Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

VI. Формация живого мировоззрения

 1. Устранение механического взгляда на душевную жизнь. 2. Логика сознания личности и психологическая история этого сознания. 3. По­становка вопроса о природе человеческой личности: конечный анализ природы сознания и научно-философское обоснование спиритуализма. 4. Человеческая личность и чувственный мир. Раскрытие основного противоречия в бытии человеческой личности: ее сверхчувственная природа и физическая жизнь. 5. Раскрытие основного противоречия в жизни человеческой личности: ее фактическое подчинение физиче­ским определениям жизни и стремление к отрицанию этих определений как чуждых ее действительной природе. 6. Выводы идеального опреде­ления жизни и нравственно-практическое обоснование спиритуализма.

1. Основное содержание человеческой личности заключается в со­знании человеком себя самого как единственной причины и цели всех своих произвольных действий. Это сознание представляет со­бою неразрешимую загадку, если смотреть на душевную жизнь че­ловека как на механическое отражение в сознании физических со­стояний человеческого организма, потому что с точки зрения этого взгляда можно объяснить собственно не единство сознания во всем разнообразии его действительных явлений, а только одинаковость связи этих явлений в силу одинаковости объективно данных усло­вий. Но хотя оба эти факта и весьма часто смешиваются в фило­софской литературе и единство сознания почти постоянно объясня­ется как одинаковость связи психических явлений, однако едва ли это трудно понять, что между этими двумя фактами в действитель­ности нет решительно ничего общего. Для сознания связи явлений необходимо сознание сходства или различия в содержании явле­ний, и для сознания одинаковости связи явлений необходимо со­знание сходства или различия в отношениях между явлениями, а так как и содержание и отношения явлений даны сознанию в усло­виях восприятия и необходимо выражаются сознанием как данные опыта или как факты существующей действительности, то само со­бою разумеется, что одинаковое выражение их деятельностию со­знания говорит собственно не об единстве сознания, а только о сходстве или тождестве самих фактов опыта и их опытных отноше­ний. Если, напр., мое восприятие снега в настоящую зиму такое же точно, какое у меня было и в предыдущую зиму, и во всякую дру­гую из прожитых мною зим, то это говорит вовсе не о том, что мое настоящее сознание то же самое, какое у меня было и во всю мою прошлую жизнь, а только о том, что факты моего восприятия во всех данных мне случаях оказываются одинаковыми. Следова­тельно, эти факты говорят не о сознании, а только о себе самих — своем содержании и о своих отношениях, — и потому все, что ка­сается явлений сознания, то объясняется и может объясняться из самих явлений, но само сознание при этом нисколько не объясня­ется, и всякая попытка разрешить тайну сознания из одного только механизма его явлений не может приводить ни к какому другому результату, кроме построения колоссальных недоразумений.

Ввиду того что сознание всегда есть сознание чего-нибудь, т.е. отдельно от своих явлений оно совершенно не существует, можно, конечно, сделать такое предположение, что сознание представля­ет собою не творческую формацию психических явлений, а ка­кое-то особое состояние физических явлений, которые при каких-то особых, неведомых нам, условиях могут выражаться под такою формой, которую мы называем сознанием. И так как со­держанием самих психических явлений это предположение ни­сколько не разрушается, то оно совершенно законно могло бы существовать в качестве научного толкования сознания, если бы только оно не стояло в решительном противоречии с капитальны­ми фактами единства сознания и самосознания. На самом деле, когда мы допускаем, что всякое психическое явление не просто лишь выражается в своем собственном акте сознавания, но и само в себе несет свое особое целое сознание, то сознаний, очевидно, должно быть столько же, сколько существует отдельных психиче­ских явлений, и так как всякое из этих явлений оказывается един­ственным и подлинным субъектом сознания, то утверждением механической гипотезы сознания мы неизбежно вызываем два не­доумения: а) как возможно сознание какого бы то ни было психи­ческого явления в качестве объекта сознания? и b) как возможно сознание самого сознания как единого факта? Первый из этих воп­росов обыкновенно остается безответным, т.е. он просто обходится совершенным молчанием, как будто его и быть не должно. Второй же вопрос, в интересах механической гипотезы сознания, обыкно­венно решается отрицательно, как будто никакого единства созна­ния на самом деле не существует. Но хотя в обоснование этого решения и приводятся иногда действительные случаи так называ­емых двойных личностей, т.е. такие случаи, когда один и тот же человек последовательно или даже попеременно живет сознанием двух совершенно различных людей, однако эти загадочные случаи не опровергают, а, напротив, доказывают собою фактическое единство сознания, потому что из этих случаев несомненно откры­вается, что в один и тот же период времени человек совершенно не может жить иначе, как только одним сознанием. Ведь если при всяком разрушении данного единства сознания в душевной жизни человека обязательно образуется другое единство и при этом но­вом единстве сознания человек или совершенно ничего не помнит о первом единстве сознания, или же относит это единство к жизни другого лица, а не к своей собственной жизни, то ясное дело, что на основании таких случаев можно говорить, собственно, не о двойном сознании, а только о замене данного единства сознания другим единством1.

Почему именно обрывается в человеке данное единство созна­ния — достоверно определить едва ли возможно, но, во всяком слу­чае, причину этого явления нужно искать в физических условиях душевной жизни, в патологических состояниях человеческого ор­ганизма. А почему именно в человеке образуется непременное единство сознания, это можно разъяснить и определить с полной достоверностию, но только уж не в условиях физической деятель­ности организма. Дело в том, что сознание принадлежит не орга­низму и не частям организма, а лишь некоторым состояниям его, потому что не рука и не нога и не все вообще тело человека имеют свойство быть состояниями сознания, а лишь некоторые состояния частей тела или целого тела будто бы имеют такое свойство, что могут существовать под формою сознания в качестве явлений пси­хических. Следовательно, по содержанию самой же механической гипотезы сознания, сложное единство физического организма в действительности определяет собою только опытную связь отдель­ных психических явлений, сами же по себе эти явления все-таки остаются совершенно отдельными и потому никакого единого со­знания образовать из себя ни в каком случае не могут. Даже и при полном тождестве их содержания они все-таки не могут сделаться одним явлением сознания, потому что для этого единства требует­ся не только единство их содержания, но и единство времени их сознавания, т.е. требуется безусловное уничтожение их действи­тельной отдельности. Если, напр., мое наличное представление этого стола совершенно такое же, какое у меня было и вчера, то оно именно лишь такое же точно, а не одно и то же, потому что мое вчерашнее представление было у меня вчера, а не сегодня и мое наличное представление не есть мое вчерашнее представление, так как мое вчера прошло для меня и никогда уже более не воротится. Между тем то сознание, под формою которого выражаются все от­дельные психические явления, и вчера, и сегодня, и во все время человеческой жизни остается одним и тем же. Ясное дело, что еди­ным в собственном смысле для всего содержания душевной жизни оказывается только сознание, и потому все фактическое единство душевной жизни в действительности выражается не взаимной связию отдельных психических явлений между собою, а лишь общим отношением их к одному и тому же сознанию.

Но если бы сознание было только свойством или состоянием каждого отдельного психического явления, то оно было бы, конеч­но, не одно и то же для всех психических явлений, имеющих это свойство, а как частное свойство каждого частного явления оно было бы только одинаковым для всех отдельных явлений, и сле­довательно — общее отношение к нему всех этих явлений было бы совершенно невозможно. Тогда сознаний у человека было бы столько же, сколько существует и отдельных психических явле­ний, и хотя все это множество отдельных сознаний могло бы свя­зываться между собою данною связью психических явлений, однако из этой связи различных сознаний все-таки никакого един­ства сознания не получилось бы. Для образования этого единства требуется не представление психических явлений как одинаково сознательных, а представление самого сознания как одного и того же во всех отдельных психических явлениях, а для образования этого представления, очевидно, требуется не сознание различного содержания отдельных психических явлений, а сознание самого же сознания, как единой психической деятельности. Но если со­держанием сознания может служить не какое-нибудь отдельное психическое явление, а само же сознание, как психическая дея­тельность, то значит — сознание может отделяться от своих яв­лений я, в силу этого отделения, может действительно оказы­ваться одним и тем же для всех отдельных явлений. Пока сознание есть лишь сознание определенного психического явления, оно есть простое свойство этого явления выражаться под формою сознания, когда же оно отделяется от данного явления как сознание себя са­мого, оно уже является не с пассивным характером свойства дан­ного явления, а с творческим характером формаций его, потому что содержанием сознания в этом случае является сознание самого же сознания как деятельности. Поэтому каждым актом самосоз­нания неизменно утверждается, что психические явления не из себя самих выносят свое сознательное выражение, а именно со­знанием формируются в качестве психических явлений, так что эти явления и существуют только в сознании как его деятельные состояния. В этом отношении сознания к психическим явлениям и осуществляется представляемое единство сознания, потому что если психические явления сознаются как произведения самого со­знания, то все бесконечное множество и разнообразие этих явлений, понятно, уж не может сознаваться как множество различных и отдельных сознаний, а может лишь сознаваться как множество различных положений одного и того же сознания. Следовательно, единство сознания определяется отделением сознания от его явле­ний, а это отделение определяется сознанием самого же сознания как творческой деятельности.

Фактически достоверность этого положения не подлежит ни­какому сомнению, потому что человек не может иначе сознавать психических явлений, как только в качестве своих состояний, и человек не может иначе сознавать психической деятельности, как только в качестве своей деятельности. Но ввиду того, что это по­ложение представляет собою естественный повод к некоторым ме­тафизическим соображениям о действительной природе сознания, доказательное значение его довольно часто отрицается. Все побор­ники механического мировоззрения одинаково признают бесспор­ным, что сознание нам представляется единым, но ни один из них никогда не согласится признать, что сознание и есть едино, потому что из признания этого единства немедленно же вырастает метафизика свободы и духа. Поэтому, не отвергая единства созна­ния, как действительного психического факта, поборники меха­низма решительно все-таки отвергают реальное значение этого действительного факта и считают его просто лишь за некоторый естественный и необходимый призрак человеческого сознания2. Но такое объяснение действительного факта, разумеется, ни­сколько не объясняет его, а только отодвигает необходимое объяс­нение, потому что ведь и призрак-то все-таки нужно объяснить, как и почему он возможен. А он невозможен, если смотреть на душевную жизнь человека, как на механически определенный ряд психических явлений, потому что в таком случае возможно только сознание психических явлений или комплексов этих явлений, а вовсе не сознание самого сознания как безусловного единства и как действительной причины психических явлений.

Этого результата для нас совершенно достаточно, чтобы можно было раскрыть тайну сознания человеческой личности, не заменяя фактов гипотезами.

2. Фактически человек существует как живой организм, дея­тельность которого необходимо связана всеобщими законами фи­зического мира. Поэтому как в своей физической природе, так и во всем содержании своей физической жизни человек является собственною вещию внешнего мира и, как всякая вещь, связан со всеми другими вещами этого мира механическим законом взаи­модействия. Однако внутренний процесс человеческой жизни не­посредственно сознается человеком не как особая форма выражения физических движений организма и даже не как про­стое отражение в сознании объективно данных отношений мира и организма, а как последовательное развитие живых состояний самого же сознания. Это развитие живых состояний дано вместе с сознанием, и потому определить первое начало психического развития так же невозможно, как невозможно определить и нача­ло сознания. Но при этом все-таки не может подлежать никакому сомнению, что мир сознания действительно развивается, что все сложные явления этого мира не суть данные сознания, а именно — продукты психического развития, потому что и общее содержание всего мира сознания, и частное содержание отдельных явлений этого мира не только у разных людей, но даже у одного и того же человека в разные периоды его жизни фактически оказывается да­леко не одинаковым. В силу же этого несомненного подчинения закону развития начальный мир сознания, очевидно, слагается только из данных сознания, т.е. из таких явлений, которые непос­редственно осуществляются в сознании лишь с простым содержа­нием одного какого-нибудь качества. Поэтому в начальном содержании душевной жизни нет и не может быть никаких пред­ставлений, потому что всякое представление по своему содержа­нию является комплексом нескольких различных впечатлений, и следовательно — всякое представление по своему положению в мире сознания является не первичным данным этого мира, а слож­ным произведением мыслительной работы. Но если это верно, что в начальном содержании душевной жизни нет и не может быть никаких представлений, то само собою разумеется, что в отноше­нии этого содержания ни в каком случае не может возникнуть со­знание внешнего или внутреннего, потому что сознание внешнего возможно только под формою представления, а сознание внутрен­него соотносительно сознанию внешнего и без этого последнего со­знания появиться, конечно, не может. Следовательно, начальный мир сознания именно в самом сознании может определяться не как субъективный и не как объективный, а только как сущест­вующий.

Это сознание бытия психических явлений представляет собой обязательное содержание всякого акта сознания, так что сознавать какое-нибудь явление и полагать его существующим — это совер­шенно одно и то же. Всякое впечатление, всякое чувство, всякое хотение несомненно существует, но так как оно существует лишь в течение того времени, в которое оно сознается, то ясное дело, что бытие принадлежит собственно не содержанию психических явлений, а только акту их сознания. Данное впечатление, напр., не потому существует, что оно есть впечатление зеленого цвета, или данное чувство не потому существует, что оно есть чувство удовольствия, а потому только они и существуют, что полагаются в сознании. Следовательно, собственное содержание психических явлений в отношении их существования совершенно не имеет ни­какого значения, и всякое явление, какого бы содержания оно ни было, одинаково будет существовать, если только оно будет поло­жено в сознании как живое состояние самого сознания. Поэтому содержанием психических явлений определяется собственно не бытие, а лишь возможные связи этих явлений, как действитель­ных явлений сознания, самый же факт сознания этих явлений вы­ражает собою действительное бытие их, потому что он определяет собою возможность их реального взаимодействия между собою как между действительными фактами бытия. Всякое впечатление не просто лишь отражается в сознании, но пережи­вается им, т.е. непременно влечет за собою ту или другую оценку своего содержания в чувстве удовольствия или неудовольствия. И всякое чувство не просто лишь отражается в сознании, но пере­живается им, т.е. непременно влечет за собою хотение или нехо­тение того, чтобы это чувство существовало. Следовательно, непосредственный мир сознания является не миром каких-то могильных теней существующей действительности, а сам пред­ставляет из себя живую действительность, и эта живая действи­тельность для начального периода человеческой жизни оказы­вается единственной, а для познающей мысли всегда и необходимо представляется действительно данной.

Но так как мир сознания раскрывается лишь в качестве живого процесса, то вся совокупность явлений этого мира естественно распадается на действительность минувшую и действительность наличную, причем бывшая ранее действительность может снова появляться в сознании, но появляться уж не в качестве живой дей­ствительности, а лишь в качестве ее образа. Если, напр., человек испытывает какое-нибудь впечатление, то это впечатление есть живой элемент сознания, оно есть факт действительности, если же по ходу своей душевной жизни человек вспоминает об испытан­ном им впечатлении, то фактом действительности является это именно воспоминание, это мышление минувшего впечатления, са­мое же содержание этого впечатления является уже не фактом действительности, а только образом действительного факта. Сле­довательно, мир сознания, по самой природе его, необходимо сла­гается из фактов и образов, причем факты составляют само живое содержание действительного бытия, образы же выражают по­знание его. Но так как и бытие и познание бытия развиваются в деятельности одного и того же сознания, то с первым же разгра­ничением в сознании факта и образа необходимо осуществляется и факт самосознания, потому что в этом разграничении непосред­ственно осуществляется сознание единства сознания, которое и переживает то, что существует в нем самом, и отображает то, что когда-то было в нем. Поэтому психологическим выражением этого единства сознания служит явление памяти, так как вспоминаться могут одни только образы действительных фактов, сами же дей­ствительные факты всегда лишь непосредственно переживаются. Но вспомнить или воспроизвести, признать или сознать какое-ни­будь явление сознания именно как образ действительного факта совершенно невозможно иначе, как только в сознании единства сознания, которое само же ранее переживало действительный факт и само же потом формирует наличный образ этого факта. Следовательно, явление памяти возможно лишь по силе действи­тельного единства сознания, а потому каждым фактом памяти не­обходимо и утверждается это действительное единство3.

Таким образом, не имея ни малейшей возможности точно оп­ределить время раскрытия человеческого самосознания, мы все-таки в пределах опытных наблюдений должны отнести это раскрытие к самому началу человеческой жизни, потому что те факты душевных явлений, которые могут быть объяснены только действительным единством сознания, наблюдаются у человека с первых же дней его существования. Но высказывая это положе­ние, мы, очевидно, вступаем в полное противоречие с той почти общепринятой гипотезой, по которой вся сущность человеческого самосознания заключается только в сознании я. Дело в том, что сознание Я выражает собою отношение человека к внешнему миру и следовательно — без сознания этого мира возникнуть ни в каком случае не может. А так как в начальном содержании душевной жизни, за отсутствием представлений, никакого сознания о внеш­нем мире не имеется, то ясное дело, что и сознание Я может от­носиться не к начальному миру сознания, только к миру развитому. И мы вполне признаем несомненную справедливость этого суждения, т.е. вполне признаем, что до возникновения в со­знании первого представления сознания о я безусловно невозмож­но4. Но мы полагаем, что я не есть самосознание, а есть оно только логическое замещение самосознания в мышлении о всех явлениях душевной жизни и психологическое выражение всех от­ношений самосознания ко всему тому, чтб не есть оно само. Ведь сознание я возникает и существует только в связи с другими явлениями сознания, так что своего собственного содержания это сознание не имеет, а всегда выражается содержанием тех явлений, с которыми оно связывается: я есть то, что сейчас мыслит об этой вещи, а ранее мыслило о другой вещи, а еще ранее чувствовало скуку, т.е. я последовательно есть все и в то же время ничто. Если же это ничто имеет огромное значение в жизни сознания, так как и единство и тождество сознания эмпирически всегда выражаются лишь посредством сознания я, то это огромное значение, конечно, определяется не содержанием тех явлений, с которыми связыва­ется сознание я, но зато уж и не содержанием самого я, потому что никакого содержания оно не имеет. Следовательно, если это значение я указывает собою на подлинную реальность, то эта ре­альность, во всяком случае, не есть я, а только выражается со­знанием я, и притом она выражается этим сознанием не в себе самой, а исключительно только в отношении ее к миру явлений. Явления же, с которыми связывается сознание я, всегда суть яв­ления самого сознания, а потому подлинную реальность для я, очевидно, составляет и может составлять одно только живое со­знание. Поэтому я совсем не то же самое, что и самосознание, потому что я выражает собою не сознание самого сознания, а лишь сознание отношений сознания к явлениям его. Следова­тельно, самосознание лежит глубже я и может быть независимо от я, и оно было бы, конечно, совершенно независимо от я, если бы оно могло существовать только в себе самом, т.е. совершенно независимо от всяких отношений его к какому бы то ни было дру­гому бытию5. Но так как для человека эти отношения необходимо даны, то в выражении этих отношений, и только их одних, чело­веческое самосознание и замещается своим символом в сознании я, так что я не есть личность, а есть оно только личное местоиме­ние, которым выражается одно лишь отношение личности к миру явлений.

Таким образом, логический и психологический анализ приро­ды и значения я приводит к тому же самому результату, к какому и вообще приводит анализ душевной жизни, — он приводит к ис­толкованию сознания как единственной основы психических яв­лений. Каждое психическое явление потому именно выражается под формою сознания, что оно не откуда-нибудь совне отражается в сознании, как в зеркале, а есть живое состояние самого же со­знания; и все разнообразие отдельных психических явлений по­тому именно и объединяется в сознании я, что это сознание выражает собою не какое-нибудь отдельное состояние сознания, а общее отношение сознания к миру своих собственных явлений и к миру бытия вне сознания. Если бы не было сознания я, душевная жизнь была бы невозможна, потому что психические явления тог­да могли бы связываться между собою лишь по чисто механиче­ским соотношениям сходства или различия, сосуществования или последовательности, а эта механическая связь представляет собою не душевную жизнь, а только простой механизм душевных явле­ний. В сознании же я отдельные психические явления связывают­ся вместе единством самого сознания и,  в  силу этой связи, последовательное положение явлений становится процессом жиз­ни сознания. Следовательно, живут собственно не психические явления, а живет сознание, и сознание живет только в том случае, когда оно сознает себя самого, т.е. когда оно есть самосознание, следовательно — когда оно и есть личность, и в своей деятельности выражается как личность сознанием я; в противном же слу­чае сознание не живет, а просто существует, потому что если оно действует только по механической силе взаимодействий с бытием вне сознания, то вся его деятельность, очевидно, и будет только механическим выражением данных взаимодействий, если же оно действует из себя самого, как живая сила, то вся его деятельность будет творчеством всяких действий и взаимодействий, т.е. будет действительным развитием его собственной жизни. И в том и в другом случае формы выражения психической деятельности, ко­нечно, одни и те же: это — впечатления, чувствования и хотения, но в то время как безличное сознание в психическом механизме своих явлений существует лишь в качестве вещи для других ве­щей, личность в организме тех же самых явлений существует в качестве цели для себя самой.

Возможность таких именно различных типов сознания с раз­ным построением и выражением душевной жизни фактически осу­ществляется в сознании животного и в сознании человека6. Насколько мы можем судить и говорить о душевной жизни живо­тных, мы можем определить эту жизнь как необходимое выраже­ние сознанием необходимых взаимоотношений внешнего мира и животного организма, тогда как личным сознанием человека в тех же самых условиях физической необходимости развивается свободное творчество жизни. Факт этого творчества, при полном единстве физических условий жизни, очевидно, является не при­чиной личности, а продуктом ее, т.е. человек не потому стано­вится личностью, что его душевная жизнь как-нибудь механически слагается в процесс творческого положения психи­ческих явлений — сил, а потому именно и возможен этот творче­ский процесс жизни, что человек существует как личность. Следовательно, в одних и тех же условиях жизни и одни и те же элементарные явления сознания образуют из себя или психиче­ский механизм, или психический организм, — это всецело опре­деляется тем обстоятельством, сопровождаются ли психические явления сознанием их причинного отношения к сознанию или не сопровождаются. Если психические явления таким сознанием не сопровождаются, то ясное дело, что сознание, которое собственно не действует, а лишь пассивно является в данных состояниях, чрез эти самые состояния и подчиняется роковому закону механиче­ской необходимости. Если же положение психических явлений со­провождается сознанием их причинного отношения к сознанию, то сознание для себя самого существует не как явление, а как де­ятельность, и потому в самосознании все психические явления подчиняются не механическому порядку внешней мировой жизни, а самому же сознанию. Непосредственным выражением этого са­мого природного строя душевной жизни и является у человека не­ведомая животному миру идея свободы, которая в сознании необходимо принадлежит каждому человеку, потому что ее созна­ние возникает не как продукт психического развития, а именно как непосредственное выражение природного строя душевной жизни, т.е. необходимо определяется самым фактом существо­вания человека как личности1. Поэтому именно, как бы далеко ни стоял человек от фактической свободы жизни, он все-таки не­обходимо признает себя единственной причиной всех своих про­извольных действий, потому что этим сознанием выражается основное содержание его самосознания, следовательно — он мог бы не иметь этого сознания только в том единственном случае, когда бы он совсем не сознавал себя самого, т.е. когда бы он пе­рестал существовать в качестве личности.

В силу этого необходимого сознания себя как свободной при­чины всех своих произвольных действий человек необходимо со­знает себя и в качестве цели всех своих действий, потому что каждое свободное действие есть его собственное действие и в каж­дом свободном действии раскрывается не чье-нибудь чужое, а именно его собственное бытие. Поэтому даже в самых высоких религиозно-нравственных стремлениях своих человек всегда и не­пременно имеет в виду себя самого в качестве цели для себя, по­тому что все эти стремления имеют свое последнее основание только в нем самом и фактически могут осуществляться лишь в той мере, в какой это осуществление определяется наличным со­держанием его душевной жизни. Если, напр., в душевной жизни человека существует достаточно глубокий разлад между эмпири­ческим и идеальным содержанием его сознания, то самым фактом этого разлада гармония душевной жизни естественно нарушается, и человек естественно обращается к религиозному определению жизни в интересах нового утверждения себя путем создания новой гармонии жизни. Поэтому, хотя в области религиозного мышле­ния человек и может утверждать себя в качестве средства для осуществления бесконечных Божьих целей, однако посредством этого утверждения он все-таки утверждает себя самого в качестве несомненной цели в мире конечных целей, а потому в этом мире он и действует, и может действовать только как цель и никогда как средство. По желанию можно взять какой угодно пример нрав­ственного самоотвержения человека, и на всяком примере легко можно выяснить, что каждый факт самоотвержения в своей пси­хической основе не может быть ничем другим, как только фактом самоутверждения. Если, напр., человек видит утопающего и с яв­ной опасностью для собственной жизни спасает его от неминуемой погибели, то вся психология этого поступка выражается прочной связию трех состояний: представлением гибели человека, чувст­вом страдания за него и хотением устранить это чувство. Следо­вательно,   факт   представляемой   погибели   человека   является несомненным поводом к совершению нравственного действия, но конечная цель этого действия заключается не в том, чтобы спасти человека от смерти, а в том, чтобы посредством этого спасения устранить в жизни самого действующего человека то потрясающее чувство страдания, которое моментально и резко заставляет чело­века почувствовать жизнь как одну только невыносимую муку. Из этого примера, конечно, не трудно будет увидеть, что целью вся­кого свободного действия человека всегда и непременно является сам действующий человек — не потому, что он желает так по­ступать, а потому, что он не может иначе поступать, так как вся­кое свободное действие человека определяется только содержа­нием его собственной внутренней жизни и направляется только к утверждению или отрицанию этого содержания в утвержде­нии или отрицании внешних условий жизни.

3. Сознание человеком себя самого как единственной причины и цели всех своих произвольных действий есть сознание всеобщее и необходимое, т.е. неизменно принадлежащее каждому человеку во всех условиях его жизни и на всех ступенях его психического развития, потому что содержание этого сознания определяется не развитием человека, а самим фактом существования его в каче­стве личности. Человек может совершенно не иметь никакого по­нятия о свободе,  потому что это понятие является довольно сложным продуктом развития мысли, но не иметь в себе сознания свободы он все-таки ни в каком случае не может, потому что фак­тически он может действовать только во имя этого сознания. И человек может совершенно не иметь понятия о себе как о цели для себя, но не сознавать себя в качестве цели для себя он все-таки ни в каком случае не может, потому что фактически он жи­вет   только   этим   сознанием.   Однако   эмпирический   процесс человеческой жизни весьма далеко не соответствует основному со­держанию человеческого самосознания. В действительности чело­век лишь в сознании свободен, на самом же деле ему с большим трудом приходится завоевывать себе свободу, и на самом деле су­ществует гораздо больше оснований для отрицания в человеке сво­боды воли, нежели в пользу утверждения ее. И в действительности человек только сознает себя в качестве цели для себя, на самом же деле он стоит в механически-необходимых  отношениях к внешнему миру и, по силе этих необходимых отношений, он жи­вет не как цель для себя, а как средство для осуществления неве­домых целей мира. Это несомненное противоречие самосознания и действительности естественно заставляет подозревать, что само­сознание показывает человеку неправду, что оно не выражает в себе действительной природы человека. Если в самом деле человек есть то, чем он сознает себя, то почему же в таком случае он яв­ляется, не тем, что он действительно есть? Но выставляя этот вопрос в качестве возможной основы для наших суждений об ил­люзорности человеческого самосознания, мы все-таки не должны забывать, что утверждением этой иллюзорности мы собственно не объясняем действительного противоречия в самом бытии че­ловека, а просто лишь устраняем это противоречие из нашего мышления о человеке, т.е. вместо одного противоречия между са­мосознанием и действительностию мы просто лишь выдвигаем но­вое противоречие между самосознанием и мышлением и на этом противоречии останавливаемся. Ведь если мы утверждаем, что са­мосознание обманывает человека и что на самом деле человек есть лишь необходимый продукт физической природы, то это утверж­дение свое мы допускаем в одной только мысли, осуществить же его в нашем сознании мы ни в каком случае не можем, так что из всех наших размышлений о правильности или неправильности по­казаний человеческого самосознания выходит несомненно истинным только одно, что человек может мыслить о себе как ему за­благорассудится, сознавать же себя он совершенно не может ина­че, как только в необходимо данном ему содержании его самосознания, В силу же этой необходимой данности человеческо­го самосознания, в случае утверждения его иллюзорности у нас неизбежно возникает такой вопрос: почему же именно человек не­обходимо сознает себя не тем, что он действительно есть по нашему суждению о нем?

С постановкой этого вопроса пред нами возникает несомненная возможность новой иллюзорности. Вполне это возможно, что вся­кое мышление о человеке, которое противоречит неизменному со­держанию   человеческого   самосознания,   показывает   человеку неистину, потому что всякое такое мышление в его отношении к действительности никогда и ни в каком случае не может выходить за пределы простой гипотезы. Дело в том, что действительность дана человеку в одних только фактах его сознания, и мышление этих фактов есть не утверждение их действительности, а лишь ус­троение и выражение их взаимных связей и отношений друг к дру­гу. В этом устроении связей возникают собственные продукты мысли — представления и понятия, которые рассматриваются как выражения или обозначения предметов существующей действи­тельности, но это рассмотрение определяется не самым фактом их образования в мысли, а только фактом их отношения к живым со­стояниям сознания как единственным данным самой действитель­ности.   Поэтому   все   вещи   и   явления,   которые   мыслятся   в представлениях и понятиях в силу самого факта образования представлений и понятий о них, только мыслятся существующи­ми, действительно же они существуют для человека в том только случае, если бытие их дано человеческой мысли в качестве непос­редственного факта сознания8. Следовательно, в конечном анали­зе существующей действительности для мысли остаются одни только факты сознания, и потому судить о действительности или недействительности этих фактов, очевидно, совершенно невозможно, так как эти-то именно факты и представляют собою един­ственную действительность, которая не просто лишь может суще­ствовать или даже необходимо должна существовать по соображениям мысли, а непосредственно дана мысли, т.е. прямо существует. Если же это верно, что возможность или необходи­мость существования вещи вполне тождественна для мысли с возможностию или необходимостию мышления о вещи, действи­тельное же бытие вещи вполне и безусловно тождественно только с сознанием вещи, то ясное дело, что сознание самого сознания, или самосознание, есть утверждение сознания как бытия, и в та­ком случае всякое показание сознания о себе самом является дей­ствительным самоопределением сознания именно в качестве самобытия. Поэтому непосредственное содержание человече­ского самосознания выражает собою не мнимую, а действитель­ную природу человеческого сознания как личности, и сознание я, выражая собою действительное отношение человеческой личности к миру инобытия, указывает не какое-нибудь воображаемое, а действительное существование человеческой личности в качестве метафизической сущности.

Против этого положения едва ли можно выставлять на вид то обстоятельство, что сознание я возникает лишь вместе с сознани­ем не-я и в отношении к не-я, т.е. возникает лишь в качестве не­обходимого результата сложной мыслительной работы, потому что то содержание, которое выражается посредством местоимения я, — деятельное бытие самого сознания фактически существует ранее соотносительных идей или не-я. Следовательно, время и условия возникновения идеи я по отношению к реальному достоинству этой идеи никакого значения не имеют, так что если идея я дей­ствительно выражает собою реальное отношение человеческой личности к миру бытия, то в сознании я, очевидно, и выражается реальное бытие человеческой личности в качестве деятельной самопричины. Доказать же это положение, что действительным со­держанием я служат не какие-нибудь отдельные факты сознания, а именно деятельное бытие сознания, для спиритуалиста вовсе не трудно, потому что это доказательство он всегда может взять из непосредственных данных всеобщего опыта. Человек никогда не сознает и не может сознавать себя, как это впечатление или впе­чатление вообще, как это представление или представление во­обще, как это понятие или понятие вообще, словом — никогда не сознает и не может сознавать себя как явление сознания, а всегда сознает и может сознавать себя только как ощущающего, пред­ставляющего, мыслящего, т.е. непременно как деятельного, т.е. обязательно как сущего. Поэтому аз есмь сый — это единственное фактическое выражение всего содержания я, и потому спиритуалист имеет полное право сказать, что я человека по своему содер­жанию есть не явление сознания, а данный в сознании идеальный образ безусловной сущности сознания, как бытия9.

Но если бы можно было удалить из сознания всю сумму тех фактов, из содержания которых слагается мыслимое содержание не-я, то вместе с этими фактами необходимо исчезли бы и все фак­ты чувствований и все поводы хотений, и живое я человека необ­ходимо превратилось бы в ничто. Это необходимое соотношение между отдельными фактами сознания и сознанием я дает основа­ние думать, что реальность сознания выражается собственно не со­знанием я, а простым положением тех фактов, из соотношения ко­торых слагается действительный процесс сознания, вместе же с этим процессом и всякая вообще действительность оказывается простым положением психических явлений — явлений в себе са­мих, явлении абсолютных, потому что они сами себя полагают и себе же самим являются. В таком случае, конечно, и собственное я. человека есть тоже явление, но только явление удивительно стран­ное. Оно именно есть не объективное явление, существующее само по себе, а явление субъективное, представляющее собою лишь про­стое отражение связи и соотношения объективно данных явлений, т.е. оно собственно выражает собою не действительную реаль­ность, а лишь некоторую видимость реальности. Поэтому все со­держание человеческой жизни представляет собою какой-то непо­стижимый сон с богатым развитием всяких великих и чудных грез, но без всякой сущности, которая бы видела этот удивительный сон, и без всякой реальной жизни, о которой грезится во сне10. Между тем основным и единственным содержанием этого удивительного призрака служит указание на субстанциальное бытие, и потому человеческая мысль совершенно не может мыслить явление иначе, как только в связи с мышлением субстанциального бытия, которо­му нечто является. В силу же этой решительной невозможности обойтись в мышлении бытия без понятия о сущности критическому мыслителю необходимо приходится сделать одно из двух: или до­пустить, что не все есть явление, или же объявить, что и сама мысль есть лишь некоторый странный сон о сне познания бытия. Но так как принять это последнее положение — значит прямо и безусловно отвергнуть всякую правду всякого мышления и реши­тельно отнять у себя всякую возможность, чтобы утверждать или отрицать что-нибудь, то даже самые крайние поборники феноме­нализма фактически всегда допускают, что в действительности не все есть явление, потому что они мыслят явления не как явления, а как метафизические вещи о себе11.

На основании явлений сознания мысль необходимо обращается к мышлению бытия в себе самом и естественно находит это не­ведомое бытие в самом же сознании, потому что во всем содержа­нии своем мысль есть и может быть только мышлением данных сознаний как явлений бытия. Но ввиду того, что фактическое со­держание сознания в одной своей части принудительно относится к бытию вне сознания, а в другой своей части определяется этим отношением, мысль также естественно утверждает и другое бытие вне сознания и, на основании принудительного отношения к этому бытию огромной массы различных явлений сознания, предполага­ет его в качестве последней основы для самого сознания. Желание оправдать это предположение естественно заставляет мысль отыскивать постоянные связи и соотношения между явлениями созна­ния и содержанием чувственно представляемого бытия и толко­вать эти связи и соотношения как выражения необходимых причинных отношений со стороны явлений представляемой реаль­ности и к собственным явлениям сознания. Если, напр., наблюде­ние показывает, что понижение или расстройство мозговой деятельности обязательно влечет за собою понижение или рас­стройство, а в некоторых тяжких случаях даже и совершенную по­терю сознания, восстановление же нормальной деятельности головного мозга, наоборот, сопровождается восстановлением и нормальной деятельности сознания, то отсюда будто бы с несом­ненной очевидностью следует, что явления сознания не только стоят в связи и даже в зависимости от физической деятельности мозга, но и развиваются из этой самой деятельности, т.е. пред­ставляют собою лишь некоторые особые формы явлений физиче­ских. В таком случае, конечно, сознание оказывается не бытием, а только явлением бытия в качестве особой функции мозга, и по­тому самосознание должно говорить человеку не о какой-нибудь метафизической сущности, а лишь о простой координации психи­ческих явлений как специальных выражений мозговой работы12. Следовательно, все бытие и содержание человеческой личности путем простых толкований, чем должно быть это бытие и содер­жание, сводится к бытию и содержанию физической основы жиз­ни, и таким образом доктрина абсолютного феноменализма заменяется доктриной чистого материализма.

Но утверждая свое толкование психической деятельности как деятельности физической, поборники материализма обыкновенно забывают сделать одну очень важную оговорку. Оговорка эта за­ключается в том, что явления сознания даны непосредственно, мышление же физического мира есть мышление его посредством представления, т.е. посредством объективации тех же самых яв­лений сознания, которые даны непосредственно. Поэтому содер­жание внешнего мира все и целиком может быть переведено на содержание сознания, содержание же сознания, в силу его непос­редственности, ни в каком случае не может быть переведено на содержание внешнего мира, потому что мысль сама развивается только в пределах сознания и следовательно — отрешиться от со­знания как от своего конечного факта она не может. Даже и в том случае, если бы можно было, согласно учению материализма, ус­мотреть в мире не объект сознания, а само сознание как чистый объект для мысли, все-таки разрешился бы мир в сознание, а не сознание в мир, потому что если бы мы увидели в мире вместо вещей и явлений представления и влечатления, то ясное дело, что мир и оказался бы для нас только самопредставлением некоторого абсолютного сознания, а вовсе не основой его. Если же такого са­мопредставления сознания фактически мы не можем мыслить в силу внутреннего противоречия в самом понятии самопредставле­ния, то по той же самой причине и о представлении сознания как физической деятельности мы можем только языком говорить, фактически же осуществить это представление в своем мышлении мы безусловно не можем. Я могу видеть нервы, я могу видеть мозг, и, если бы можно было как-нибудь усилить мою зрительную впе­чатлительность до необычайных размеров, я, вероятно, мог бы не только гадать об отправлениях нервного и мозгового вещества, но и прямо наблюдать эти отправления, и все-таки сознания в этих отправлениях я бы не увидел, потому что сознание есть мое бытие и представить его вне меня — это значит — в момент пред­ставления мне нужно перестать сознавать, перестать быть13. Сле­довательно,   утверждение   тождества   нервной  деятельности   с деятельностью сознания есть собственно не изложение действи­тельного факта, а лишь простое предположение на счет возмож­ного объяснения факта сознания, и предположение это такого сорта, что оно никогда и ни в каком случае не может быть оправ­дано фактически, т.е. на веки вечные оно должно оставаться толь­ко чистым предположением. Вот это именно обстоятельство и должны непременно оговаривать проповедники материализма при всяком изложении своих воззрений, потому что это обстоятельство вполне точно определяет собою и настоящее место материализ­ма, и подлинное значение его14.

Если физическое объяснение сознания есть и может быть только вечной гипотезой, то само собой разумеется, что для научной мыс­ли нет решительно никаких оснований поддерживать такое объяс­нение, которое не может допускать для себя никаких оправданий, потому что поддерживать такое объяснение — значит намеренно или ненамеренно обманывать себя одним только призраком объяс­нения. Поэтому как только человек приходит к ясному сознанию вечной гипотетичности материализма, так в его мысли немедленно же начинается обратный поворот в сторону спиритуализма. Для критической мысли становится ясным, и в высшей степени ясным, что то самое оружие, каким материализм поражает и может пора­жать доктрину спиритуализма, в действительности убивает только его самого. Ведь самое главное возражение против спиритуалисти­ческой доктрины заключается в том, что эта доктрина допускает существование деятеля сверхъестественного, т.е. такого деятеля, который не может быть воспринят в чувственном наблюдении как предмет представления и о котором поэтому будто бы не возможно положительно знать, что он действительно существует. Но если критерием действительного знания служит только наличность чув­ственного представления о предмете познания, то всякий поборник спиритуализма совершенно законно может возвратить сделанное ему возражение назад к материализму. Он может именно выразить свое крайнее недоумение по тому поводу, что материализм допу­скает сверхъестественные отравления естественного мозга, т.е. такие отправления, которые не могут быть восприняты в чувствен­ном наблюдении и о которых, стало быть, по собственной логике материализма, нельзя положительно знать, существуют ли в мозге такие отправления. И это возражение в отношении материализма действительно будет убийственным, потому что материализм сам признает чувственное представление как удостоверение реально­сти, и следовательно — неимение этого удостоверения для побор­ников материализма должно служить обязательным и несомнен­ным доказательством несостоятельности их доктрины. Между тем для поборников спиритуалистической доктрины невозможность чувственного представления не имеет ровно никакого значения и ровно ни к чему их не обязывает; потому что, имея дело с явления­ми сознания — с явлениями, которые одни только несомненно существуют и которые все-таки непредставимы, спиритуалист не мо­жет стремиться к чувственному познанию духа и если утверждает его существование, то утверждает, разумеется, не в качестве пред­мета чувственного представления, а именно только в качестве субъекта сознания, которое само по себе сверхчувственно. Если же материалист, опираясь на свой критерий достоверного познания, заблагорассудит потребовать солидных доказательств в пользу дей­ствительного существования субъекта сознания, то этим требова­нием своим он может привести в смущение одних только людей ма­ломысленных. Критически же мыслящий человек хорошо это веда­ет, что требование доказательств в пользу действительного су­ществования духа покоится на чистом недоразумении, а потому и никакого исполнения по этому требованию последовать не мо­жет.

Доказывать действительное существование какого-нибудь предмета мысли — значит критически исследовать те основания, по силе которых некритическая мысль допускает его существова­ние, и выяснить полную логическую достаточность или недоста­точность этих оснований для вывода из них такого следствия, что мыслимый предмет действительно существует. Между тем сущест­вование духа — личности — субъекта сознания — самого сознания как бытия не допускается мыслию в качестве следствия из некото­рых разумных оснований, а непосредственно дано для мысли в ка­честве факта действительности. На это именно непосредственное бытие сознания и опирается мысль как на единственное основание в построении всяких доказательств, и реальность всякого мышле­ния утверждается не чем-либо другим, а только действительным бытием самого сознания. Поэтому бытие субъекта, как единствен­ное бытие, непосредственно известное себе самому, необходимо ле­жит вне цепи всех возможных доказательств, так как всякое дока­зательство имеет свое приложение не в отношении субъективного бытия, т.е. бытия непосредственно сознаваемого, а исключительно только в отношении объективного мира, известного субъекту лишь под формою представления. Только об этом одном мире можно дей­ствительно спрашивать, существует ли он и таким ли он существу­ет, каким представляется субъекту, субъект же непосредственно есть, и потому доказывать его существование совершенно не воз­можно. Ведь помимо сознания своего собственного бытия мы не имеем решительно никаких оснований для наших размышлений и суждений о бытии, потому что вне содержания и границ нашего со­знания никакой действительности для нас не существует и сущест­вовать не может. Если же мы утверждаем действительное сущест­вование внешнего мира и нервов и мозга, то это лишь потому, что мы не в состоянии уничтожить в себе самих тех непосредственных явлений сознания, которыми необходимо обосновывается для нас это утверждение внешнего существования. Следовательно, для нашей мысли быть непосредственным фактом сознания и существо­вать в действительности — это совершенно одно и то же, и потому если субъект сознания непосредственно есть, то он есть в таком же точно смысле, в каком есть внешний мир, есть мозг, есть нервы, только внешнее бытие утверждается самою мыслию, бытие же субъекта дано для мысли. Во всяком случае различие между быти­ем субъекта и бытием внешнего мира заключается не в мышлении их бытия, а лишь в способе их отношения к мысли.

Между тем на основании этого различия в отношении к мысли субъективного и объективного бытия довольно часто утверждается различный смысл их существования, так что если в отношении од­ного бытия утверждается смысл предметно-метафизического — субстанциального существования, то в отношении другого бытия уже необходимо утверждается только действительное существова­ние преходящего явления. Таким путем возникает или абсолют­ный идеализм, когда предметно-метафизическое существование приписывается одному только духу, или же чистый материализм, когда предметно-метафизическое существование приписывается одному только физическому миру. Но если философа-идеалиста можно еще убеждать в действительном существовании внешнего мира и во всяком случае можно привести его к необходимости пре­образования субъективного идеализма в объективный, то филосо­фа-материалиста совсем даже и убеждать нельзя в действительном существовании мыслящего духа, потому что для этого убеждения со стороны материализма требуется совершенно невозможное ус­ловие. Ученый-материалист желает воспринять дух как предмет представления, т.е. если уж не руками его пощупать, то хоть глаза­ми его увидеть как некоторую тень чувственно воспринимаемого предмета, и, пока не исполнится это желание материалиста, ему всегда будет казаться, что, может быть, духа еще и нет. Но выра­жая это желание свое, ученый-материалист, очевидно, забывает, что предметы представления воспринимаются сознанием, так что если бы само сознание сделалось предметом представления, то вос­принять его было бы некому, потому что быть одновременно и со­бою самим и внешним для себя предметом чувственного представ­ления можно только в неразумных желаниях детски капризной мысли, а не в действительном бытии и не в критическом мышлении бытия: по самой природе своей дух, как субъект сознания, может сознавать себя не посредством представления, а только непос­редственно. Поэтому возражать против действительного сущест­вования духа только на том основании, что он не подлежит чувст­венному восприятию, можно лишь по чистому недоразумению.

Гораздо скорее можно возражать против действительного суще­ствования духа на основании анализа самой психической действи­тельности, хотя и на этом основании отрицание духа в конце кон­цов приводит только к чистому недоразумению. Дело в том, что самый обстоятельный анализ душевной жизни показывает нам одни лишь впечатления, представления, чувствования, хотения, словом — показывает огромную массу самых разнообразных фактов созна­ния, но решительно не обнаруживает такого факта, в котором бы исключительно выражалось сознание духа, каков он есть в себе са­мом. На этом именно основании, как известно, Кант и построил свое отрицательное заключение, что для критической философии и положительной науки совершенно не возможно делать каких бы то ни было утверждений о духе, потому что непосредственные явле­ния душевной жизни говорят собственно не о духе, а только о себе самих15. Но, вероятно, и сам Кант не пришел бы к такому заключе­нию, если бы по какой-то странной случайности он не забыл поду­мать о том, почему именно в содержании душевной жизни он нигде не увидел духа. Случилось же это потому, что он мыслил о духе как о Ding an sich — как о бытии в себе, а искал это бытие в себе между явлениями, тогда как для критической философии это должно быть до очевидности ясно, что если дух есть бытие в себе, то он уж не мо­жет сознавать себя ни как явление, ни как сумму явлений, потому что все явления душевной жизни могут быть только выражениями деятельности духа, а не самим духом. Поэтому скептическое за­ключение Канта могло бы считаться справедливым в том только случае, если бы все содержание сознания целиком выражалось лишь под формою воззрения времени, т.е. исключительно слага­лось из одних только явлений. Но этого если бы в действительности нет, потому что время создается только отношением сознания к ми­ру явлений, само же сознание, как бытие, лежит вне воззрения вре­мени, и Кант сам признавал это положение сознания, когда толко­вал самосознание как неизменное выражение бытия сознания и в этом сознании бытия видел не какое-нибудь явление сознания, а само бытие сознания в себе самом16. Правда, содержание этого бы­тия, по Канту, будто бы не дано вместе с сознанием его, но в таком случае, значит, и сомневаться можно все-таки не в бытии духа, а только в познании его. Факт же бытия человеческой личности как вещи о себе непосредственно дан в самосознании человеческом, и потому если человек думает о себе не как о явлении, а как о бытии в себе=как о сущности, с точки зрения критической философии он думает верно.

4. Таким образом, не устраняя пока основного противоречия между самосознанием человека и его действительным положением в мире, мы все-таки приходим к очень важному заключению об этом противоречии. Весь наш критический анализ различных тол­кований самосознания достаточно ясно показывает, что реальность всякого мышления определяется только реальностию самосозна­ния, и потому человек в том только случае мыслит о себе истину, когда содержанием его мышления о себе служит фактическое со­держание его самосознания. Следовательно, самосознание не обма­нывает человека, и человек в своей внутренней природе действи­тельно есть то самое, чем он сознает себя, т.е. свободно-разумное бытие для себя — субстанциальная личность. Если же он является в мире не тем, что он действительно есть в себе самом, то это проти­воречие в бытии человека говорит собственно не об иллюзорности человеческого самосознания, а только о том, что самосознание вы­ражает в себе одну лишь внутреннюю природу человека, действи­тельных же отношений его к внешнему миру оно нисколько не ка­сается. Следовательно, в этих именно отношениях и нужно искать какого-нибудь объяснения относительно фактического противоре­чия между самосознанием и действительностию, говорить же об иллюзорности человеческого самосознания — значит собственно не объяснять действительное противоречие, а только устранять его, и притом устранять его не из сознания, а только из нашего мышле­ния о содержании сознания, т.е. говорить об иллюзорности челове­ческого самосознания просто значит — под видом научного объяс­нения действительности создавать невообразимую нелепость.

Человек по своей внутренней сущности есть именно то самое, чем он сознает себя, но является в мире не тем, что он действитель­но есть, потому что мир в себе самом есть вовсе не то, чем он пред­ставляется человеку. Человек естественно думает так, что мир су­ществует вне его и отдельно от него лишь в качестве готовой квар­тиры для помещения человека, потому что мир не может созна­ваться человеком иначе, как только под формою представления. Но если бы человек мог непосредственно сознать, почему собственно мир известен ему только под формою представления, то ему было бы до очевидности ясно, что в действительности мир существует не только вне человека, но и в самом человеке, что он прежде всего су­ществует как роковое противоречие в деятельности самого челове­ческого сознания. Ведь представление мира есть не откуда-то извне данное отображение мира, а есть оно восприятие мира как внеш­него, путем объективации собственных же явлений сознания. Сле­довательно, представление внешнего мира есть факт очевидного саморазложения сознания в утверждении бытия собственных яв­лений сознания вне самого сознания. Это внутреннее противоре­чие в деятельности человеческого сознания, конечно, не может быть сознано человеком непосредственно, потому что эмпириче­ское я человека само возникает только в силу этого противоречия, но противоречие все-таки действительно есть, и анализ сознания весьма ясно показывает, что оно возникает по независящей от сознания необходимости. Если бы не было такой необходимости, по силе которой различные факты сознания должны полагаться как одновременные, то никогда бы не могло возникнуть и объектива­ции этих фактов, потому что последовательное положение их в со­знании не только не разрушает, а, напротив, создает собою процесс сознания и потому выводить эти факты за пределы сознания, оче­видно, ни в каком случае не может. Между тем в области чувствен­ных впечатлений различные положения сознания (слуховые, зри­тельные, осязательные и пр.) могут оказываться одновременными, т.е. могут оказываться в такой связи между собою, фактическое осуществление которой по самой природе сознания совершенно не­возможно. В таком случае каждое из этих впечатлений фактиче­ски полагается отдельно, но мыслятся они все-таки одновремен­ными. Это именно мышление одновременности различных положе­ний сознания и есть объективация их в конкрете чувственного представления; так что содержание представляемого мира все и це­ликом является собственным продуктом человеческого сознания, но связь этого содержания принудительно дана сознанию и дана не в положении сознания, а в отрицании процесса его, когда из мно­гих, различных по содержанию, фактов сознания ни один факт не может быть положен после другого и в то же самое время ни один факт не может быть сознан одновременно с другим17. Следователь­но, в основе сознания внешнего мира лежит факт принудительного разложения одной и той же сознаваемой действительности на субъ­ективную — непосредственно-сознаваемую и на объективную — представляемую, в результате же этого разложения необходимо ока­зывается роковое противоречие в мышлении бытия, потому что одно и то же содержание сознания одновременно является и реальностью не­посредственно данной и отражением реальности представляемой.

Фактом этого противоречия в достаточной мере объясняется от­носительная правда двух противоположных доктрин — спиритуализма и материализма. Обе эти доктрины опираются на действи­тельные показания одного и того же сознания, а потому обе они, очевидно, имеют совершенно одинаковое право на существование. Но так как они опираются на совершенно различные показания од­ного и того же сознания, то они, очевидно, могут существовать лишь друг подле друга, а не заменять одна другую и не объединять­ся вместе в изобретении какого-то немыслимого тождества между субъективным и объективным. Спиритуализм есть и может быть только научно-философской теорией непосредственно-сознавае­мого бытия, и материализм есть и может быть только научно-фи­лософской теорией чувственно представляемого бытия. Всякая же попытка перейти за точные фактические пределы того или другого бытия необходимо будет разбита об основное сознание их разли­чия, и потому всякая такая попытка необходимо приведет лишь к построению недоступных оправданию вечных гипотез. Можно, ко­нечно, рассматривать мир как чистый продукт творческой деятель­ности духа, потому что все содержание чувственного мира слагает­ся из собственных показаний человеческого сознания, но в таком случае совершенно нельзя будет объяснить принудительного ха­рактера в создании представляемого мира, т.е. нельзя будет объяс­нить той роковой необходимости, с какою совершается объектива­ция чувственных впечатлений. Можно, конечно, объяснять эту ро­ковую необходимость предположением функционального отноше­ния сознания к организму и в организме к миру вообще, но в таком случае помимо того, что это предположение не будет иметь для се­бя никакого другого основания, кроме простого желания иметь ка­кое бы то ни было объяснение непонятного факта, даже и при этом желании все-таки совершенно нельзя будет объяснить непосредст­венности сознания, т.е. нельзя будет объяснить в сознании того ос­новного свойства, по которому оно всегда является только с своим собственным содержанием, а не с содержанием физических и физи­ологических процессов мира и организма18. Следовательно, и спиритуализм и материализм в действительности одинаково кончают такими вопросами, решение которых в пределах фактических обоснований той и другой доктрины совершенно невозможно, а по­тому ясное дело, что обе эти доктрины в качестве абсолютных тео­рий бытия одинаково несостоятельны. Но если освободить их от ложных тенденций к абсолютизму, то они окажутся не только не исключающими друг друга, но и наоборот — в этом случае они вза­имно будут пополнять друг друга. Материализм отвечает на тот са­мый роковой вопрос, на который не в состоянии ответить спиритуализм: почему именно совершается принудительная объективация чувственных впечатлений? — И спиритуализм отвечает на тот са­мый роковой вопрос, на который не в состоянии ответить материа­лизм: почему именно сознание всегда только есть, что оно есть, и никогда не кажется сущим, как содержание другого бытия?

1 2

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •