Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке / VI. Формация живого мировоззрения /

Формация живого мировоззрения

Все это потому, что я человека обозначает собою не просто лишь бытие человеческой личности, а бытие ее в необходимо-дан­ных условиях внешнего мира, причем постоянная сумма этих фи­зических условий необходимо усвояется человеческой личностью как необходимая форма ее действительного существования. Поэ­тому материализм имеет несомненное право говорить о физиче­ском содержании человеческой личности, он только неверно пред­ставляет себе это содержание как единственную основу самого бы­тия личности; потому что личность не слагается из этого содержа­ния как сознание некоторого комплекса устойчивых явлений, и не возникает из физического организма как некоторая психическая проекция его, а только необходимо усвояет себе физический орга­низм как постоянное разрешение постоянного противоречия в ее собственной деятельности. Противоречие это заключается в том, что сознание одновременно должно выражаться в нескольких раз­личных состояниях, тогда как фактически оно может выражаться только в одном состоянии, и противоречие это устраняется тем, что различные состояния сознания, полагаемые в сознании последо­вательно, мыслятся сосуществующими друг другу вне сознания. Посредством этого мышления и возникает необходимое сознание внешнего мира и необходимое сознание собственного организма, который совершенно так же, как и весь внешний мир, известен че­ловеку только под формою представления, и совершенно так же, как и всякая данная вещь в мире, мыслится только в определенной связи объективированных явлений сознания. Если же он сознается своим, то это усвоение его создается лишь по силе многочисленных опытов и путем многочисленных умозаключений. В высшей степе­ни вероятно, что даже полугодовые дети не имеют ни малейшего сознания об организме как о своем собственном, потому что они спокойно могут хватать и трепать части своего организма, как со­вершенно посторонние для них вещи, они могут причинять себе жестокую боль и преотчаянно кричать от боли и при этом все-таки продолжают истязать себя самих по чистому недоразумению. Оче­видно, непосредственного сознания об организме как о своем в действительности не существует, и организм выделяется из ряда других вещей лишь по мере наблюдения, что представление орга­низма постоянно оказывается данным налично, тогда как пред­ставления всех других вещей возникают в сознании лишь времен­но, и что наличное представление организма исключительно сла­гается только из живых явлений сознания, тогда как наличное представление всякой другой вещи одинаково может слагаться как из живых явлений сознания в действительном восприятии вещи, так и из образов живых явлений в простом воспоминании о вещи. Из ряда таких наблюдений и возникает сознание различного отно­шения личности к организму и к другим вещам. Ввиду того, что данное отношение к организму фактически наблюдается как не­устранимое, оно и мыслится неустранимым, и ввиду того, что дан­ное отношение ко всем другим вещам внешнего мира фактически наблюдается как устранимое, оно и мыслится устранимым. В силу же этого мышления, все вещи внешнего мира являются необходи­мо данною обстановкой, среди которой живет и действует челове­ческая личность, организм же является необходимо данною фор­мой собственного существования личности — такою формой, вне которой личность эмпирически не существует и вообразить се­бя существующей не может.

Это необходимое сознание физического организма как необхо­димой формы существования человеческой личности выражает со­бою основное противоречие в самом бытии человека и определяет собою возможность всяких противоречий в соотношении его мысли и жизни. Зная о своем организме только под формою представле­ния, т.е. зная о нем только как о своем не-я, человек все-таки не­обходимо мыслит это не-я как действительную часть себя самого, потому что в данной ему фактической действительности он необ­ходимо живет жизнью организма как своею собственною: я утом­ляется и я отдыхает, я насыщается и я голодает, я лихорадкой бо­леет и я же волнуется чувственными страстями, так что все состо­яния и движения физического организма фактически оказываются состояниями и движениями самой человеческой личности. В силу же этого необходимого переживания человеком различных состоя­ний и движений физического организма как своих собственных, жизнь человеческой личности, очевидно, связывается с физиче­ской жизнью организма в одну неразрывную жизнь, а в силу созна­ния этого единства жизни личности естественно и необходимо ут­верждает существование организма как свое собственное. Но так как физический организм всецело принадлежит внешнему миру и по своему содержанию есть собственный продукт этого мира, то утверждение его существования в действительности сводится к поддержанию этого существования на средства внешнего мира, и потому деятельность человеческой личности естественно и необхо­димо сводится к созданию себе физической жизни в условиях су­ществования внешнего мира. Избежать этой роковой необходимо­сти личность ни в каком случае не может, потому что в пережива­нии органических состояний как своих собственных она и всякое разрушение органической жизни в действительности переживает как разрушение своей собственной жизни, и потому страхом смер­ти она повинна работать на организм в интересах сохранения себя самой.

5. Когда основная цель человеческой жизни определяется стра­хом смерти и выражается необходимостию для человека поддер­живать свою физическую жизнь в условиях налично данного мира, то для осуществления этой цели необходимо устранение тех реаль­ных условий, в которых действительно совершается жизнь и в ко­торых она постоянно подвергается опасности неминуемого разру­шения, и необходимо создание таких идеальных условий, при ко­торых она могла бы совершаться, не подвергаясь этой опасности. В силу же этой необходимости вся деятельность человека, в пределах и условиях его наличной жизни, всегда и непременно подчиняется принципу счастия жизни. Каждый человек всегда и необходимо стремится достигнуть в своей жизни наивысшей степени доступно­го ему счастия, потому что физическая жизнь человека поддержи­вается только хотением жить, а хотение жить создается только жаждою счастия. Поэтому иллюзия воображаемого бесстрастия может обманывать собою физического человека лишь в течение того времени, пока он не испытывает страданий жизни или пока сознание страданий не является господствующим элементом в его представлении процесса жизни, т.е. человек может воображать о себе, что будто он совершенно не имеет никаких помышлений о счастии только в том случае, когда он в действительности доволен своею жизнию и чувствует себя счастливым. Но стоит только раз­рушиться этому довольству человека, как вместе с ним немедлен­но исчезает и мнимое равнодушие его ко всяким условиям жизни, потому что чувство страдания с роковою силой заставляет человека искать непременного изменения наличных условий жизни, и фактическое господство этого чувства в сознании человека с роко­вою силой заставляет его не только обращаться к идеальному по­строению жизни без всяких мучительных страданий, но и стре­миться к фактическому осуществлению этого построения в созда­нии новых условий жизни. Подавить в себе это стремление, ввиду роковой силы чувства страдания, значит не иное что, как подавить в себе хотение жить, потому что хотеть жить при ясном сознании жизни как непрерывной цепи страданий значит не иное что, как хотеть страдать ради испытывания самих страданий. Поэтому именно при сознании жизни как такой повинности, которую созда­ют и возлагают на человека внешние для него обстоятельства и от­бывание которой от самого человека нисколько не зависит, в чело­веке развивается не равнодушие к жизни, а наоборот — страстная ненависть к ней, и эта слепая ненависть весьма легко может заста­вить человека совсем оборвать тяжелую цепь своей нежеланной жизни.

Чувство страдания с роковою силой заставляет человека отри­цать свою жизнь, и если в действительности человек не только не отрицает свою жизнь, но и прямо желает жить, то это желание жизни всецело определяется в нем всемогущей иллюзией счастия. Каждый человек всегда и непременно живет или прямым обольще­нием какого-нибудь счастия, или по крайней мере мечтой о сча­стии и надеждой на него, потому что иначе он не хотел бы жить, иначе он и не стал бы жить. Но если бы человек захотел когда-ни­будь подумать о действительном содержании идеи счастия, то, ве­роятно, с немалым удивлением он увидел бы, что никакого содер­жания эта идея в действительности не имеет. Фактически каждый человек бывает счастлив по-своему, и даже один и тот же человек в различные периоды своей жизни бывает счастлив совершенно различным счастием. Это обстоятельство необходимо определяет­ся самой природой идеи счастия, потому что эта идея возникает у человека только в силу данных условий его наличного существова­ния, и следовательно — содержание этой идеи необходимо опреде­ляется только в отношении данных условий и применительно к ним. А так как эти условия необходимо изменяются вместе с изме­нением самого человека в разных возрастах его жизни и вместе с изменением внешнего положения человека в природе и в обществе людей, то и представления о счастливой жизни всегда и необходи­мо изменчивы. Ребенок может мечтать о счастии владеть какою-нибудь копеечною игрушкой, и ребенок бывает действительно сча­стлив, когда он приобретает себе желаемую игрушку, но проходит лишь несколько дней, и счастливое обладание желанной игрушкой постепенно теряет для ребенка весь свой живой интерес, и злопо­лучная игрушка наконец совершенно отбрасывается, как самая негодная вещь. Взрослый человек может, конечно, посмеяться над этим переживанием детского счастия, а на самом деле смешного здесь нет ничего, потому что и взрослые люди живут тою же самой непрерывной сменой очарований и разочарований, какою живет и ребенок. Не говоря уже о таких, в действительности весьма час­тых, представлениях счастия, как обладание красивым галстуком или нарядною шляпкой, даже и более широкие мечты человека о труде и о славе, о власти и о богатстве, и о всяких других выраже­ниях счастливой жизни всегда и необходимо подчиняются неиз­бежному закону переживания, и потому фактическое осуществле­ние их в действительности делает человека счастливым разве толь­ко на несколько дней. Бедняк может воображать себе, что он будет совершенно счастлив, если только ему удастся накопить себе сот­ню рублей, но это лишь до того времени, пока он не имеет желае­мой суммы, а как только он накопит сотню рублей, ему непремен­но захочется накопить себе тысячу, а накопит он тысячу, ему за­хочется накопить десять тысяч, и в действительности не бывает конца этим желаниям человека, когда бы человек мог сказать и не­изменно повторять себе: я счастлив, хотя бы и в одном только от­ношении обладания богатством.

Ясное дело, что люди живут собственно не счастием, а только идеей счастия, идея же эта переводится на практику жизни посред­ством огромной массы самых различных представлений счастли­вой жизни. Смотря по данным условиям жизни, человек строит для себя такое представление счастия, которое заставляет его ут­верждать свою жизнь именно при данных условиях. Если эти дан­ные условия доставляют ему страдания, он естественно отрицает их, и если никакого представления о других условиях жизни он не имеет, то вместе с отрицанием наличных условий жизни он необ­ходимо отрицает и свою наличную жизнь, потому что из одного только чистого отрицания наличных условий жизни никакой жиз­ни получиться не может. Поэтому пока живет человек, он живет не отрицанием жизни, а положительным осуществлением того со­держания жизни, которое представляется ему как выражение сча­стливой жизни. Поэтому же ни один человек не считает и не может считать себя виновным за то, что он желает быть счастливым, так как это желание необходимо определяется в нем самим фактом его существования в качестве физического организма. И ни один чело­век не считает и не может считать себя виновным за то, что он же­лает устроить себе счастливую жизнь путем установления лично ему желательных отношений его к внешнему миру и к людям, по­тому что это желание необходимо определяется в нем самым фак­том существования его в пределах и условиях данного мира и дан­ного общества людей. Но ввиду того, что эти личные желания су­ществуют у каждого человека и притом у каждого они существуют по одной и той же физической необходимости, то каждый человек и может стремиться к достижению того счастия, какое необходимо ему. А так как это необходимое счастие в то же самое время может оказываться необходимым и для многих других людей, то в дости­жении счастия люди слепою судьбой неизбежно разделяются на счастливых и несчастных.

Если то самое счастие, о котором мечтает человек, оказывается счастием и для многих других людей, то эти другие люди всегда могут ранее его занять то положение, при котором только и стано­вится возможным фактическое осуществление представляемого счастия. Поэтому человеку, имеющему претензии на то же самое счастие, достигнуть его, очевидно, невозможно, и в этой невоз­можности одинаково неповинны как он сам, так и все те люди, ко­торые предупредят его в достижении желанного ему счастия, пото­му что они добились этого счастия вовсе не затем, что имели наме­рение у кого-нибудь отнять его, а только затем, что хотели не­пременно иметь его как необходимое для них самих. Ведь было бы, напр., очень странно, если бы какой-нибудь злополучный бед­няк вообразил себе, что будто Ротшильд обидел его тем, что собрал себе многое множество миллионов, тогда как у бедняка нет ни ко­пейки: потому что бедняк никогда не имел миллионов Ротшильда и, стало быть, отнять у него эти миллионы Ротшильд не мог. Если же бедняк чувствует себя несчастным оттого, что он не владеет миллионным состоянием, то это несчастие зависит, конечно, не от существования на свете миллионеров, а только от решительной не­возможности для человека по одному только желанию своему иметь у себя все, что представляется ему желательным. Это жела­тельное нужно еще добыть человеку, и если человек не может до­быть того, что ему желательно, то это говорит лишь о том, что он несчастлив, и если другие люди на самом деле владеют тем, что ему желательно, то это говорит лишь о том, что они счастливы, и больше это обстоятельство ни о чем не говорит и говорить не мо­жет. Но если бы человек захотел подумать о том, почему именно люди бывают несчастливы, для него было бы до очевидности ясно, что все несчастие человека заключается в содержании того сча­стия, какого он домогается. Он полагает свое счастие вне себя — в обладании какими-нибудь вещами внешнего мира (деньги, земли, дома, произведения искусства, продукты промышленности и проч.), или в достижении какого-нибудь приятного ему внешнего положения среди людей (высокая должность, широкая власть, осо­бые права и преимущества и проч.), или в установлении каких-ни­будь особенно приятных ему внешних отношений к людям (лю­бовь, уважение, дружба, авторитет и проч.), т.е. человек полагает свое счастие в том, чтб лично ему вовсе не принадлежит, что хотя и может быть приобретено им, но может и не быть приобретено и в случае приобретения может быть так же утеряно, как и приобре­тено. Поэтому, когда он чувствует себя несчастным только оттого, что он не достиг в своей жизни желанного ему счастия, т.е. такого счастия, которого он никогда не имел и которого, стало быть, ни­когда не лишался, то он чувствует себя несчастным только по не­разумию своему. Когда же он чувствует себя несчастным только оттого, что ему пришлось потерять то счастие, которым он дейст­вительно владел, но удержать которое был не в состоянии (смерть близкого человека, потеря богатства, лишение должности и т.д.), то самый факт потери этого счастия показывает ему, что на самом деле оно не было его счастием, а он только считал его своим, т.е. в этом случае человек чувствует себя несчастным только по чистому недоразумению.

К содержанию таких размышлений человек постепенно приво­дится самою практикой жизни. Когда счастие человека ставится в зависимость не от него самого, а от разных посторонних условий, то в достижении этого счастия опыт жизни сам собою научает че­ловека, возможно ли для него такое счастие или невозможно. Если в некоторых отдельных случаях жизни человек совершенно не имеет никаких средств достать себе воображаемое счастие, то по содержанию этих случаев он естественно и размышляет так, что различное счастие желательно для человека, да только не всякое желательное счастие в действительности возможно. Поэтому некоторые представления о счастливой жизни человек по необхо­димости отрицает как неосуществимые для него, и жить содержа­нием этих представлений он уж, разумеется, не может. Следова­тельно, действительный процесс его жизни может определяться лишь содержанием таких представлений, осуществление которых возможно для него. Но так как в области возможного счастия все действительные факты его достижения ни в малейшей степени не освобождают человека от новых исканий нового счастия, то из са­мого содержания жизни человек необходимо выносит такое сужде­ние, что различное счастие в мире возможно, да только никакое счастие для человека недостаточно. Из практики своей собствен­ной жизни каждый человек неизбежно выносит это сознание, что ему только кажется так, что будто если достигнет он какого-ни­будь желанного ему состояния, то будет чувствовать себя совер­шенно счастливым и уж ничего другого себе не пожелает. На са­мом же деле и внешний мир есть непрерывная смена явлений, и человеческая жизнь есть непрерывная смена отношений, а потому всякое состояние жизни, определяемое содержанием внешнего ми­ра и содержанием отношений к нему человеческого организма, вы­ражает собою настроение человека только в отношении тех опре­деленных условий, из которых слагается это состояние. Поэтому возможность счастия в одном каком-нибудь отношении нисколько не освобождает человека от возможности страданий во многих дру­гих отношениях, и как только наступают эти другие отношения, так возможное счастие теряет для человека всякую ценность и ус­тупает свое место другому представлению другого счастия, к кото­рому необходимо и стремится человек по силе новых условий жиз­ни. Можно считать, напр., за огромное счастие воображаемую идиллию семейной жизни, и можно чувствовать себя решительно несчастным от невозможности создать себе эту идиллию, но стоит только заболеть человеку какою-нибудь тяжкой и мучительной болезнию, как все мечты его о громадной ценности семейного сча­стия сами собою улетят от него, и человеку будет казаться, что са­мое громадное счастие для него заключается в здоровье. Но если за время своей болезни он истратил на лечение все свое имущество и потерял всякие средства к жизни, то вслед за счастием семейной идиллии и желанное счастие доброго здоровья окажется для него таким счастием, которого он совсем даже и не почувствует за сча­стие, и ему будет казаться, что самое большое счастие для него за­ключается в том, чтобы иметь достаточные средства к жизни. Так совершается эта непрерывная смена желаний и непрерывно за­ставляет человека везде искать своего счастия и нигде не находить его. Иногда по обстоятельствам жизни человек заранее догадается, что он стремится к такому счастию, которое существует не для не­го, т.е. стремится к чужому счастию, а иногда лишь по достижении желанного счастия он на опыте это узнаёт, что достигнутое им сча­стие совсем даже и не стоило того, чтобы стремиться к нему, что настоящее его счастие заключается в чем-то другом.

Таким путем, даже и независимо от всякой борьбы за сущест­вование и от всякого страха за возможную потерю достигнутого счастия, в силу одного только неизбежного переживания различ­ных представлений счастия, человек легко может прийти к чисто философскому положению: никакое счастие в мире для человека не достаточно, потому что всякое физическое счастие только кажется человеку счастием в силу данных условий жизни, вне же этих условий оно оказывается совершенно ненужным. Сознание справедливости этого положения в непосредственном опыте своей собственной жизни и в наблюдении над жизнью многих других лю­дей служит для человека достаточным основанием, чтобы заподоз­рить ценность принципа счастия, а вместе с этим принципом есте­ственно уж заподозрить и ценность физической жизни. Но так как вне физического организма человек не существует, то заподозрить ценность физической жизни — значит просто прекратить эту жизнь, и люди, наверное, бы совершали массовые самоубийства, и весь род человеческий, вероятно, давным бы давно прекратился, если бы в пределах наличного мира человек не мог жить ничем другим, как только физическим содержанием жизни. В действительности, однако, для человека существуют высокие удовольст­вия чисто духовного содержания, и условия этих удовольствий по самой природе их находятся в полной власти самого человека, так что на этой почве невозможны никакие столкновения человече­ских желаний и никакие вынужденные потери человеческих приобретений. Владея, напр., некоторыми вещами внешнего мира, я лишаю возможности владеть ими всякого другого человека, жела­ющего иметь у себя эти же самые вещи, и хотя я владею моими ве­щами вовсе не потому, что желаю доставить этим кому-нибудь не­удовольствие, а просто потому, что мне самому нужны эти вещи, я все-таки могу, вопреки моему собственному желанию, возбудить чувство неудовольствия в таком человеке, который бы желал иметь мои вещи. Владея же знанием о вещах внешнего мира и да­же о всем внешнем мире, я нисколько не препятствую и совсем да­же не могу препятствовать какому бы то ни было другому человеку приобресть себе то же самое знание и о том же самом мире; потому что это приобретение не лишает меня моих собственных приобре­тений, и я не сделаюсь незнающим оттого, что моим знанием будут владеть и многие другие люди. Поэтому, если те вещи, которыми я владею, во всякое время могут быть утрачены мною по независя­щим от меня обстоятельствам, то мое знание о вещах таким обсто­ятельствам совершенно не подчиняется, и если только я способен чувствовать удовольствие знания, то лишить меня этого удоволь­ствия никто из людей не в состоянии, а доставить мне это удоволь­ствие может всякий знающий человек без всякой потери своих по­знаний и с присоединением еще особого удовольствия создать во мне себя самого. Из этого примера не трудно понять, что психиче­ские ценности отличаются от ценностей физических не только своей идеальной природой, но и своим отношением к процессу че­ловеческой жизни, В то время как в отношении физических ценно­стей вся жизнь человека есть лишь процесс непрерывного присво­ения себе чужих, т.е. из внешнего мира добытых, ценностей, пси­хические ценности производятся самим человеком, и потому в от­ношении этих ценностей вся жизнь человека является процессом непрерывного развития их. Поэтому именно, даже и при полном отрицании всякой ценности физической жизни, человек может все-таки утверждать свою жизнь в пределах наличного мира на ос­новании особой ценности своей духовной жизни. В таком случае принцип счастия, во имя которого необходимо живет человек, как существующий в качестве одушевленного организма, естественно переводится из область различных отношений человека к внешне­му миру в область его внутренней жизни, и человек пытается най­ти свое счастие не вне себя, а в себе же самом. 6. В силу этого перемещения принципа счастия из области внешней жизни в область внутренней жизни, физическая жизнь человека, конечно, не изменяет своей природы, и потребность фи­зического счастия в человеке на самом деле нисколько не устраня­ется. Но если при жизни физическим счастием все стремления че­ловека к этому счастию определяются простым переживанием ор­ганических состояний как своих собственных, то при сознании ил­люзорности всякого внешнего счастия это физическое определение человеческой жизни признается несостоятельным, и потому вся­кая потребность физического счастия начинает оцениваться чело­веком с точки зрения интересов чисто духовных. Относительно всякого органического движения, которое необходимо пережива­ется человеком и в этом переживании служит естественным по­буждением для мысли к построению различных представлений внешнего счастия и естественным побуждением для воли к факти­ческому осуществлению созданных мыслью представлений, чело­век пытается определить, в каком именно отношении стоит это пе­реживание к осуществлению того действительного счастия, кото­рое он думает создать себе в условиях своей внутренней жизни. В этом случае опыт жизни говорит человеку, что всякое органиче­ское состояние неизбежно подчиняет его физическим определени­ям жизни и неизбежно влечет его к достижению иллюзорного сча­стия, и потому человек естественно желает устранить определяю­щую силу своих органических переживаний и подчинить всю практику своей жизни одному только представлению действитель­ного счастия. Но так как жизнь дана человеку только в условиях внешнего мира и фактически может поддерживаться человеком только на средства этого мира, то вся внешняя практика человече­ской жизни необходимо определяется теми условиями, в которых она действительно дана и применительно к которым она может поддерживаться. Если бы, напр., человек сам для себя выдумал му­чение голода, то он мог бы, конечно, и не стремиться к устранению этого мучения, а просто бы отбросил его как свою нелепую выдум­ку. Если же это мучение дано человеку и человек не может его не испытывать, то, значит, и не иметь никаких забот об устранении этого мучения он не может. Следовательно, устранить органиче­ские состояния как действительные определения человеческой жизни — значит устранить то, что необходимо дано человеку и не­обходимо есть в его жизни, в пользу того, что свободно поставле­но самим человеком и о чем он может только желать, чтобы так это и было на самом деле. Поэтому отказаться от физических оп­ределений жизни в пользу определений чисто духовных человек не может по одному только желанию своему, так как все духовные интересы имеют свою действительную силу только в жизни чисто­го духа, человек же существует в качестве одушевленного организма и совершенно естественно живет по мотивам физическим. Следовательно, для наличной человеческой жизни все духовные мотивы являются не действительными, а только идеальными моти­вами, относительно которых человек может только желать, чтобы они были действительными мотивами, хотя на самом деле они мо­гут и не сделаться ими. И все-таки один только простой факт, хотя бы и совершенно бесплодного, желания человека жить и действо­вать по содержанию идеальных мотивов, нисколько не изменяя со­бою данного содержания наличной жизни, существенно, однако, преобразует ее эмпирический характер.

В своем отрицании физических определений жизни человек собственно отрицает не самый факт жизни и не данные в мире ус­ловия жизни, а лишь то физическое содержание, из которого необ­ходимо слагается жизнь в силу погони человека за разными при­зраками счастия в физических условиях жизни. Это отрицание де­лается человеком в силу показаний жизненного опыта, что всякое внешнее счастие на самом деле иллюзорно. Если же при таком взгляде на внешнее счастие жизни отрицается все-таки не жизнь, а только наличное содержание жизни, то возможность этого факта всецело определяется сознанием человека, что он может создать себе новую жизнь и в этой новой жизни найти свое действительное счастие. Но человек существует в качестве одушевленного орга­низма, и, следовательно, создать себе новую жизнь он может не иначе, как только в тех же самых органических и физических ус­ловиях, в каких создается им и его наличная жизнь; а так как эта наличная жизнь, при всяком преобразовании ее внешних условий, постоянно оказывается неудовлетворительною, то создание новой жизни, очевидно, может определяться не какою-нибудь переменой внешних условий жизни, а только изменением самого человека и изменением его отношений к внешнему миру. Все эти отношения в сфере наличной жизни всецело определяться физической приро­дой человека: и чувство живет только переживанием органических состояний, и мысль работает только над культурным преобразова­нием внешнего мира в интересах физического довольства жизни, и все без исключения желания человека направляются только к ох­ранению и развитию этого довольства, словом — вся душевная жизнь человека находится в полном подчинении его физическому организму, а потому и вся практика человеческой жизни необхо­димо носит физический характер и выражается физическим содер­жанием. Очевидно, при желании устранить это физическое содер­жание жизни необходимо сначала устранить подчиненное отноше­ние человеческой личности к физическому организму, потому что, пока личность работает на организм, она необходимо работает в тех отношениях, какие определяются жизнию организма. Но лич­ность необходимо связана с организмом в единстве наличной жизни и, в силу этого единства, необходимо утверждает наличное су­ществование организма как свое собственное бытие, а в силу этого утверждения необходимо и подчиняется организму, потому что не­прерывно вынуждается спасать его от неминуемой смерти. Поэто­му для освобождения личности от подчиненного отношения к фи­зическому организму человек прежде всего должен сознать свою личность как совершенно отдельную от организма и вопреки дан­ному единству жизни признать свою личность как возможную причину таких определений жизни, которые бы выходили не из физической природы организма, а из собственной природы самой личности. Без этого коренного сознания никакое отрицание физи­ческого содержания жизни, при утверждении, однако, самого фак­та жизни, совершенно невозможно, потому что в этом случае для человека не было бы решительно никакого основания утверждать свою жизнь, когда отрицается все ее содержание. Но, в силу дан­ного единства человеческой жизни, иметь это коренное сознание не значит еще уничтожить необходимую связь личности и орга­низма и действительное подчинение личности организму, а значит только иметь необходимое основание для представления себе но­вой жизни, кроме наличной, так что фактическое осуществление этого представления возможно лишь с фактическим освобождени­ем человеческой личности от ее действительного подчинения фи­зическому организму. Поэтому сознание и признание человеком своей личности как исключительной причины возможных опреде­лений жизни говорит собственно не о том, каким человек действи­тельно является в мире по данным условиям жизни, а лишь о том, каким он может являться в мире по своей природе, т.е. в отноше­нии наличной жизни самосознание раскрывает человеку не дейст­вительное положение его личности, а только идеальное представ­ление ее возможного положения.

Это самое идеальное представление и вступает в действитель­ную жизнь человека, когда у этой жизни отрицается всякая дейст­вительная ценность. В замену этой жизни человек представляет себе такую идеальную жизнь, которая бы определялась не чувст­венной природой физического организма, а сверхчувственной при­родой личности и которая бы развивалась не в интересах физиче­ского благосостояния организма, а в интересах раскрытия в преде­лах чувственного мира сверхчувственного бытия самой личности. Возможность этого идеального представления определяется основ­ным содержанием человеческого самосознания, и потому эта воз­можность в одинаковой мере принадлежит каждому человеку по самой природе его. Но к действительному образованию такого представления человек обращается лишь в том случае, когда ему приходится отрицать физическое содержание жизни в силу созна­ния и признания иллюзорности всякого физического счастия, так что фактически это представление возникает у человека только при достаточном развитии опыта жизни и при достаточном разви­тии самопознания из живых данных этого опыта. Можно, конечно, получить это представление и от других людей и, переходя от че­ловека к человеку, можно отнести образование первого представ­ления об идеале человеческой личности ко времени жизни на зем­ле первого человека, и, если бы это было угодно, можно даже при­знать содержание этого представления за откровение Самого Бога, но для того, чтобы научаемый человек мог понять то, чему науча­ют его, все-таки необходимо нужно, чтобы некоторые элементы из содержания чужих поучений он сам нашел в содержании своей собственной мысли и чтобы, на основании этих элементов, он сам мог развить все содержание чужого поучения из себя самого как продукт своей собственной мысли и на основании данных своего собственного сознания. Иначе человек может только запомнить то, чему научают его, понять же это научение ни в каком случае не может, так как оно окажется для него только пустым набором бес­смысленных слов. Следовательно, представление об идеале чело­веческой личности, когда бы и как бы это представление ни яви­лось в роде человеческом, в жизни каждого отдельного человека все-таки непременно развивается из данных личного опыта и лич­ного самопознания, и потому-то именно это представление имеет в человеческой жизни совершенно особое положение и исключи­тельное значение. Оно является у человека в результате критики его наличной жизни, какую он необходимо ведет в качестве оду­шевленного организма, но оно выражает собою не одно только ре­шительное отрицание наличной жизни, но и утверждение той жиз­ни, какую человек необходимо должен вести, чтобы иметь возмож­ность, при полном отрицании всего физического содержания жиз­ни, не отрицать самого факта жизни.

Пока человек живет одним лишь физическим содержанием жизни, для него и существует одно только возможное или невоз­можное, желательное или нежелательное, но как только все воз­можное и желательное окажется для него не имеющим никакой ценности, он естественно полагает необходимое различие между тем, что действительно ценно, и тем, что лишь представляется ценным. В критическом мышлении этого самого различия он и приходит к такому сознанию, что все физическое содержание жиз­ни никогда и ни при каких условиях не может быть действительно ценным по самой основе этой жизни, а потому он необходимо от­рицает в себе самое хотение жить и необходимо обрывает свою жизнь, когда не находит в себе никакой другой основы жизни, кро­ме основы физического организма. Поэтому именно, когда в кри­тическом мышлении своего хотения жизни он приходит к созна­нию действительной ценности себя самого как свободно-разумной личности и на основании этого сознания приходит к идеальному представлению такой жизни, ради которой он снова может утвер­ждать в себе хотение жить, то этим самым он уж естественно ре­шает для себя, что он непременно должен осуществлять эту иде­альную жизнь, потому что в противном случае, по его же собствен­ному сознанию, ему не следует жить. Это самое решение и преоб­разует собою физический характер человеческой жизни. В отрицании того, что необходимо есть в человеческой жизни по физической природе организма, и в утверждении того, что должно существовать по действительной природе человеческой лично­сти, выражается основное содержание так называемого нравст­венного сознания, и потому с первым же сознанием этого отрица­ния и утверждения физический принцип человеческой жизни за­меняется принципом нравственным.

Нравственная деятельность человека не может возникать ни из каких других побуждений, кроме идеальных, а идеальные побуж­дения к деятельности не могут возникать ни из какого другого ос­нования, кроме живого идеала собственной человеческой лично­сти. Выводить нравственное сознание из каких-нибудь идеалов жизни было бы так же странно, как и вводить это сознание в дея­тельность физического мира. В этом случае о различных идеалах культурной деятельности человека едва ли даже и говорить нуж­но, потому что вся эта деятельность и определяется физическим содержанием жизни и направляется только к развитию этого со­держания, так что она не имеет и не может иметь идеального смыс­ла по самой природе своей. Если человек со временем покорит своей власти все силы внешнего мира и все эти силы заставит слу­жить себе, если благодаря этому подчинению себе физической природы он приобретет себе такое положение в мире, о каком не смеет теперь грезить даже и самая богатая сказочная фантазия его, он все-таки изменит только свое внешнее положение в мире, а не природу своих отношений к миру. Вечный невольник своих по­требностей, он необходимо добивается владычества над миром, по­тому что вечно нуждается в нем, и эта нужда с развитием богатст­ва и разнообразия культурной жизни не только не прекращается, а, напротив, все более и более увеличивается. Культурная жизнь неизбежно увеличивает и без того уже огромное число разных су­щественных потребностей человека, а потому в результате его культурной деятельности неизбежно получается огромное расши­рение круга условий, в которых человек необходимо зависит от внешнего мира и от невозможности овладеть которыми он неиз­бежно страдает в мире. Очевидно, в развитии культурной жизни развивается собственно не человек, а именно жизнь человека, и жизнь развивается не в характере ее интересов и целей, а лишь в количестве и содержании этих интересов и целей. Современная культурная жизнь по своему содержанию является неизмеримо бо­гаче сравнительно с жизнию какого-нибудь наивного дикаря, но современный культурный человек не становится выше этого дика­ря только на том основании, что он имеет такие необходимые по­требности и может создавать себе такие идеалы жизни, о возмож­ности которых даже и не подозревает наивный дикарь. Культура дает человеку лишь то одно, чем он может пользоваться в жизни, а чем сам он может делаться и быть — это культурным развитием жизни нисколько не определяется.

Гораздо скорее можно выводить нравственную деятельность человека из условий его общественной жизни, т.е. объяснять нрав­ственное сознание человека как естественный продукт цивилиза­ции. Но цивилизация охватывает собою одни только внешние отношения людей и развивается только в упорядочении этих од­них отношений. В интересах охранения своего культурного труда человек естественно нуждается в том, чтобы другие люди не от­няли у него тех приобретений, какие он сделал и хотел сделать только для себя самого. А так как в этом одинаково нуждаются все вообще работающие люди, которые с большим трудом приоб­ретают себе всякое имущество и при этом постоянно находятся под мучительным страхом за возможную потерю своего имущества, а в случае защиты его — за возможную потерю вместе с имущест­вом и самой жизни своей, то все работающие люди какой-нибудь одной местности и могли прийти между собой ко взаимному со­глашению не грабить друг друга и не воровать друг у друга и этим соглашением положили начало цивилизации. Человек принял на себя обязанность не мешать людям жить так, как им хочется жить, и за исполнение этой обязанности получил право, по кото­рому и сам он может жить, как ему хочется жить. Образование этих именно идей обязанности и права и выражает собою всю сущ­ность цивилизации. Поэтому цивилизация, по самому существу ее, не изменяет человека, а только ограничивает проявление жи­вотных склонностей и желаний его в отношении к другим людям, предоставляя ему, однако, за это ограничение полную возмож­ность жить какими угодно интересами жизни, и потому единст­венное подобие нравственной жизни в условиях цивилизации можно находить лишь в существовании некоторых общих обязан­ностей для каждого отдельного человека в отношении всех других людей. Но так как все обязанности соединяются с правом каждого отдельного человека на полную свободу его личной жизни и при­нимаются на себя человеком только ради этого права, то положи­тельный смысл, очевидно, и оказывается только в праве, все же обязанности сводятся к одному лишь отрицательному положе­нию: никогда не делать людям того, чего не желаешь себе самому. И человек действительно может не делать людям решительно ни­какого зла, но считать его нравственным за это неделание можно только по чистому недоразумению. Нравственность выражается не тем, чего не делает человек, а лишь тем, что он делает, и если, не убивая и не воруя, не прелюбодействуя и не оскорбляя никого клеветой, человек живет все-таки одним лишь физическим содер­жанием жизни, то он может быть, конечно, цивилизованным и да­же в высокой степени цивилизованным человеком, мыслить же о себе как о нравственной личности он совсем даже и не догадается. Для этого мышления о себе необходимо, чтобы человек критиче­ски отнесся к ценности своей собственной жизни и не в своих от­ношениях к людям, а именно в себе самом и для своей деятельности положил необходимое различие между желатель­ным и обязательным. Положить же это необходимое различие че­ловек может лишь в том единственном случае, когда он сознает внутреннее противоречие в самом бытии своем, когда он сознает, что он, как свободно-разумная личность, является в мире не тем, чем он может быть и что он действительно есть в себе самом. В этом именно сознании и выражается положительное основание для свободного возложения человеком обязанностей на себя само­го в отношении к себе же самому, но не к себе эмпирически су­ществующему, а к себе идеальному, так что осуществление этих обязанностей не дает человеку решительно никаких прав, и чело­век осуществляет эти обязанности не ради каких-нибудь условных целей жизни, а только ради безусловной истины жизни. Следова­тельно, это именно сознание и выражает собою положительное ос­нование для должной практики человеческой жизни, а потому это именно сознание и есть сознание нравственное.

Нравственное сознание, конечно, не делает человека святым. Но если человек действительно сознает различие должного и не­должного и действительно признает для себя внутреннюю необхо­димость делать одно только должное, то он все-таки является нравственной личностию, хотя бы должное и не осуществлялось в его жизни, потому что в этом случае сознание должного является для человека единственным критерием подлинной ценности, ка­кую на самом деле имеет действительное содержание его жизни, а в качестве такого критерия сознание должного есть совесть, нравственное чувство, нравственный закон. По одному только сознанию того, что должно существовать в его жизни, человек ста­новится способным чувствовать глубокое душевное удовольствие даже и при испытывании физических страданий, если только це­ною этих страданий достигается желательное осуществление того, что должно существовать, — и это чувство душевного удовольст­вия в человеке есть совесть. И человек становится способным чувствовать глубокое душевное страдание даже и при испытывании всяких наслаждений жизни, если только в этих наслаждениях он замечает прямое отрицание того, что по его же собственному со­знанию необходимо должно существовать, — и это чувство душев­ного страдания в человеке есть тоже совесть. Очевидно, совесть есть не какая-нибудь психическая сила или способность наподобие разума или воли и не какой-нибудь врожденный инстинкт в че­ловеке наподобие инстинкта самосохранения, а есть она живое со­знание человеком согласия или несогласия между действительным содержанием его наличной жизни и его же собственным идеалом человеческой личности, так что, смотря по тому, насколько имен­но человек стремится к осуществлению этого идеала, настолько и живет в нем создание должного, настолько и говорит в нем голос совести. Поэтому, когда человек живет одним только физическим содержанием жизни и признает эту жизнь как единственно воз­можную и единственно желательную для себя, то совесть в нем спит, т.е. в этом случае совести совсем нет и даже не может быть в человеке. Если же человек, сомневаясь в действительной ценности физического содержания жизни, помышляет об идеаль­ном определении ее, то в этих помышлениях осуществляется в че­ловеке и совесть, но так как она осуществляется не в переживании идеального принципа жизни, а только в простых помышлениях о нем, то она и действует в человеке лишь по логическому закону противоречия, т.е. указывает человеку лишь на такие явления жизни, в которых слишком уж резко выражается или согласие с идеальным принципом (противоречие обычной практике жизни), или несогласие с ним (противоречие своему помышлению о дол­жном). Вся же масса явлений жизни, которые переживаются и мыслятся вне этого противоречия, фактически не подлежит оцен­ке совести и потому для нравственной жизни и деятельности че­ловека  оказывается  безразличною.  Между тем при сознании человеком наличной жизни как решительно не имеющей никакой ценности, когда человек не только помышляет об идеальном оп­ределении жизни, но и стремится к фактическому преобразова­нию своей жизни по этому определению, совесть указывает ему не только противоречие между наличным содержанием жизни и ее идеальным принципом, но и простое несовпадение их; потому что в этом случае все содержание наличной жизни человек сводит к содержанию идеального принципа жизни, и потому каждое яв­ление жизни, которое не может быть сведено к содержанию этого принципа, считается уж не безразличным, а прямо таким, которое не должно существовать. Следовательно, по мере расширения критики жизни для нравственного сознания человека сумма без­различных явлений постепенно уменьшается, и живая оценка совести постепенно переводится на всю действительную жизнь во всем ее содержании.

Человек может рассматривать наличную жизнь с точки зрения идеального принципа, потому что он сознает себя как свободно-разумную личность; и человек может отвергать эту наличную жизнь ради другой жизни, которой у него вовсе нет, а которая только должна существовать, потому что он и действительно су­ществует таким, каким сознает себя. Однако действительная жизнь человека определяется не природой его личности, а приро­дой его физического организма. Поэтому в мышлении человек не­избежно вступает в замкнутый круг загадочных противоречий. Он сознает, что в пределах и условиях наличного мира он живет именно так, как только и можно ему жить по физической природе его и по данным условиям жизни, и в то же самое время он со­знает, что эта единственно возможная для него жизнь не должна существовать, потому что она не соответствует его духовной при­роде. Между тем та идеальная жизнь, которая бы соответствовала его духовной природе, не может быть достигнута им, потому что она противоречит природе и условиям его физической жизни. В сознании и переживании этих взаимных противоречий человек необходимо приходит к сознанию себя как загадки в мире.

1 О том, какие выводы могут иногда делаться на основании загадочных фактов изменения человеческой личности, можно прочитать у <Т.> Рибо, Болезни лично­сти. <СПб., 1895>, стр. 69-75; о том же, какие выводы действительно вытекают из этих загадочных фактов, — у В.А. Снегирева, Психология, стр. 307-312.2 Spir, Drei Gmndfragen des Idealismus в Viertelj a hrschriftjur wissens. Philos., Bd. IV, S. 368-369: «Наше Я несомненно есть простой комплекс и процесс, но ком­плекс, который познает себя самого как безусловное единство, как субстанцию: конечно, это — только обман сознания, но без этого обмана было бы невозможно и бытие Я», сравн. S. 370, 375, 379. Имея в виду подобные толкования душевной жиз­ни, В.А. Снегирев сделал совершенно верное замечание: «Надо иметь слишком большое предубеждение и ненависть ко всему духовному и большой навык обхо­дить трудности и мириться с несообразностями в мысли, чтобы не видеть в подо­бном предположении верха нелепости». — Психология, стр. 313.

3 Факт единства сознания не как продукт связи психических явлений, а как основное условие этой связи был разъяснен у Канта, Kritik der rein. Vern., S. 115-120; логический же процесс самосознания совершенно верно был понят Рейнголь­дом, Theorie d<er> Vorsteilungsverm о gens, 1789, S. 336-337. Но так как Рейнгольд отождествлял самосознание с сознанием я, то он естественно полагал, что самосоз­нание заключается в сознании одной только психической функции представления независимо от всякого представляемого содержания. В действительности, однако, факт самосознания сопровождает собою всякую вообще психическую деятельность, и потому отделение сознания от содержания психических явлений как от состоя­ний самого же сознания необходимо распространяется на всю область психической жизни во всех ее состояниях и во все периоды ее последовательного развития. Воз­можность этого отделения определяется несомненным разграничением в сознании фактов и образов, и факт самосознания необходимо осуществляется с первым же явлением памяти.

4 Подробное изложение психологической истории я нами сделано во второй главе настоящего исследования. В изложении этой истории мы отметили последо­вательное развитие мысли в образовании идеи я, времени же отдельных моментов этого развития, понятно, не отмечали и не могли отмечать. Но так как мы считаем несомненно верным, что ясное сознание о я возникает у человека вместе с образова­нием первого же ясного представления, как фактически осуществляющего и выра­жающего идею не-я, то время сознания я, очевидно, нельзя относить к тому перио­ду жизни, как двухлетний и даже трехлетний возраст ребенка. То обстоятельство, что ребенок даже и после того, как научится говорить, в течение некоторого време­ни все-таки выражается о себе не в первом, а в третьем лице, доказывает собою не то, что у ребенка нет сознания о я, а то и только то, что он еще не умеет называть себя именем я — по той простой причине, что никто из окружающих его людей не называет его таким именем. Когда именно возникает сознание я — мы не можем определить, но так как на втором месяце своей жизни ребенок несомненно имеет некоторые представления, то и сознание я в это время у него несомненно есть.

5 Вундт В. Лекции о душе человека и животных. <СПб., 1894,> стр. 445: «Факты духовной наследственности заставляют принять с большою вероятностию, что если бы мы были в состоянии проникнуть до начального пункта индивидуаль­ной жизни, то уже здесь бы встретились с самостоятельным ядром личности, кото­рое не может быть определяемо извне, так как предшествует всякому внешнему воздействию».

6 Представление сознания как единственной основы душевной жизни необхо­димо вызывает вопрос о душе животных, потому что сознание имеют и животные. Очень многие метафизики-богословы считают возможным говорить только о душе человека, но ни в каком случае не о душе животных. При этом некоторые метафи­зики-богословы допускают такие удивительные извороты, которые потому только и не могут вредить богословию, что они допускаются по очевидному недоразумению. Так, напр., Т. Вебер, допуская у животных сознание и мысль, чувство и волю, счи­тает эти явления не психическими, а только субъективными, так как у животных нет души и все явления сознания у них производятся материальным организмом (Weber<T.> Metaphysik, eine wissenschaftliche Begrtindung d. Oniologie d. positiven Christenthums,              7 Carriers, Die sittlichc Weltordnung, Leipz., 1875, S. 178

8 Прекрасное разъяснение этого положения было сделано Кантом в его знаме­нитой критике онтологического доказательства бытия Божия (Kritik d. rein. Vernunft, S. 409-410). Кант совершенно верно полагал, что понятие бытия не мо­жет служить таким предикатом, наличность которого могла бы увеличивать или изменять собою наше познание о вещи, так что, напр., для моего мышления сотни талеров совершенно безразлично, есть у меня эти сто талеров или их нет у меня: по­тому что если их и нет у меня, я все-таки непременно буду мыслить сто талеров именно как сто и именно талеров, а не как пятьдесят и притом не талеров, а палок. Стало быть, для мысли небытие какой-нибудь вещи вовсе не может служить пре­пятствием к мышлению этой веши, а потому и мышление какой-нибудь вещи вовсе не может служить доказательством действительного существования этой вещи. Очевидно, о бытии нельзя догадываться, о нем можно только непосредственно знать.

9 Справедливость метафизическою толкования я лучше всего можно выяснить путем сопоставления этого толкования с толкованием позитивистическим. Пример последнего толкования можно указать у Д.С.Милля в XII главе его Обзора филосо­фии Гамильтона. Ведая об одних только явлениях и потому не считая себя вправе говорить о субстанциях, Милль полагает, что я человека есть ряд состояний созна­ния, связанный фактом памяти в единство конечной личности и в этой связи могу­щий идти в бесконечность. Очевидно, такое толкование я вполне утверждает собою все те следствия, которые необходимо вытекают из метафизического толкования природы духа как субстанции, т.е. вполне утверждает и единство личности и ее бессмертие, и все-таки едва ли найдется такой метафизик, который согласился бы с толкованием Милля — не потому, что это толкование не метафизично, а потому что оно решительно противоречит той самой опытной действительности, которую объясняет. Фактически ни один человек не сознает и не может сознавать себя как ряд состояний сознания, а потому если он мыслит о себе как о таком ряде, то в мышлении его, очевидно, выражается не то я, которое фактически существует в со­знании его, а другое, сочиненное я. В метафизическом толковании такого сочини­тельства не допускается, и в этом заключается несомненное преимущество метафи­зического толкования даже пред такими толкованиями опытной науки и филосо­фии, которыми утверждаются все необходимые выводы из метафизики духа.

10 Изложение   доктрины   феноменализма   у   Фихте,  Die   Bestimmung   d<es> Menschen, S<amtntL> Werke, herausg. vonl.H. Fichte, Bd. II, S. 245,

 

 

11 Для примера можно указать на философское учение профессора физики Ма­ха в его Beitrage zur Analyse der Empfindungen, Jena, 1886, S. 1-25. Решительно от­вергая всякие тени метафизических сущностей и решительно выставляя на вид крайнее положение феноменализма: alles ist Empfindung, Max считает себя победо­носным противником метафизики и поборником положительной науки, а на самом деле он только одно и сделал, что заменил одно метафизическое понятие вещи о се­бе другим метафизическим понятием впечатления per se. Правда, он утверждает относительность впечатления как существующего только для нас и в нас самих, но если само я человека для познающей мысли есть лишь комплекс впечатлений и всякая представляемая вещь в мире есть лишь комплекс впечатлений, то для этой познающей мысли впечатление, очевидно, есть впечатление per se - метафизическая субстанция. Благодаря этой именно вере в субстанциальность впечатления для Маха и оказалось возможным считать впечатления конечными элементами, самой познаваемой реальности — die letzten Elementen der Wirklichkeit, но в таком случае впечатления по своему значению, очевидно, совершенно ничем не отличаются от метафизических вещей в себе, а уж насколько такие субстанциальные впечатления легче и удобнее мыслить сравнительно с метафизическими вещами о себе, — гово­рить едва ли нужно.

12 Рибо, Болезни личности, стр. 179: «Реальная личность — это организм, и его высший представитель головной мозг, в котором содержится все то, чем мы были, и возможность всего того, чем мы будем», срав. стр. 90, где это самое учение излага­ется с характерным добавлением: «Конечно, это тоже гипотеза, но она по крайней мере не имеет ничего сверхъестественного».

13 Рибо, op. cit, стр. 92: «Психолог, сосредоточивающийся на внутреннем на­блюдении, видит один лишь узор, и шитье, теряясь в предположениях, и старается угадать, что под ними находится; если бы он, переменив позицию, посмотрел из­нанку, то избежал бы многих бесполезных заключений и узнал бы гораздо более». Каждый спиритуалист, вероятно, весьма бы желал посмотреть на нервы и мозг как на изнанку сознания, но способность этого удивительного смотрения, должно быть, принадлежит одним только поборникам материализма, а они лишь говорят о пере­мене позиции, научить же неведущих людей, как бы можно было устроить эту та­инственную перемену, почему-то не догадываются. Поэтому совершенно естествен­но, что у каждого спиритуалиста, когда ему приходится выслушивать проповедни­ков материализма, неизбежно возникает одна и та же мысль: если существование духа допускать не желательно, потому что дух есть деятель сверхъестественный (ужасающее слово, имеющее самый безобидный смысл, сверхъестественный зна­чит — нематериальный, невоспринимаемый чувственно), то посмотреть на мозг, как на дух, хотя и было бы желательно, однако совершенно не возможно, потому что это смотрение противоречит природе сознания, т.е. оно оказывается противо­естественным.

14 Сознание необходимости этой оговорки привело одного из наиболее дарови­тых поборников новейшего материализма Генриха Чольбе к такому заявлению: «Материализм, которым все выводится из одной только материи и в который сам я прежде верил отчасти, оказывается совершенно ложным пониманием действитель­ности, и потому я считаю вполне основательным отказаться от него», Cwlbe, Die Grenzen und d<er> Unsprung d<er> menschlichen Erkenntniss im Gegensatze zu Kant und Hegel, <Jena und Leipz.>, 1865, S. 297.

15 В прибавлении к четвертому паралогизму, Kritik d. rein. Vein., S. 605-607.

l6 Kritik d. rein. Vernunft, S. 130: ich bin mir meiner — in der synthetischen urspriinglichen Einheit der Apperzeption bewiisst nicht wie ich mir erscheine noch me ich an mir selbst bin, sondern nur 'dass ich bin.0

17 Положим, для примера: я держу в руках лист писчей бумаги, вижу ее белый цвет, слышу ее шуршание, осязаю ее гладкую поверхность. Если бы эти четыре впечатления были положены в моем сознании последовательно, я имел бы, конеч­но, эти впечатления, но никакой вещи при этом не воспринимал бы, потому что вещь есть только данная связь впечатлений. А если бы эти четыре впечатления я мог положить в моем сознании одновременно, я имел бы тогда и вещь, но имел бы ее не как данную мне, а как созданную мною самим, потому что мои впечатления только мои и существуют только во мне. В действительности, однако, я не могу по­ложить эти впечатления последовательно, потому что на самом деле ни одного из них я не получаю раньше другого, и я не могу сознать их одновременно, потому что сознание у меня только одно, а не четыре. Поэтому именно я вынуждаюсь мыс­лить их одновременными, и так как я не сознаю, а только мыслю их одновремен­ными, то вещь, как связь одновременно существующих впечатлений, не создается много, а дается мне, т.е. существует не во мне самом, а вне меня. Таким путем воз­никает у человека сознание всего предметного мира, возникает не как действитель­ное сознание самого предметного мира, а как необходимое сознание необходимой мысли о нем.

18 Универсальной формой всех действий физического мира служит движение, и вся жизнь этого мира заключается только в сочетании и разложении разнообраз­ных форм движений. Среди этих движений живет человек и постоянно и необходи­мо им подвергается или всеми, или частью своих органов чувств, и таким образом физические движения могут переходить в физиологические. Когда, напр., переда­точная цепь физических движений передается зрительному аппарату, то возникает движение зрительного нерва, и это движение по нервным волокнам направляется к головному мозгу и там заканчивается движением мозговых клеток в зрительных буг­рах. Очевидно, и физический и физиологический процессы нашего видения имеют одну и ту же природу и повсюду сохраняют один и тот же характер, — оба они и совершаются чрез движение и состоят только в движении. Между тем в результате этих именно движений мы получаем зрительные впечатления. Так как эти впечат­ления не атомы и не движения атомов, то ясное дело, что содержанием сознания слу­жит не содержание физических и физиологических процессов мира и организма, а свое собственное содержание, несравнимое и несоизмеримое с содержанием физи­ческих и физиологических явлений, потому что всякое движение всегда и во всех своих формах остается только движением и ничем больше. Если же человек получает зрительные впечатления, то это лишь в нем возникают такие явления, а не в физи­ческом мире, возникают по поводу и в силу действий физического мира, но не через отражение движений, потому что отраженное движение остается все-таки движе­нием, а не впечатлением зеленого цвета, и не путем превращения движений, пото­му что никакое превращение движения во что-нибудь другое, кроме движения, со­вершенно невозможно и абсолютно немыслимо. Следовательно, содержание явле­ний сознания состоит в несомненной связи с содержанием физических явлений, но не есть действительное содержание этих явлений, а потому оно и не может объяс­няться из них.

1 2

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •