Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

Предисловие

 Неведомый гений написал когда-то на фронтоне Дельфийского храма: γνωθι σεαυτον ("познай себя") , — гений же потом и объяснил грекам таинственный смысл этой надписи. Сократ первый увидел в ней глубо­чайшую загадку о человеке и первый догадался, что в решении этой именно загадки должна заключаться вся полнота человече­ской мудрости. Он сделался горячим проповедником своего откры­тия, — говорил о нем везде, где только мог говорить, и всем, кто только хотел его слушать. Из его собеседований греки услышали, что он — мудрейший из афинян, по суждению оракула — реши­тельно отвергает в отношении себя справедливость этого суждения и считает себя голым невеждою; потому что, по его глубокому убеждению, пока не решена великая загадка о самом человеке, всякая наука и всякое знание могут служить только выражением ученого невежества. Но среди всех других ученых невежд Сократ все-таки резко выделялся тем, что он вполне понимал, в чем за­ключается истинная мудрость, и с любовию стремился к ее дости­жению. Это была в нем такая выдающаяся особенность, что он счел возможным через нее именно определить свое положение в афин­ском обществе1. В отличие от всех других учителей, гордо считав­ших себя настоящими мудрецами (σοφιστης), он присвоил себе скромное наименование любителя мудрости (φιλοσοφος) и первый ввел в употребление слово φιλοσοφια  с значением специального термина.

Сократ думал, что благо человека заключается в самом челове­ке и есть именно сам человек в его человечности. Если же люди ищут блага вне себя самих, то они ошибаются, и если они призна­ют средства жизни за конечную цель ее, то они обольщаются. Весь мир есть совершенное ничтожество в сравнении с человеком, пото­му что ни за какие сокровища мира нельзя купить того, что состав­ляет существо человека, — нельзя купить живого человеческого духа. Если бы только люди ясно осознали эту непреложную исти­ну, то они, конечно, и попытались бы раскрыть ее в своей деятель­ности и в этом раскрытии несомненно увидели бы, что действи­тельно ценное в мире вносится в него только самими людьми. Вы­сокое удовольствие такого сознания неизбежно заставило бы их стремиться к полному и всестороннему развитию того, что свойст­венно человеку по его человечеству, а свойственно ему одно только истинное, доброе и прекрасное. В стремлении к познанию и осуще­ствлению этих совершенств и заключается истинная философия, действительное же знание и осуществление их в жизни составляет подлинную мудрость.

На почве таких размышлений философия ни в каком случае, разумеется, не могла удаляться от практики жизни, потому что эта собственно практика только и служила подлинным обнаруже­нием философского духа2. Отсюда для древнего мыслителя быть философом и вести добродетельную жизнь было одно и то же, а потому он и хотел знать одну только философию жизни и безус­ловно отрицал всякую философию каких бы то ни было умных слов3. Он так прямо и заявлял об этом, что суетно слово того фи­лософа, который не имеет в виду научить людей добру и удалить их от зла. Ясное дело, что при таком понимании философии, она не могла претендовать на значение положительной науки, потому что она не могла давать человеку никаких положительных зна­ний. Вся задача ее целиком сводилась к тому, чтобы разъяснить человеку его самого, раскрыть смысл его жизни и создать живое определение его деятельности. В силу же этой задачи своей, фи­лософия естественно вращалась более в области идеалов, чем в об­ласти фактов, и потому скорее являлась выразительницей нравственного сознания, чем научного. Всецело поглощенные жгучими вопросами жизни многие древние мыслители совсем да­же и не понимали самоценности научных знаний и, поскольку не находили в них решения своих собственных вопросов, относились к ним более или менее отрицательно. Даже и о Сократе сохрани­лось известие, что он с явным пренебрежением относился к на­турфилософским умозрениям своих предшественников и совре­менников. Но у Сократа был еще особый мотив для этого пренебрежения. В молодости он слушал многих ученых, и они многому научили его, да только совсем не тому, чего он искал у них, и совсем не так, чтобы их рассуждения можно было признать не пу­стою болтовнёю, а выражением действительных знаний4. Поэтому для Сократа было совершенно естественно, что он не нашел в он­тологии никакого смысла, и по отношению к Сократу нет ничего удивительного, что он устранил онтологические вопросы из обла­сти человеческого ведения5. Ученики же его пошли в этом направ­лении значительно дальше своего учителя. Известно, что цинические философы единственною наукою признавали только этику и безусловно отвергали всякую другую науку, как совер­шенно бесполезную для добродетели6. Известно, что глава киренаиков Аристипп с таким же пренебрежением относился даже к математике и все на том же основании, что она не говорит чело­веку о добром и злом и, следовательно, не имеет в виду и не может научить человека быть счастливым''7.

Само собою разумеется, что такое отношение к области науч­ного знания нельзя объяснять одной только умственной ограничен­ностью древних мыслителей. Дело здесь вовсе не в ограниченно­сти, а в почве, из которой возникали умственные интересы в точке зрения, под которою развивались они, и в цели, которою они регу­лировались. Философские интересы возникали в запросах жизни и, в выработке идеалов ее, направлялись к созданию человека; между тем как научные интересы рождаются в запросах мысли и, путем непрерывного удовлетворения возрастающей любознатель­ности, направляются к созданию ученого. Следовательно, ученый не может рассматривать человека в том отношении, в каком хотел бы смотреть на него философ, и философ не имел никаких побуж­дений рассматривать мир в том отношении, в каком интересуется им ученый. Вот эта самая невозможность и определяла собою су­щественное различие между положительной наукой и филосо­фией, и это именно различие и выражалось резкими крайностями в суждениях Сократа и учеников его. Освобожденные от крайно­стей, эти суждения выражали собою взгляд не одной только школы Сократа. Их в значительной мере придерживались также и пифа­горейцы, и платоники, и стоики. Правда, все они с большим ува­жением относились к научным занятиям, но лишь потому, что они считали эти занятия необходимым условием и самого возникнове­ния, и развития философских стремлений. По глубокому соображению Платона, не одни только мудрые боги не могут стремиться к приобретению мудрости, потому что вполне обладают ею, но и невежды не могут заботиться о приобретении мудрости, потому что они воображают, будто имеют ее. Следовательно, философами могут быть одни только образованные люди, потому что они только одни способны бескорыстно любить истину, благо и красоту и стре­миться к определению этих идей и к развитию человеческой жизни по их содержанию8. Если же наука не развивает в человеке таких стремлений, то она не имеет никакого значения, и ученый чело­век, при всем богатстве своих познаний, в сущности, стоит ничуть не выше невежды9. Следовательно, истинная цель научного обра­зования заключается только в занятии философией, и философия есть единственная наука, которая ведет человека к приобретению мудрости.

Таким образом, для древних мыслителей со времени Сократа наука и философия были существенно различны: одна давала че­ловеку знание, другая делала его мудрецом. Они понимали, конеч­но, что человек может служить предметом всестороннего научного изучения, и знали про те попытки, которые делались в этом на­правлении, и даже сами производили такие попытки, и все-таки решение загадки о человеке выносили за пределы науки и не отож­дествляли философию с антропологией. Наука, на основании всех своих опытов, могла приходить только к установлению положения:   παντων χρηματων μετρον ανθρωπος10  ("человек есть мера всех вещей") , — философия a priori выхо­дила из другого положения: παντων χρηματων μετρον θεος11 ("мера всех вещей есть Бог") и приходила к заключению, что благо человека заключается не в том, что есть человек, а в том, чем он может быть, и действитель­ная мудрость заключается не в изучении человеческой природы, а в развитии ее по идеалу человечности. По силе этого заключения Платон определил процесс философии как уподобление Богу — ομοιωσις τω θεω12 , и пифагорейцы указали конечную цель чело­веческого развития в полном посмертном обожествлении13 .

Но в то время, как философия обособляла себя и даже иногда прямо чуждалась специальных интересов научной мысли, эта мысль сама охватила область философии и внесла в нее такую значительную путаницу, от которой философы не могут освобо­диться даже и по настоящее время. Величайший выразитель научного сознания, хотевший знать все и ставивший вопросы обо всем, отказался от сократовского понимания мудрости и термином σοφια   обозначил конечный идеал научных стремлений — знание последних причин бытия, а потому и термин φιλοσοφια у него стал выражать собою стремление к приобретению научных знаний, т.е. процесс развития науки вообще. По глубокому соображению Ари­стотеля, для человеческого познания должен существовать только один общий предмет исследования, это — все бытие в его целом, а потому должна существовать и одна только общая наука, это — философия, которая имеет своим предметом именно все бытие как единое целое14. Но так как все бытие в его целом есть неизвест­ное, которое только еще подлежит исследованию и объяснению, то само собою разумеется, что единая общая первонаука, или фи­лософия существует в действительности не как наука, а лишь как идея науки. Когда эта идея будет осуществлена в процессе дейст­вительного исследования и объяснения бытия, тогда философия и явится в качестве реальной науки, до того же времени необходимо еще узнать неведомое содержание бытия. В этих именно видах нужно разделить все бытие на отдельные части и выделить из об­щей первонауки отдельные ветви, которые бы отрезали в свое ве­дение частные области всеобщего бытия и таким образом, осуществляя по частям философию, могли бы занять по отноше­нию к этой идеальной первонауке положение частных, специаль­ных наук15. Следовательно, философия на самом деле существует не сама по себе, а только в своих частях, которые в отдельности, конечно, не составляют собою философию, однако в общей сумме являются приближением к ней, потому что все они суть ее осу­ществления.

Если же это верно, что наука и философия вполне тождествен­ны, то само собою понятно, что каждый ученый есть вместе с тем и философ. Аристотель так именно и думал об этом. Для него вся­кое стремление к знанию было выражением философии, и потому он считал философами и математиков, и физиков, и астрономов, и психологов, и логистов, и богословов, и даже поэтов, насколько они пытались осмыслить явления бытия16. Правда, Аристотель не­сомненно отдавал преимущество таким мыслителям, которые за­нимались не специальными вопросами в какой-нибудь частной области бытия, а общими вопросами в цельной области его, но этим преимуществом нисколько не разрушалось тождество науки и философии, и философия нисколько не получала значения специальной науки. Напротив, она именно только и являлась осуще­ствлением идеи науки, наукой вообще, потому что она имела в виду познание общих начал бытия. По характеру своих вопросов она предшествовала всем частным наукам и являлась поэтому первой философией —πρωτη φιλοσοφια, с решением же этих вопросов она выступала лишь после положительных наук — μετα τα φυσικα.

Таким образом, в истории развития древнегреческой мысли яс­но определились два разных типа философии. Одна философия вполне совпадала с наукой и помимо науки не существовала, дру­гая существовала рядом с наукой и совершенно независимо от нее. В истории философии, обыкновенно, принимается в расчет только философия первого типа, потому что этот тип оказался потом гос­подствующим. Но это господство досталось ему далеко не сразу. Оно явилось лишь в средние века и лишь в силу решительного от­сутствия научных знаний и решительного непонимания философ­ских стремлений. В древнем же мире могущественное влияние Аристотеля было в состоянии только заставить последующих мыс­лителей читать на науке налепленный им ярлык философии, но не считать науку за единственную философию. Отсюда именно и яви­лась первая путаница в понятии о философии, потому что одним и тем же именем приходилось обозначать две совершенно различные области мысли. Философами одновременно считались, напр., и пе­рипатетики и циники, тогда как первые были по преимуществу учеными, и некоторые из них — даже узкими специалистами, вто­рые же говорили и хотели говорить только о добродетельной жизни — περι του χατ’ αρετην ζην  — и всякую науку считали за бесполез­ную прихоть праздного любопытства. Ясное дело, что между теми и другими было не простое разногласие в решении одних и тех же или по крайней мере однородных вопросов, а коренное разномыс­лие в самом понимании философии. У них были совершенно раз­личные идеалы мудрости, они жили разными интересами и стре­мились к различным целям, и общего между ними решительно ни­чего не было, кроме наименования философа. Следовательно, это наименование в школе Аристотеля потеряло свой определенный смысл и само по себе ничего и нисколько не могло говорить о пред­мете занятий философа. Но эта видимая неопределенность в пони­мании философии легко может запутывать только нас теперь, древние же мыслители сократического направления здесь нисколь­ко не путались; потому что они строго разграничивали науку и фи­лософию даже и после того, как аристотелевское понимание муд­рости одержало верх над сократовским. Когда в школах сократиче­ского направления так же, как и в школах Аристотеля, мудрость стала определяться в смысле знания, то любовь к мудрости  все-таки не считалась любовью к знанию, а сохранила свое особое значение в совершенном согласии с тем пониманием мудрости, какое было выработано в философии Сократа17. Извест­но, напр., что стоические мыслители определяли мудрость как зна­ние о вещах божеских и человеческих, т.е. как знание о мире и че­ловеке, любовь же к мудрости они понимали в смысле самоусовер­шенствования, т.е. совершенно по-сократовски18. Следовательно, мудрость они связывали с наукой, а любовь к мудрости — с жизнию, и потому на самом деле они признавали, очевидно, два раз­ных идеала мудреца: один всецело покрывался у них понятием че­ловека ученого, другой — понятием человека совершенного, и только этот второй идеал был идеалом философа19.

Философ и ученый древнего мира очень редко жили между со­бою в добром согласии. Чаще всего они находились во вражде друг с другом, потому что одинаково не хотели и не умели понять и оце­нить друг друга. В школе Аристотеля, именно в силу отождествле­ния науки и философии, совершенно естественно создалось такое же отношение к вопросам жизни, какое сократические мыслители выражали к вопросам знания. Ученики Аристотеля, следуя приме­ру своего знаменитого учителя, стремились к знанию ради самого знания и ставили его интересы гораздо выше интересов жизни. Эти последние интересы не только игнорировались ими, но часто и со­всем разрушались во имя интересов науки. Известно, напр., что перипатетик Стратон в объяснении явлений мира не хотел вводить никаких неизвестных величин и пришел к атеизму. Известно так­же, что перипатетик Дицэарх в объяснении явлений жизни не хотел допускать никаких исключении и пришел к материализму20. Эти мыслители хотели жить для того, чтобы знать, тогда как про­тивники их хотели жить и знать для того, чтобы жить. Поэтому, одни полагали, что философия есть процесс мысли, определенный в качестве верховной цели его достижением знания; другие же ду­мали, что философия есть процесс жизни, определенный в качест­ве верховной цели его достижением мудрости. Одни, естественно, стремились объяснить мир и лишь в нем человека, как одно из яв­лений мира; другие же, напротив, прежде всего стремились опре­делить конечную истину самого человека и лишь в этой истине мир, как средство к развитию человеческой жизни и деятельности. Следовательно, одни создавали знание, другие творили человеч­ную жизнь. И если смотреть с точки зрения знания, то Сократ был, конечно, только малым ребенком по сравнению с нашими гимна­зистами, но он же был и гигант — мудрец по сравнению с нашими учеными великанами.

Философия древнего мира имела своею задачей познание и осу­ществление в жизни людей идеальной истины самого человека. Что такое человек по своей природе, и на что он имеет право наде­яться, и чего он должен желать, и как ему следует жить, чтобы рас­крыть в своей жизни свою человечность? — Это именно и были те самые вопросы, в истинном решении которых полагалась истинная мудрость. Эти самые вопросы и действительно делают каждого че­ловека философом. Разумеется, не всякий человек способен глубо­ко задумываться над этими вопросами, но практически все-таки решает их каждый человек, и каждый признает свои решения вполне верными и ценными для себя, а потому и направляет свою жизнь по содержанию принятых решений. Греческий софист, напр., вполне искренно мог размышлять о себе, что он не иное что, как только софист — ученый, а потому он и должен заботиться о передаче своей науки возможно большему количеству людей и имеет несомненное право надеяться на приличную оплату своего нелегкого труда. Если только допустить, что и всякий грек раз­мышлял подобным же образом, то нет ничего удивительного, что известный чудак философ днем с огнем искал там человека и все-таки не нашел его. Он видел только мужчин и женщин, господ и рабов, жрецов, чиновников и воинов, ученых, ораторов и худож­ников; он видел, что вся эта громадная масса человекообразных существ деятельно живет определенными верованиями, желания­ми и надеждами, но определенными не сознанием человечности, а сознанием своего внешнего положения в природе и в обществе лю­дей; он видел, что предносившийся его воображению истинный мир человеческой жизни на самом деле существует только под формою кукольного театра, и люди в нем — не люди, а какие-то жалкие исполнители кукольных ролей; он видел все это, и вот горький смех его даже и теперь еще слышится чуткому уху фило­софа.

Что же такое человек? Положительная наука, на основании всех своих опытов и экспериментов, не может решать этой великой загадки философии. Она может говорить только о костях и жилах, о мускулах и нервах, т.е. в направлении философского вопроса она может рассматривать человека лишь в качестве добычи для мо­гильных червей. Ведь теперь уж так и дело поставлено, что даже сама психология, в пределах естественно-научного метода, не счи­тает себя вправе говорить человеку о духе; потому что никому из ученых пока еще не удалось подцепить душу на острие ножа и по­садить ее в реторту химика. Следовательно, жгучие вопросы о том, чего следует желать человеку во имя его человечности и как ему следует жить по истине его человечности, в пределах положи­тельной науки не могут даже и ставиться; потому что в этих пре­делах ведома одна только животность, говорить же о человечности, по всем данным современной науки, серьезным людям не полага­ется. И все-таки серьезные люди всегда говорили о конечных воп­росах мысли и жизни, ставили и решали эти вопросы и деятельно создавали философию как специальную науку о человеке.

Опыт введения в эту науку мы и предлагаем на последующих страницах. В этом введении мы попытаемся определить и выяснить как реальные условия образования, так и объективно-мировое зна­чение той несомненно великой загадки, какую всеми фактами своей жизни непрерывно задает себе человек о себе же самом.

1 Сократ смотрел на занятие философией как на важнейшее дело своей жизни: ωηθην, - говорил он на роковом суде над ним, - τε και υπελαβον, φιλοσοφουντα με δειν ζην και εξεταζοντα εμαυτον και τους αλλους, т. е. Мне казалось так, и я верил в это, что я должен проводить свою жизнь в занятии философией и в испытании се­бя и других. Apolog., cap. 17. Современники его понимали философию совсем ина­че и смотрели на нее как на приятную забаву для молодых людей, как на детскую игру в серьезность: так что, по словам Горгиаса, если бы взрослый человек принял­ся философствовать, то не мешало бы его за это и розгами высечь. Platonis Op<era>, ed. Didot, 1.1, p. 354.

2 Определение Сенеки: Philosopliia studium virtutis est, sed per ipsam virtutem, т.е. философия есть изучение добродетели, но только через самое же добродетель.

3 Суждение платоника Полемона : δει εν τοις πραγμασι γυμναζεσθαι και μη εν τοις δεαλεκτικοις θεωρημασι – упражняться нужно в делах, а не в диалектике, - Diogen Laert, Die vitls philosoph", fib. IV, §. 18.

4  У Платона, Phaedo, с. 45-48.

5  У Ксенофонта, Memorabilia lib. I, с. 6  Diogen. Laert., De vitis philosoph., lib. VI, § 104.

7 Aristotel. Metaphys., lib. II, cap. 2.

8  Conviv. 1.1, p. 682. Conf. Lys. p. 551.

9  Civitas, t. II, p. 132-135. Conf. Evthyd. c. 17.

10 Основное положение в доктрине Протагора.

11 Учение Платона, Leges, t. II, p. 327.

12 Theael. I, p. 135.

13 Смотр. заключительные строфы так называемого золотого стиха.

14 Metaphys., lib. X, с. 3.

15 Ibid.III, 2.

16 Phys. 1,9; II. 2; Mclaphys. 1. 3-6; III, 3; V, I; VI. 11;X, 4.7.

17  По определению Сократа, - την πασαν αρετην σοφιαν ειναι — Xenoph.memorab. lib. III, с. 9.

18 По сообщению Плутарха, De placit. philosoph. lib. I, с. 1. Стоики полагали, что “мудрость есть познание божественных и человеческих [вещей], фи­лософия — упражнение в искусстве аскезы”.

19 По определению стоика Мусония, философия есть не иное что, как только деятельное стремление человека к достижению совершенства в жизни.

20 У Цицерона, De nalura deorum I, 13; Tuscul. quaest. I, 10, cotif. V, 9; Acad. poster. I, 9.

 

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •