметь здесь совсем никакого значе­ния. Если человек необходимо помнит о многих явлениях вчераш­него и предыдущего дней, то это обстоятельство всецело определяется единством объективных условий жизни, точнее и ближе всего — единством обстановки. Сегодня он смотрит на те же самые вещи, хо­дит по тем же комнатам, разговаривает с теми же лицами, как это бы­ло и вчера и третьего дня. Следовательно, масса впечатлений повто­ряется в нем неминуемо и неминуемо связывает наличные моменты его жизни с такими же предыдущими моментами; тогда как для состо­яний глубокого сна или обморока в обычной жизни его никакого по­добия не существует, а следовательно, не существует и условия для воспроизведения явлений душевной жизни в таких состояниях.

Таким образом, принятию гипотезы непрерывного сознания мо­гут мешать собственно не какие-нибудь научные соображения, а только одно обстоятельство, что она объясняет известные факты душевной жизни не с точки зрения привычного, традиционно схо­ластического взгляда на сознание и память. По этому взгляду, как известно, сознание есть своего рода широкое поле, в пределах кото­рого достаточно места для многих и притом самых разнообразных состояний. Следовательно, ничто не мешает быть в нем и таким со­стояниям, которые были определены для него не наличными усло­виями. Резонность такого следствия будто бы вполне подтвержда­ется фактом памяти, потому что память определяется как сила или способность души задерживать и хранить в себе все элементы и продукты ее деятельности; так что в душевной жизни ничто бес­следно не исчезает, и при некоторых благоприятных условиях все может быть снова вызвано в поле сознания 6. — Это, конечно, совершенно справедливо, что бесследно ничто не исчезает, но все-та­ки ничто и не сохраняется. Всякое душевное явление оставляет свой след, но только этот след не есть темная копия данного явле­ния или мертвый символ в каком-нибудь тайнике души, а живое определение психического развития; потому что он сказывается только в складе душевной жизни, в ее характере, направлении и силе. Содержание при этом исчезает все целиком, — нигде не за­держивается и не сохраняется, а потому никогда и не воспроизво­дится, а только повторяется в сознании, т.е. в каждом известном случае творится вновь 7. Для психолога, который не допускает без­условного разграничения психических функций по особым силам души, принять это положение не только не трудно, но даже и необ­ходимо. Ведь о пережитых чувствованиях и желаниях он никогда не говорит, что они сохраняются в душе и по временам ею воспро­изводятся, а так прямо и говорит, что они исчезают совершенно и в каждом данном случае создаются вновь. Следовательно, исключе­ние делается в пользу одной только умственной деятельности, и мифическою кладовою снабжается один только ум. Но если бы мы на минуту устранили всякие мифологические объяснения и стали бы держаться одних только фактов, то несомненно признали бы, что богатство развитого ума заключается вовсе не в том, что он в каждое данное время фактически владеет огромным запасом своих продуктов, а лишь в том, что он в каждое данное время может вла­деть таким запасом, потому что каждое данное явление он последо­вательно, в силу разнообразных ассоциаций, может связать с целой массой пережитых им явлений и установить между ними такие от­ношения, которые для бедно жившего ума окажутся совершенно непонятными и даже прямо немыслимыми. Следовательно, работа ума не есть работа какого-то смотрителя кладовой, а работа — чисто творческая; и так как весь процесс этой работы имеет свое реаль­ное основание в моментах развития ума, то целая масса положений ума необходимо и должна утверждаться, как бывшая в нем. Вот это именно утверждение и есть то, что называется памятью. Следова­тельно, память говорит не о том, что нечто сохраняется в уме, а лишь о том, что нечто было в нем 8.

2. Такое понимание психической действительности — не как области, из идеального центра которой усматривается положение и взаимоотношение различных фактов сознания, а как непрерыв­ного процесса, все звенья которого самим же духом и создаются, существенно изменяет традиционное учение о сознании и опреде­ляет основания для нового взгляда как на значение сознания в ду­шевной жизни, так и на весь сложный процесс этой жизни.

Всякий процесс слагается из ряда последовательных моментов, а потому никакого поля сознания существовать не может. Созна­ние является вместе с своими фактами и вместе с ними исчезает. Следовательно, каждый факт заключает в себе сознание только его самого, т.е. имеет свое собственное целое сознание, а потому ника­кого одновременного многоразличия фактов сознания — сознаний — процессов сознаний существовать не может9. Правда, в психологии с давних пор и весьма убедительно толкуют относительно объема сознания и в последнее время даже экспериментальным путем до­казывают, что одновременно может появиться в сознании до 16 раздельных состояний, но все эти рассуждения и доказательства покоятся собственно на одном весьма странном недоразумении. Эксперименты доказывают, напр., что в одну секунду в человече­ском сознании возникает до 16 раздельных состояний, и на этом основании делается вывод: следовательно, в человеческом созна­нии может одновременно существовать до 16 состояний. Но этот вывод в действительности нисколько не соответствует данному ос­нованию. Он был бы совершенно верен только в том единственном случае, когда бы секунда была и мыслилась нами не как известный период времени, хотя бы и весьма небольшой, а как абсолютный временной момент. Если же секунда не есть конечная единица вре­мени, абсолютный момент его, то и нельзя сказать, что те состоя­ния, которые появляются в сознании в течение одной секунды, су­ществуют в нем одновременно, а именно только — в течение се­кунды10.

Следовательно, в отношении объема сознания будет совершен­но безразлично, за какой именно период времени мы высчитываем количество состояний сознания — за секунду, минуту или час, а потому и самый вопрос об этом объеме, очевидно, может ставиться только по чистому недоразумению.

Сознание есть процесс, и, как всякий процесс, оно образует со­бою непрерывный ряд последовательных моментов. Характерная сущность этого ряда заключается в том, что каждый последующий момент его полагается только в силу его отличия от предшествую­щего момента; так что если бы два момента были одинаковы, они были бы положены одновременно, т.е. как один момент, и если бы вообще никаких различий в датах сознания не существовало, то и никакого сознания не появилось бы. Следовательно, общую фор­мулу сознания выражает собою положение различия: а не есть Ь. Но из этой отрицательной формулы, в качестве дальнейшего выво­да, следует прямое утверждение, что а есть только а и потому именно полагается. Следовательно, закон сознания, по силе этого вывода, может быть выражен под формою закона тождества. Каж­дый элемент сознания определяется как безусловно тождествен­ный в себе самом, и потому каждый акт сознавания есть выраже­ние закона тождества; и каждый элемент сознания, в силу безус­ловного тождества с собою самим, полагается как отличный от всякого другого элемента, и потому весь процесс сознания служит вы­ражением закона различия. Имея в виду это соотношение в созна­нии моментов тождества и различия, некоторые мыслители издав­на пытались раскрыть из этого соотношения конечное основополо­жение факта сознания. Фихте, напр., понял сознание как выраже­ние противоположности между я и не-я и потому определил его как процесс деятельного противоположения духом себя самого себе самому, как не себе. В силу такого определения, основоположени­ем сознания оказывалось самосознание, и каждый акт сознания оказывался только выражением самосознания. Но если даже и до­пустить, что это определение вполне состоятельно, то все-таки ре­шения вопроса о сущности сознания мы нисколько не имели бы в нем; потому что проблема сознания тогда целиком переходила бы в проблему самосознания, и все дело, следовательно, ограничива­лось бы простой заменой одного вопроса другим. В действительно­сти, однако, этой бесполезной замены нисколько не требуется. И метафизика, и психология в достаточной степени выяснили, что на самосознание, понимаемое лишь в смысле простого различения я и не-я, нельзя смотреть как на факт непосредственного определения духа в себе самом; потому что такое самоопределение было бы без­относительным, следовательно — абсолютным определением при­роды духа, и если бы оно существовало, то не только никаких спо­ров, но и самого вопроса об этой природе никогда бы не могло воз­никнуть. Между тем в том именно и заключается все основание спора, что через местоимение я дух сознает себя только в своих деятельностях-отношениях и определяет себя только через эти дея­тельности-отношения. Следовательно, это самоопределение отно­сится только к субъекту, а так как субъектом дух становится, то и саморазличение субъекта развивается лишь по мере этого станов­ления. Следовательно, факты сознания и самознания, по своему положению в психической действительности, на самом деле при­надлежат к совершенно различным порядкам. Одно есть первич­ный факт психической жизни, другое — продукт психического развития11. И вот именно потому, что сознание представляет со­бою граничный факт психической действительности, оно не может выводиться ни из какого другого факта и тем более не может объ­ясняться из своего отрицания.

Неудачная попытка Вундта объяснить сознание как результат бессознательно мыслительной работы в сущности опирается на те же самые факты, которые приводили и приводят некоторых метафизиков к учению о первичности самосознания. По соображению Вундта, каждый факт опыта, чтобы сделаться элементом созна­тельной мысли, должен еще прежде сделаться фактом самого со­знания, а сделаться им он может не иначе, как только в бессозна­тельном процессе сознавания, когда будут установлены отношения различия и сходства, т.е. образованы суждения и произведено умо­заключение, в результате которого и является наконец факт созна­ния. Следовательно, процесс сознавания, по Вундту, со стороны своей формы, структуры, есть процесс познавания, только совер­шающийся бессознательно, и сознание есть лишь заключительный акт этого процесса12. Но при таком, ровно ничего собою не объяс­няющем, объяснении сознания, очевидно, опускается из виду су­щественно важное обстоятельство, что моменты различения и отождествления в содержании самого процесса сознавания не су­ществуют и что посредством этих моментов мы представляем себе сознание только в условиях его жизни, а вовсе не в условиях его начального возникновения. Поэтому перенести формы сознатель­ной работы на процесс сознавания нисколько еще не значит выве­сти его из них. Это значит только, что мы хотим толковать процесс сознавания в терминах мыслительного процесса, — и это совер­шенно естественно, потому что ни в каких других терминах мы толковать его не можем.

Процесс сознавания отличается от мыслительного процесса в том отношении, что первый формирует не живую психическую действительность, а творит лишь отдельные элементы ее. Никаких связей между ними сознание не утверждает и никакой работы над ними не производит. Напротив, всякое явление в нем полагается как вполне законченное внутри себя и потому не только не требует для своего существования никакого дополнения вне своих собст­венных условий, но в отношении предыдущего и последующего прямо отрицает такое дополнение и осуществляется лишь по силе этого отрицания. Следовательно, процесс сознания по самой при­роде своей есть процесс хаотический. Он именно формирует, как явление психическое, всякое впечатление и всякое чувство, физи­ологически определенное в условиях его деятельности, независимо одно от другого, следовательно — без всякого порядка и без всякого смысла. За всяким определенным впечатлением может следовать всякое другое впечатление и всякое чувство, — это сознанием ни­сколько не определяется, потому что нисколько от него не зависит. Вся деятельность его заключается в формации и в одной только формации всех психических фактов.

Условия творческой деятельности сознания лежат вне его — в пределах взаимодействия духа и мира. Если бы эти взаимодейст­вия были непрерывны и бесконечно различны, то и выражение их в явлениях сознания оказалось бы также непрерывным и беско­нечно различным, и вся психическая жизнь постоянно являлась бы непрерывным положением бессвязных фактов, была бы вечным хаосом бессмыслия. Но в действительности формы указанных вза­имодействий точно определены постоянными условиями в строе­нии и деятельности организма, а потому и область фактов их выражения довольно ограниченна. Вследствие же этой ограничен­ности возникает необходимость полного или частичного повторе­ния в сознании предыдущих моментов его, а вместе с этим является возможность узнавания в наличных состояниях сознания прежде бывших состояний его. Это условие имеет огромное зна­чение для специальной деятельности сознания, потому что им только и создается определенность в формации содержания пси­хических явлений. Оно именно определяет собою основание для особой психической работы над теми элементами, которые фор­мируются сознанием. Работа эта заключается в установлении свя­зей между отдельными датами сознания, и называется она мыслию,

3. По силе связи процесса сознания с процессом мысли в фор­мирующей деятельности сознания создаются особые типы, и в этих типах каждое явление сознания получает свое определенное содержание и выражение. Если бы какое-нибудь впечатление, по­ложим для примера — впечатление голубого цвета, появилось только в первый раз, то оно, конечно, было бы положено в созна­нии, но только не с определенным содержанием, т.е. не как впе­чатление голубого цвета, а как неопределенное зрительное впечатление. Содержание каждого психического явления опреде­ляется лишь в его повторении. Следовательно, каждое явление со­знания, в своем возникновении независимое от всякого другого явления его, в своем содержании, однако, выражает более или ме­нее значительное количество предшествующих явлений сходной формации, и все вообще явления сознания образуют собою огром­ную сумму сходных внутри себя групп. Отсюда никаких единич­ных явлений сознания в собственном смысле не существует. В самых формациях своих они связываются отношениями сходства с известными группами бывших явлений, т.е., другими словами — они прямо формируются по общему типу известного рода и содер­жания. Так именно следует излагать известное учение психоло­гии, что всякое явление сознания, в самом процессе его сознавания, обязательно определяется в двух отношениях: как сходное с одними и отличное от других явлений13. Акт различения действительно входит в самый процесс сознавания и, как мы уже выше заметили, составляет самую сущность этого процесса; но только он совершается не в отношении данного явления ко мно­гим, несходным с ним, а исключительно лишь в отношении дан­ного явления к непосредственно предшествующему ему по времени. Акт же установления сходства совсем не входит в самый процесс сознавания, а вводится в него мыслию; потому что он есть лишь акт узнавания в наличном явлении сознания прежде быв­ших явлений его. Ведь данное явление не может присоединиться к сходной группе явлений, потому что ни в каком умственном ящике эти явления не собраны. Следовательно, оно может выра­жать их только в себе самом, а потому установление сходства в самом процессе сознавания есть не иное что, как только формация явления по определенному типу или с определенным содержа­нием.

В виду того, что реально этого типа не существует, а он только всякий раз осуществляется, всякая наличная реализация его необ­ходимо должна оказываться явлением живым и потому самому единичным, но единичным лишь на один момент своего живого со­стояния. Для того, чтобы оно сохранило свою индивидуальность и в последующих сходных формациях сознания и появлялось, напр., как это именно впечатление голубого цвета, необходима особая сложная работа мысли в определении данного впечатления чрез особые условия и отношения его: потому что само по себе, по свое­му содержанию, оно может только выражаться в последующих формациях сознания, а не возникать с ними рядом. Поэтому всякое душевное явление может вновь определиться в сознании как это именно явление в том только случае, когда содержание его состав­ляет один из многих (по крайней мере — из двух) элементов слож­ного мыслительного продукта, составляющего наличное содержа­ние сознания. Например, определенное впечатление голубого цве­та может вновь явиться в сознании только с представлением опре­деленного предмета, окрашенного в этот цвет; или сознание опре­деленного чувства удовольствия может вновь сформироваться только вместе с сознанием тех условий, в которых выражалось это чувство как живое состояние. В этих случаях основа для повторе­ния сознания будет выражаться сходством каких бы то ни было эле­ментов мыслительного продукта с наличным содержанием созна­ния. Самый же факт повторения — то именно обстоятельство, что мыслительные продукты своими сходными сторонами не просто лишь выражаются в наличных состояниях сознания, а возникают с ними рядом, — будет определяться различием каких бы то ни было элементов их с наличными данными. Следовательно, как при без­условном сходстве, так и при безусловном различии в содержании актов сознания повторение их одинаково невозможно. Для этого повторения необходимо соединение сходного и различного, а такое соединение возможно только в комплексах дат сознания, когда про­цесс его, полагающий одни только различия, соединяется с процес­сом мысли, направленным к устроению связей. Здесь и выясняется природное соотношение процессов сознания и мысли. Как сознание творит элементы психической действительности, так и мысль тво­рит связи этих элементов и своим творчеством формирует хаос яв­лений сознания в разумную действительность.

4. Творчество мысли не может ограничиваться установлением одного только отношения сходства; потому что хотя такое отноше­ние и приводит к необходимому созданию общих групп психиче­ских явлений, однако группы эти существуют лишь как типы фор­мирующей деятельности сознания, а реально выражаются все-таки в отдельных и независимых друг от друга датах его. Следовательно, естественный хаос сознания установлением отношения сходства нисколько не устраняется, а потому должны существовать какие-нибудь другие связи между различными по содержанию датами, — такие именно связи, посредством которых могли бы осуществлять­ся комплексы дат. Такие связи образуют собою отношения после­довательности и одновременности.

Кант признавал эти отношения за априорные формы восприя­тия, и для Канта это было совершенно естественно, потому что он был могучий анатом и плохой историк ума. Он мог только рас­крыть сложный механизм умственной деятельности, а не объяс­нить эту деятельность; так что о возможности и необходимости этого объяснения у него совсем даже и мысли не возникало. Пер­вый Шеллинг обратил внимание на то обстоятельство, что время и пространство, собственно, не две, а одна форма восприятия, только различно прилагаемая к двум мирам различных явлений14. Но вы­сказывая это верное положение, он все-таки не поднял вопроса о том, как именно и в силу каких оснований возможно это единство пространства и времени. Ответа на этот вопрос мы не имеем и до настоящего времени. Новая психология весьма точно выяснила, что формы восприятия составляют необходимый продукт психиче­ского развития, и раскрыла самый процесс образования этих форм, однако оснований для их развития, как и природного соотношения их, в достаточной степени не определила.

Отношение последовательности  обыкновенно связывается с процессом сознания, как непосредственное выражение формы его; потому что всякий процесс, по самому понятию его, необходимо за­ключает в себе идею последовательности. И это, разумеется, совер­шенно справедливо, что процесс сознания совершается чрез после­довательное положение его моментов, но только отсюда по отноше­нию к сознанию самого факта последовательности еще ровно ниче­го не выходит. В этом отношении нужно поставить вопрос гораздо глубже, — нужно именно разъяснить, связывается ли сознание по­следовательности с формацией дат сознания или же нет? Если оно необходимо связывается с этой формацией, то само собою понятно, что факт последовательности будет непосредственным выражени­ем самого процесса сознания. Если же даты сознания полагаются только по их содержанию и это положение не связано никакими от­ношениями к предыдущему и последующему, то само собою понят­но, что сознание последовательности нисколько не связано с этим положением и что факт последовательности сам есть продукт со­знания — продукт психической деятельности. Но мы уже выше за­метили, что все факты сознания в своем положении совершенно от­дельны и независимы друг от друга, что каждый факт есть особое выражение и особого взаимодействия между средой и организмом, и потому каждый факт полагается не в силу положения предыду­щего факта, а в силу своих собственных условий. И так как созна­ние существует не отдельно от своих положений, а с ними и в них самих, то каждое положение выражает в себе все сознание. Следо­вательно, факты душевной жизни сменяются не в сознании, а вме­сте с сознанием, и потому сознание этой смены в самом процессе положения фактов невозможно, и в действительности его никогда не бывает. Никто и никогда, сознавая явление, не сознает вместе с тем, что он переживает его после переживания другого известного явления. Такое сознание возникает только при обсуждении явле­ния в указанном отношении, т.е. не в сознавании его, а в работе над ним. И это совершенно понятно. Если бы сознание было отдельно от своих дат и эти даты только проходили бы через сознание, то со­знание и было бы тогда сознанием этого прохождения психических фактов, т.е. непосредственно заключало бы в себе отношение по­следовательности. Но сознание есть не освещение душевных явле­ний, а формация их. Эта формация совершается, конечно, непре­рывно, однако непрерывно не в том смысле, что она представляет собою сплошной — нераздельный процесс, а в том смысле, что за каждым актом ее всегда следует другой какой-нибудь акт, в кото­ром она и выражается. Следовательно, сознание состоит из отдель­ных актов и, кроме содержания их, ничего другого в себе не заклю­чает. Поэтому связь его актов в каком бы то ни было отношении есть уже не первичная его деятельность, а вторичная — в произве­дениях мысли. Направленная к устроению связей, мысль строит отдельные явления сознания в один непрерывный ряд и таким об­разом соединяет между собою такие явления, которые в себе самих не имеют ровно никакого отношения друг к другу. Этот умствен­ный синтез актов сознания, сам являясь данным сознания, и выра­жается в сознании последовательности.

Таким образом, явления сознания связываются между собою в том отношении, что одно из них следует за другим или предшеству­ет другому. Такая связь ввиду самой природы сознания, в пределах его всеобще приложима, и потому в ней создается мыслию для всего мира сознания специальная форма измерения и воззрения — вре­мя. Но эта универсальная форма, выражая в себе единство ряда явлений сознания, очевидно, нисколько не определяет собою един­ства связи их и даже прямо отрицает такое единство: потому что для образования этого единства явления сознания должны не сле­довать друг за другом, а существовать вместе. Дело в том, что в от­ношении последовательности утверждается только одинаковость связи всех явлений сознания, причем эта одинаковость выражается не непосредственно в отношении каждого явления ко всем другим, а чрез посредство всех промежуточных моментов, отделяющих од­но явление от другого. Следовательно, непосредственно она касает­ся только парных связей каждого предыдущего явления с каждым последующим. При единстве же связи разные по содержанию и со­вершенно независимые друг от друга явления объединяются между собою непосредственно, и потому-то именно они могут сознавать­ся не под формою ряда, а только под формою группы комплекса. Следовательно, единство их связи необходимо требует собою ут­верждения их одновременности, а это утверждение противоречит природе сознания и в приложении к процессу его необходимо ведет к немыслимости. Ведь утверждать, напр., что пять явлений созна­ния существуют в нем одновременно, значит не иное что, как ут­верждать, что 5=1. Отсюда само собою понятно, что одновремен­ность можно утверждать не в отношении положений сознания, а лишь в отношении положений бытия. В сознании все явления сле­дуют одно за другим, в бытии же допускается возможность их одно­временного положения, и эта самая одновременность выражается сознанием в единстве связи явлений, т.е. в образовании комплек­сов, соотносительных предметам или сложным явлениям бытия. Следовательно, по отношению к бытию создается особая форма воззрения, по которой явления в нем полагаются существующими одно подле другого, т.е. пространственно, и таким образом неиз­бежное противоречие в единстве связи различных дат сознания со­вершенно устраняется в разграничении мира сознания и мира бы­тия. Процесс этого разграничения и есть собственно процесс фор­мации субъективной действительности.

1 По буквальному выражению Гегеля в его феноменологии духа, ум есть nahtlicher Schacht. in welchem cine Welt unendlich vieler Bilder und Vorstellungen auf bewahrt ist, ohne dass ste im Bewusstsein waren. Encyklop., herausg. von Henning, Bd., 2 Для примера можно указать на мифологическое толкование памяти у Meynert'a, Психиатрия, перев. под ред. Ковалевского, Харьков, 1885, стр. 166: «Корковый слой мозга заключает в себе более миллиарда нервных клеток. Каждое новое впечатление встречает новую, еще не занятую, клетку. При обилии послед­них впечатления, наступающие друг за другом, находят своих носителей, в кото­рых они навсегда сохраняются друг подле друга». — Едва ли следует объяснять, что под таким щитом физиологии очень удобно мог бы укрыться каждый схола­стик, да и действительно еще со времен Декарта укрываются многие метафизики, нимало не изменяя своих основных воззрений. Смотр, для примера Fechner's Psychophysik, Bd. II, S. 438. Для научной оценки таких мифологических толкова­ний всегда будет иметь значение осторожное суждение Вундта: «Мы можем вполне основательно думать, что наши впечатления и представления сопровождаются моз­говыми процессами, но что каждое представление помещается в какой-нибудь нер­вной клетке — это так же невероятно, как если бы, напр., мы думали, что наш глаз, в интересах будущего употребления, сохраняет в себе все те образы, которые в нем начертывались». Wundt, Essays, Leipz., 1885, S. 114.

3  Wundl, System der Philosophic, Leipzig, 1889, S. 551: «Всякое духовное явле­ние есть сознательная духовная деятельность; "бессознательный" дух, если это вы­ражение понимается в абсолютном смысле, — это самопротиворечивое понятие, так как оно обозначает собою такое духовное действование, о котором в то же самое время утверждается, что оно вовсе недействительно».

4  Психологи-бессознательники в этом случае рассуждают по-своему. В.М. Бех­терев, Сознание и его границы- Казань, 1888, стр. 7, говорит: «Мы с точностию знаем по внутреннему опыту, что, кроме сознательных процессов, воспринимае­мых нашим я как нечто субъективное, в нас существуют и бессознательные процес­сы, которые нами вовсе не воспринимаются как таковые». — Гадать о таких про­цессах, которые нами не воспринимаются, пожалуй, еще можно, а с точностью знать о них по внутреннему опыту — это уж совсем непостижимая вещь. Очевидно, за факты здесь принимаются гадательные выводы, но ведь спорить на самом деле нельзя с одними только действительными фактами.

5 Психологи-спиритуалисты не просто лишь могут, а непременно должны при­знавать непрерывность сознания, — иначе они окажутся в явном противоречии с со­бою самими. Это положение очень ясно понял и, с своей точки зрения, вполне опре­деленно аргументировал В.А.Снегирев. «Процесс сознания, — говорит он, — необ­ходимо признавать непрерывно продолжающимся во все течение жизни, следова­тельно — во сне, в самом глубоком обмороке и т.п. — перерыв его равнялся бы прекращению жизни души». Психология, Харьков, 1893, стр. 192.

             6 Как представляют себе этот процесс защитники бессознательности, показыва­ет любопытное рассуждение К.Д.Ушинского, «Психологические монографии» в Журн. М<ин-ва> Н<ародн.>  Пр<освещ.>, ч. 107, стр. J26-127: «Всякое внешнее ощущение, прошедши через внимание, остается в душе нашей следом, и все наши воспринимающие органы чувств, все наши орудия внешних ощущений, безустанно работают для того, чтобы наполнить душу нашу следами». — Что же это за следы такие, которыми наполняется наша душа? — «След, — говорит Ушинский, — это как бы труп отжившего ощущения, но труп, способный ожить снова, если, дав ему отдохнуть, животворный луч внимания прикоснется к нему снова». — Такое пред­ставление, конечно, поразительно ясно и просто, но только оно ведь слишком близко напоминает собою фиктивные созерцания сказочной фантазии.

7 Wundt, System d. Philosophie, S. 553: «О законченном волевом действии, если в сознании снова повторяется тот же самый волевой акт, мы не допустим легкомыс­ленного выражения, что будто это действие исчезло из сознания и потом лишь снова возвращается в него. Каждое единичное хотение представляет из себя самостоятель­ный акт; так что, в случае повторения, оно должно создаваться вновь, и мы ни в ка­ком случае не допускаем того, что будто в промежуточный период оно продолжало существовать под формою бессознательного хотения. Почему же теперь мы не де­ржимся этого самого понимания также и в отношении представлений? Потому что в этом случае нас сбивает с толку наша склонность к их психологическому объекти­вированию. На том основании, что представления относятся к объектам, они и сами принимаются нами за такие объекты, которые появляются и исчезают, но никогда не перестают существовать, так что сравнение сознания со сценой здесь принимает­ся не просто лишь за образное выражение, а за выражение, соответствующее самой действительности; и потому главной задачей психологии здесь признается не только наблюдение того, что совершается на этой сцене, но и всяческое отгадывание того, что происходит за кулисами ее. Между тем, представления на самом деле, подобно актам воли, являются не пребывающими субстанциями, а только деятельностями. Если рассматривать их с общей точки зрения нашего внутреннего переживания, они суть акты сознания, и потому как только они перестают быть такими актами, то это значит, что они вообще перестают существовать».

8 Такое понимание памяти высказал еще Гоббес в своем известном определе­нии: sentire se sensisse memoria еst – “ощущать, что мы ощущали, есть не что иное, как вспоминать”.

9  Многие психологи совершенно справедливо указывают на это обстоятельство как на одно из характерных отличий психического мира сравнительно с миром фи­зическим. Напр., Спенсер, Основания психологии, р<ус.> пер., т. 1, Спб., 1897, стр. 242: «Явления, входящие в область физиологии, представляют из себя огром­ное число различных рядов, связанных друг с другом. Явления же, входящие в об­ласть психологии, представляются как один только ряд. Самый беглый взгляд на множество непрерывных деятельностей, составляющих жизнь тела в его целом, по­казывает, что все они синхронистичны: что пищеварение, кровообращение, дыха­ние, экскрементация, выделение и пр. со всеми их подразделениями совершаются в одно и то же время, во взаимной зависимости. А самый краткий обзор своего внут­реннего душевного мира показывает нам, что действия, составляющие мысль, про­исходят не вместе, но одно после другого».

10 Условный характер экспериментальных выводов относительно объема созна­ния признается и самими творцами экспериментального метода в психологии. Так, напр., Вундт, Лекции о душе человека и животных, пер. Розенбаха, Спб., 1894, стр. 245, излагая экспериментальные данные, относящиеся к зрительному восприятию человеком различных комбинаций с известным количеством написанных или напе­чатанных букв, с полным научным беспристрастием при этом делает и необходимую в данном случае оговорку: «Конечно, при этих опытах, строго говоря, каждый объект (т.е. каждый ряд букв) видим не одно мгновение, а в течение измеримого, хотя и от­носительно короткого времени, и этот промежуток времени, кроме того, не совсем одинаков для различных объектов (0,07; 0,08 и 0,09 секунды). Но это время на­столько коротко, что ввиду гораздо большей продолжительности последовательных изображений, а также преследуемой нами здесь цели (определения объема созна­ния) на него можно смотреть, как на действительное мгновение». К этой оговорке относительно действительного значения экспериментальных данных по вопросу о фактическом объеме сознания следует сделать только одно небольшое добавление. Следует именно добавить, что если для письменного изображения ряда букв требу­ется гораздо больше времени, нежели сколько его требуется для зрительного воспри­ятия этого ряда, то это обстоятельство, строго говоря, не дает нам ни малейшего пра­ва смотреть на «измеримое, хотя и относительно короткое время», как на одно «дей­ствительное мгновение».

11 В учении о вторичности самосознания сходятся между собою мыслители са­мых различных направлений, как, напр., <И.> Тэн — Об уме и познании, т. 1, <СПб., 1872>, стр. 207-221, и архиеп. Никанор — Позитивная философия <и сверхчувственное бытие>, т. III, стр. 80, Милль — Обзор философии Гамильто­на, гл. XII, и проф. Снегирев — Психология, стр. 289, 314.

12 Это объяснение процесса сознания было раскрыто Вундтом в его Чтениях о душе человека и животных. Leipz., 1863, Bd. I, S. 228-301, но после — в своих Ос­нованиях физиологической психологии — он сам отказался от своего объяснения.

13 Спенсер, Основания психологии, т. 1, стр. 188, излагает это учение таким образом: «Каждый особенный цвет, каждый особенный звук, каждое ощущение осязания, вкуса или запаха известно нам в одно и то же время, как исходное с дру­гими ощущениями, ограничивающими его в пространстве и времени, и как сходное с Слабыми формами известных ощущений, предшествовавших ему во времени.

14 System d. transcendent. Idealismus, Werke, Bd. ///, S. 476. Сравн. понимание взаимоотношений пространства и времени у Спенсера, Основания психологии, §336.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •