Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

V. Процесс познания и развитие жизни

 

1. Истина как загадка о бытии: живая постановка этой загадки в развитии человеческой жизни. 2. Связь процесса жизни с процессом познания существующей действительности как данной среды жизни. 3. Животное познание окружающей действительности как простое отра­жение в сознании механически-необходимого приспособления к ней. Приспособление человека в окружающей действительности как выра­жение свободного познания о ней. 4. Развитие власти человека над за­коном физической необходимости. 5. Развитие в человеке свободы во­ли и раскрытие человеческой личности.

1. Человек действует в мире и в сознании действительности своих действий утверждает действительность предметов мира в качестве объектов своих действий. Так как это утверждение совершается актом самосознания, то оно касается непосредственно не содержа­ния предметов, а только существования их, потому что самосозна­ние, в силу тождества в нем бытия и сознания, есть лишь непосред­ственное сознание одного только факта бытия, содержание же это­го факта всегда выражается под формою представления, т.е. непре­менно является сложным продуктом мысли и следовательно — осуществляется не непосредственно, а только чрез посредство мыс­ли. Поэтому именно в самосознании и утверждается не действи­тельность представляемого содержания вещей, а только действи­тельность их объективного существования. Напр., что я вижу не­что, — это непосредственно утверждается актом моего самосозна­ния, но что нечто, мною видимое, вне моего сознания имеет известные для меня признаки и есть известная для меня вещь, — этого самосознание нисколько не утверждает и потому в действи­тельности это не есть, а только кажется сущим. Но ввиду того, что это кажущееся содержание вещей все-таки связывается с действи­тельным существованием их, оно является не каким-нибудь слу­чайным, а постоянным выражением вещей в закономерной форма­ции представлений о них. Именно потому, что каждая вещь суще­ствует как действительная вещь, субъективное представление ве­щи создается как выражение действительно существующей вещи, т.е. содержание представления непременно стоит в полной и необ­ходимой зависимости от бытия веши, так что представление никог­да не может измениться в своем содержании иначе, как только по силе изменения в самом действительном бытии представляемой вещи. Это именно закономерное постоянство в содержании пред­ставления и определяет собою все гносеологическое значение его.

Если каждая вещь всегда и непременно выражается в представ­лении, то представление, как непременное выражение реальной вещи, всегда и непременно относится к вещи в бытии, а так как эта вещь в бытии не может быть мыслима человеком иначе, как только под формою представления, то представление не просто лишь от­носится к вещи в бытии, но и целиком выражает собою все содер­жание ее как вещи познания. Сама по себе вещь познания не есть собственно вещь бытия, а есть только постоянный символ действи­тельной вещи бытия, но ввиду того, что этот символ есть постоян­ное и необходимое выражение в сознании вещи бытия, он есте­ственно становится для мысли на место этой вещи, как сама вы­ражаемая им вещь. В силу же этой замены вещи ее символом, мир бытия в сознании естественно отождествляется с миром пред­ставления, а в силу этого отождествления мир познания необходи­мо ставится в зависимость не от действительного существования мира бытия, а только от создания его символов. Что не может быть видимо или слышимо, осязаемо или обоняемо, что не может быть отмечено определенным чувственным символом или выражено под формою определенного представления, то и не существует совсем или по крайней мере то не может быть познаваемо. Так обыкно­венно рассуждает наивная мысль, так же весьма часто рассуждает и научная мысль, и подлинные основания этих рассуждений опре­делить, разумеется, очень нетрудно. Все дело здесь заключается в том, что открываемые самосознанием голые факты бытия, незави­симые от всякого содержания, мыслить совершенно невозможно, и потому каждый данный факт бытия в области мысли необходимо наполняется определенным содержанием из первичных дат созна­ния и мыслится только в определенном комплексе этих дат; так что вне представления не может быть мыслим ни один предмет, и сле­довательно — познание мира совершенно не может осуществлять­ся иначе, как только путем образования представлений. Но из это­го действительного факта все-таки нисколько еще не выходит, что будто мир бытия есть только мир представляемый.

Представления, выражающие собою все содержание мира бы­тия, суть только продукты мысли, а потому в содержании пред­ставлений вещи бытия собственно не даются человеку, а только мыслятся им. Все сущее дастся человеку как сущее, в одних лишь непосредственных актах его самосознания, потому что самосозна­ние ничего другого не утверждает, как только бытие — бытие себя самого и бытие не-себя. Утверждение в бытии себя самого соверша­ется в бесконечном разнообразии фактов сознания, утверждение же в бытии не-себя неизменно совершается в одном и том же факте сознания — в сознании инобытия. Но так как отдельные утверждения инобытия связываются с различными утверждениями само­бытия, то они и подменяются этими утверждениями, и из этих са­мых подмен постепенно строятся различные представления еди­ничных вещей и постепенно же образуется сложное представление целого мира, в котором живет человек. Поэтому именно объектив­ный мир и оказывается видимым и слышимым, обоняемым и ося­заемым, приятным и неприятным, желаемым и нежелаемым, сло­вом, оказывается субъективным, потому что человек строит для себя представляемую и мыслимую картину его из своих же собст­венных переживаний. Поэтому же в представляемой картине чув­ственного мира человек мыслит собственно не то, что дается ему, а лишь то, что совершается в нем самом по поводу того, чтб дейст­вительно дается ему, потому что человек сам и из себя самого со­здает все представляемое содержание бытия и потому во всем этом содержании бытие собственно не есть, а только мыслится сущим. Бытие есть для каждого человека всегда и непременно одинаково, потому что в бытии нет никакого другого признака, кроме того, что оно есть, и следовательно — каждый сознающий бытие необходимо сознает его только в одном и единственном признаке его — в со­знании существования. Но мыслить бытие каждый человек может по-своему, потому что это мышление бытия целиком зависит от собственного содержания человеческого сознания. На практике с каждым фактом бытия отдельные люди связывают и различное ко­личество дат сознания, и разное содержание этих дат, так что бо­гатство представляемого содержания вещей для различных людей в действительности далеко не одинаково. Это различие в мышле­нии представляемого содержания вещей само собою наводит на та­кое предположение, что каждый данный факт бытия сам по себе не требует обязательной подмены его определенным количест­вом и определенных чувственных символов, что он может быть связан и со многими символами, может быть связан и с одним символом, но может быть и совсем не связан ни с каким чувст­венным символом, — это именно зависит от содержания внутрен­него мира сознания, развиваемого в связи с сознанием данного факта бытия. Когда в содержании этого субъективного мира дан­ный факт объективного бытия сопровождается каким-нибудь чув­ственным символом, то он обязательно и подменяется в мысли этим символом; когда же он не сопровождается никаким чувствен­ным символом, то он, очевидно, и не может подменяться таким символом, и в таком случае ради мышления его мысль вынуждает­ся связывать его не с содержанием впечатлений, а с содержанием чувствований или с содержанием волевых деятельностей в тех оп­ределенных или неопределенных формациях, какими сопровожда­ется данное сознание бытия, потому что вне всякой связи с процес­сом психической действительности бытие для нас совершенно немыслимо. Но, связанное с актами чувства и воли, бытие, хотя и становится мыслимым, однако лишь в качестве состояния созна­ния, а ничуть не в качестве инобытия, потому что в содержании актов чувства и воли оно, разумеется, совершенно непредставимо. Ввиду этого, в интересах мышления объективного бытия, мысль необходимо стремится выразить в чувственно-символической фор­ме даже .и такое бытие, сознание которого не связывается ни с ка­ким чувственным символом, и следовательно — ни в каком случае не может быть выражено под формою определенного представле­ния. Само собою разумеется, что всякое объективное выражение такого бытия есть не постоянное и необходимое, а лишь случайное и произвольное представление его, и потому оно во всякое время и без всякого труда может быть совершенно разрушено и заменено каким-нибудь другим представлением. Но так как и это другое представление опять-таки будет не постоянным и необходимым, а лишь случайным и произвольным представлением в действитель­ности непредставимого бытия, то и оно в свою очередь с такою же легкостию может быть снова разрушено, как и первое представле­ние, и заменено третьим представлением для нового разрушения его в пользу четвертого представления и т.д. до бесконечности. Та­кая непрерывная возможность разрушения создаваемых представ­лений, в силу непрерывного сознания их неистинности, естествен­но утомляет познающую мысль и естественно отклоняет ее от не­представимого бытия в сторону такого бытия, сознание которого связывается с определенным чувственным символом и которое в этом символе приобретает себе неизменный элемент представляе­мого содержания. Однако это отклонение мысли в исключитель­ную сторону чувственно-представляемого бытия есть лишь свобод­ное ограничение области познания, а не природное определение этой области, потому что фактически бытие открывается человеку только в непосредственных актах его самосознания, и следователь­но — от возможности или невозможности его представляемого вы­ражения познание о нем в действительности нисколько не зависит. И следовательно, все и всякие разрушения представляемого содер­жания непредставимого бытия в действительности могут быть не отрицаниями самого бытия, а только отрицаниями мыслительных выражений его, и потому все и всякие ограничения области позна­ния о бытии на самом деле могут быть не ограничениями творче­ской природы мысли, а только искусственными ограничениями во­ли к знанию, так что эти ограничения во всякое время могут быть отвергнуты тою же самою волей, которая и утверждает их для се­бя. На самом деле мысль определяется в своих границах одною только жизнию сознания, и, если человек переживает в себе зна­чительно больше того, чем сколько он в состоянии представить себе вне себя, он не может отрицать того, что им переживается, и не может не думать о том, что несомненно есть для него.

Теоретически область познаваемого для каждого человека, ко­нечно, определяется областью сущего, но область сущего для каж­дого человека фактически всегда выражается наличной или возможной фактичностью его же собственного сознания. На самом деле все то, что переживает человек в содержании своих впечат­лений, волнений и стремлений, то только и существует для него, т.е. то только и составляет для него весь мир бытия, в котором он действительно живет и который непосредственно переживает в се­бе. Бытие этого мира распадается на самобытие и на инобытие, но содержание того и другого все и целиком есть содержание че­ловеческого сознания, которое непосредственно создает все явле­ния самобытия и символически выражает различные факты инобытия в создании предметных представлений о нем. Вследст­вие этого, говоря о познании сущего, мы, очевидно, не можем иг­норировать того кардинального пункта, что один и тот же мир сознания одновременно выражает собой и раскрытие — осущест­вление самобытия и жизненное познание инобытия в тех реаль­ных условиях, в которых осуществляется раскрытие самобытия. Мы не можем игнорировать того кардинального пункта, что оба эти момента, т.е. осуществление себя самого в бытии и познание иного бытия, фактически неразрывно связаны между собою и вза­имно определяют развитие друг друга; так что познание сущего развивается только по мере раскрытия самобытия и в интересах утверждения его, раскрытие же и утверждение самобытия всецело определяется реальным познанием объективного мира. При таком соотношении между раскрытием самобытия и познанием иного бытия вопрос о том, что собственно может служить предметом че­ловеческого познания и в каком именно направлении следует ве­сти изучение познаваемого, очевидно, есть вместе с тем и вопрос о том, как совершается духовное развитие человека и почему именно оно совершается так, а не иначе. Если взять познание и жизнь в их живом фактическом выражении, то все и всякие воп­росы о них совершенно естественно могут быть переведены на один общий вопрос. Именно ввиду того, что развитие познания и развитие субъективной действительности одновременно и вместе представляют собою сложный процесс развития человеческой жизни, общее исследование о них можно будет свести к исследо­ванию вопроса: как совершается процесс развития человеческой жизни и почему именно он совершается в том, а не в другом на­правлении?

В этом переводе онтологического и гносеологического вопросов на вопрос антропологический не может быть ничего странного, раз только признано и доказано, что о бытии нельзя говорить незави­симо от развития мира субъективной действительности, а о раз­витии   этого   мира   нельзя   говорить   независимо   от   цельного развития процесса человеческой жизни. Правда, явление позна­ния в различных отношениях может служить и действительно слу­жит предметом специального исследования в области различных наук: со стороны его основных элементов оно, обыкновенно, рас­сматривается в психологии ума, формальным строением его зани­мается логика, отношение его к объективной действительности определяется в теории познания: но во всех этих отношениях зна­ние, очевидно, рассматривается лишь в качестве особого продукта мыслительной деятельности и в этой деятельности лишь в качест­ве особого явления жизни, а между тем, хотя оно несомненно и есть то и другое, однако не все целиком. Мы уже говорили о том, что по своей природе знание является не каким-нибудь случайным продуктом механически-необходимой деятельности сознания и мысли,  а чисто творческим продуктом свободных стремлений субъекта к целесообразному развитию своей деятельности в пря­мых интересах утверждения его жизни. Следовательно, по сво­ему положению и значению в области субъективной действи­тельности оно есть не просто лишь явление этой действитель­ности, но в то же время и могущественный фактор ее развития. Поэтому анатомо-физиологическое исследование и объяснение знания в пределах психологии, логики и теории дознания, оче­видно, не дают о них полного представления, потому что в этом исследовании совершенно не принимается в расчет живое положе­ние знания в цельном строе субъективной действительности, а по­тому совершенно не принимается в расчет и живая роль знания в развитии этого строя. Между тем, исследование и объяснение зна­ния в этих именно особых отношениях имеет громадное значение как для выяснения природы субъективного бытия в живых фактах его самораскрытия, так и для выяснения области и природы объ­ективного бытия в живых отношениях его к бытию субъективно­му. Ведь это не может подлежать никакому сомнению, что в своем научном познании разных элементов душевной жизни, разных ус­ловий их образования, форм и процессов их соотношения и зако­нов их развития мы, в сущности, знаем один только мертвый скелет субъективной действительности. Мы знаем, из каких час­тей состоит этот скелет и в каком отношении стоят между собою его отдельные части, мы знаем, как можно разобрать этот скелет и как можно снова составить его, но при этом мы совершенно не знаем одного и самого главного — каким образом этот мертвый скелет организуется в живую личность и как эта живая личность в одних фактах жизни может сама себя утверждать, а в других фактах жизни сама же себя отрицать? Мы совершенно не знаем и не можем объяснить себе, как возможно в человеческой жизни реальное могущество идей и как возможна в человеческом разви­тии живая сила идеалов? Мы знаем и прекрасно знаем субъектив­ную действительность такою, какою она никогда не существует, но мы совершенно не знаем ее такою, какою она действительно есть. Все вопросы о ней в ее действительном живом обнаружении составляют для нас такие глубокие загадки, для решения которых в своих положительных знаниях о составе и о законах развития ее элементов мы не имеем решительно никаких оснований, пото­му что сущность этих вопросов заключается не в том, чтобы опи­сать состав или образование известных фактов сознания, а в том, чтобы объяснить возможность этих фактов как действующих причин в развитии человеческой жизни, а чрез явления жизни и в целом мире бытия. Можно, и это вовсе даже не трудно, выяс­нить, напр., состав и образование идеи долга, но только из этого психологического выяснения данной идеи само собою нисколько не выяснится, каким именно образом эта идея может определять собою практику человеческой жизни и почему именно эта идея в отношении человеческих действий может быть даже гораздо более могущественною причиною, нежели всякая физическая причина. Очевидно, суть этого вопроса выражается собственно не фактом существования идей, а фактом их реального значения, т.е. вся суть этого вопроса заключается собственно в том, что идеи пред­ставляют из себя не просто лишь факты сознания, а действующие причины в мире бытия. Следовательно, решение этого вопроса значительно выступает за пределы той области, которая охваты­вается предметом опытной психологии, и прямо поднимает корен­ной метафизический вопрос о природе субъекта1. Но в своем познании мертвого скелета субъективной действительности не только решать, но даже и ставить этот вопрос мы, в сущности, не имеем никакого права. Мы можем законно поставить его в том только единственном случае, когда в нашем познании субъектив­ной действительности выяснится необходимая постановка его, потому что не всякая постановка вопроса обязательно допускает воз­можность решения его, а одна только правильная постановка. Ес­ли бы, напр., было признано и доказано, что вся жизнь субъекта есть лишь простое сцепление разных необходимых следствий из разных необходимых причин с простым же механическим отраже­нием этого сцепления в идеальной сфере сознания, то никакого метафизического вопроса о природе субъекта, очевидно, не может быть, и следовательно — постановка этого вопроса, при указан­ных признаниях и доказательствах, очевидно, была бы совершен­но напрасной, потому что по самому существу дела вопрос необходимо оставался бы безответным. Если же, наоборот, было бы признано и доказано, что жизнь субъекта, хотя бы и не вся целиком, а только в значительной части своей, представляет из себя ряд творческих деятельностей его не с простым отражением, а с обоснованием этих деятельностей в идеальной сфере сознания, тогда бы метафизический вопрос о природе субъекта оказывался вопросом необходимым, и правильная постановка его совершенно ясно была бы выражена понятием о субъекте как о действующей причине. Следовательно, вся научная задача о мире и человеке, в своей правильной постановке, целиком сводится на изучение действующих факторов человеческой жизни, а так как специаль­ным фактором этой жизни служит собственный же продукт чело­веческой деятельности — явление знания, то вся научная задача о мире и человеке ближайшим образом сводится к изучению при­роды и роли и значения знания в развитии человеческой жизни. Объяснить человеческое знание в этих отношениях — значит то же самое, что и разгадать всю тайну сущего, и объяснить всего живого человека.

2. Жизнь в ее простейшей и потому всеобщей форме есть сово­купность разнообразных отправлений, противодействующих смер­ти индивидуума, или совокупность отправлений, поддерживаю­щих существование индивидуума в качестве вещи для себя самой. Поэтому процесс жизни в его простейшем и всеобщем выражении есть последовательный ряд разнообразных изменений, выражаю­щих и обеспечивающих собою возможность существования инди­видуума и тем самым устраняющих возможность его несущество­вания в качестве вещи для себя самой. Сознание этих изменений в связи с представлением тех условий, в которых эти изменения со­вершаются, образует собою представление процесса жизни в дан­ной среде, т.е. выражает собою необходимое различие между явле­ниями жизни, как различными изменениями в состояниях и поло­жениях самого индивидуума, и явлениями среды, т.е. различными изменениями в составе и в содержании внешних условий жизни. Но ввиду того, что те и другие явления связываются вместе в содержании одного и того же представления, непосредственная субъективная оценка внутренних явлений свободно переносится на параллельные им внешние явления, и фактом этого именно пе­реноса определяются все практические суждения мысли о предме­тах или явлениях опыта. Всякое изменение в состояниях или в по­ложениях индивидуума сознается как приятное или неприятное, сообразно же с этим и всякое изменение в составе или в содержа­нии внешней среды, связанное с тем или с другим изменением в жизни индивидуума, тоже определяется как приятное или непри­ятное; а вследствие этого вся практическая задача мысли в отно­шении непрерывно возникающих фактов внешних изменений ес­тественно заключается лишь в том, чтобы безошибочно опреде­лить их возможное влияние на данное состояние индивидуума и, с точки зрения этого влияния, заранее определить их возможную ценность для жизни индивидуума.

Такая предварительная оценка внешних явлений естественно требуется прямым интересом жизни, потому что в силу этой оцен­ки субъект получает возможность ориентироваться в данных усло­виях жизни, т.е. установить такие отношения к данной среде жиз­ни, которые бы обеспечивали ему возможность существования и устраняли бы от него возможность погибели. Но сделать такую оценку фактов действительности ранее испытывания их в том от­ношении, в каком требуется оценка их, для мысли совершенно не­возможно по неимению для этого фактических оснований, потому что определить значение какого-нибудь неизвестного факта мысль может только путем включения этого факта в состав других фак­тов, значение которых непременно должно быть известно мысли. В этом случае, на основании включения неизвестного факта в состав известных фактов, мысль может перенести определенную оценку этих фактов и на содержание наличного факта, хотя бы в отноше­нии этого факта данная оценка и не была удостоверена непосред­ственным опытом. Поэтому заранее оценить факт действительно­сти в каком-нибудь отношении — значит оценить его не вообще ранее всякого опыта, а только ранее действительных отношений субъекта именно к данному факту, так что оценка его, производи­мая косвенным путем — посредством умозаключения, все-таки непременно производится на основании опыта. Основание это за­ключается в памяти о минувших связях прошедших явлений, и суждение мысли на основании этой памяти является только про­стым повторением в сознании ранее данной ассоциации прежде ис­пытанных явлений. Допустим для примера, что ребенок взял из печи пылающий уголь и получил боль от обжога; после того уголь перегорел, превратился в золу и того угля более уже не существу­ет. Но всякий раз, когда сгорают дрова в печи, являются новые пы­лающие угли; ребенок не дотрагивался до этих углей и не обжигался о них, и все-таки он боится прикоснуться к ним, потому что бо­ится снова обжечься о них. Ясное дело, что представление пылаю­щего угля вызывает в нем память о боли, которую он получил от обжога, т.е. содержание минувшего опыта он повторяет в наличной деятельности сознания, фактически же опыта не производит, пото­му что с фактом минувшего опыта в памяти связывается и факт бывшего страдания. Следовательно, памятью прошедшего для него заранее определяется значение настоящего, и, благодаря этому оп­ределению, он получает возможность ориентироваться в своих от­ношениях к явлениям настоящего, насколько в этих явлениях по­вторится для него содержание минувших явлений. Если бы не было этой памяти о минувших связях между явлениями жизни и явле­ниями среды в фактах минувших опытов, то никакой перенос субъ­ективной оценки с фактов бывших на факты наличные был бы со­вершенно невозможен, а потому определение отношений субъекта к наличным фактам могло бы создаваться только действительным опытом, а не умственным представлением его, т.е. субъект мог бы оценивать факты действительности только после опыта, а не ранее его. Вследствие же этого сохранение или разрушение процесса его жизни необходимо стояло бы тогда в полной зависимости от всякой непредвиденной случайности.

Под роковым господством всякой случайности и действительно слепо живет и слепо умирает бесчисленное множество низших жи­вотных, и под этим же роковым господством сначала совершается и человеческая жизнь в период детского развития человека. Все ус­ловия, по силе которых жизнь дается, поддерживается и отнимает­ся, от самого живого существа нисколько не зависят, так что оно живет, пока живет, и умирает, когда смерть приходит. Не по свое­му желанию оно является на свет, и не вопреки своему желанию оно может расстаться с ним, потому что ему неизвестны условия сохранения и разрушения его жизни, и оно во всякую минуту мо­жет безмятежно погибнуть, не жалея о жизни и не ведая о погибе­ли, так как оно собственно живет только разрозненными момента­ми жизни, т.е., при каком угодно продолжении жизни, оно все-та­ки живет собственно один только миг. И если бы взрослый человек не помнил о том, что было с ним, т.е. не узнавал бы в наличном минувшего, он также бы жил только разрозненными моментами жизни, и потому в каждую минуту он мог бы погибнуть, нимало не думая о смерти и нисколько не страдая за жизнь, потому что в этом случае он был бы только пассивным носителем жизни, а не дея­тельным совершителем ее. В качестве носителя жизни его утверж­дает простой факт его появления на свет, а в качестве совершителя жизни его утверждает лишь творческая деятельность его собствен­ной мысли, которая связывает отдельные моменты его существова­ния в один цельный процесс его жизни и силою этой связи доставляет ему возможность не только сознавать свою жизнь, но и утвер­ждать эту жизнь в хотении жить. Дело в том, что в сознании от­дельных моментов существования, как бы ни были разнообразны эти, не охваченные мыслию, моменты жизни, не заключается ров­но никакого основания для умственного построения определенных целей и, стало быть, для возникновения произвольных деятельностей; и потому при этом сознании каждый последующий момент жизни, очевидно, не может твориться на основании каких-нибудь соображений относительно его практического значения, а может лишь просто наступать в силу механической зависимости его от предшествующего момента в связи с наличными условиями данно­го существования. В представлении же цельного процесса жизни каждый предшествующий момент полагает собою прямое основа­ние для предвидения определенных следствий из его возможного повторения, а в силу этого предвидения он дает прямое основание желать или не желать его повторения, в силу же этого желания или нежелания он дает прямое основание стремиться к определенному действию в интересах достижения определенной цели.

Там, где нет предвидения определенных следствий из разных явлений жизни, там возможно только пассивное отбывание данной жизни, а не произвольное творение желаемой, потому что для жи­вого индивидуума при таких условиях возможны собственно не желания и стремления, а одни только рефлективные движения, необходимо определяемые чисто механическим соотношением фи­зико-химических сил среды и организма. Поэтому для возникнове­ния творческого процесса жизни необходимо устойчивое представ­ление определенных отношений между явлениями жизни и явле­ниями среды, т.е. необходимо связное и прочное представление цельного процесса жизни. Только на основании этого представле­ния каждое новое явление всегда и непременно предполагается как возможный источник удовольствия или страдания, потому что все предыдущие явления опыта постоянно оказывались действитель­ными источниками того или другого чувствования, а такое посто­янство отношений в фактах минувшей жизни естественно позво­ляет ожидать ее подтверждения и в фактах последующей жизни. Поэтому если в данном частном случае действительное значение вещи совершенно не известно, то одно только предположение в ней возможного источника удовольствия или страдания служит совер­шенно достаточным мотивом для деятельного стремления к позна­нию ее, т.е. для деятельного стремления на опыте изведать вещь и практически определить, что именно может доставить она. Если же данная вещь правильно или неправильно может быть прямо включена в состав известных вещей, то на нее прямо и переносится минувшая оценка этих вещей, т.е. она прямо и определяется как приятная или неприятная, а это определение служит совершенно достаточным мотивом для формации определенной практики жиз­ни, потому что, сообразно с таким или иным определением вещи, индивидуум прямо может стремиться или к утверждению, или к отрицанию того отношения, в каком данная вещь признается при­ятною или неприятною для него. Если, напр., в опыте составилось такое суждение: на огонь можно смотреть с удовольствием, потому что это приятно, прикасаться же к огню не следует, потому что он жжет, то это суждение уже заранее определяет собою известное отношение к огню, и потому фактическое осуществление этого от­ношения на основании суждения образует собою такой момент жизни, который не просто лишь наступает для живущего, а со­здается самим живущим, и повторение которого, поэтому, устра­няет собою из жизни значительную долю разных непредвиденных случаев.

Таким образом, устранение случайности в жизни возможно только под условием произвольного созидания жизни, а произволь­ное созидание жизни возможно только под условием предвидения тех следствий, какие могут возникнуть из тех или других отноше­ний индивидуума к тем или другим вещам и явлениям мира. Если выяснить логическую природу этого предвидения, то не трудно бу­дет заметить, что по своему существу оно представляет из себя сложный процесс умозаключения, посредством которого достига­ется объединение действительных опытов и, на основании этого объединения, делается вывод возможных опытов в отношении тех единичных вещей и явлений среды, которые в действительности еще не испытаны. В первом отношении, т.е. в отношении объедине­ния действительных опытов, этот сложный процесс, очевидно, на­правляется к образованию понятий; во втором отношении, т.е. в от­ношении вывода возможных опытов, он образует собою перевод из­вестного содержания понятий на единичные представления данных вещей, так что факт развития понятий о вещах и факт предвидения действий вещей в построении умозаключительного процесса всегда стоят между собою в нераздельном соотношении основания и след­ствия. Образование каждого понятия, по самому характеру его со­держания, доставляет мысли возможность ориентироваться в отно­шении бесчисленного множества единичных вещей, однородных с теми вещами, опытное познание которых послужило материалом для образования известного понятия; потому что все, что только утверждается мыслию об известной группе действительно испы­танных вещей, это же самое в понятии утверждается и о целом роде данных вещей, где бы и когда бы ни предъявились они в условиях действительного опыта. Поэтому достаточно только определить, что некоторая налично-данная вещь на основании таких-то и та­ких-то признаков относится к известному роду вещей, чтобы на ос­новании этого определения можно было перенести на нее всю сумму тех суждений, которые составляют содержание известного по­нятия. В силу же этого переноса готовых суждений данная вещь ес­тественно может определяться ранее действительного опыта, а это предварительное познание вещи и определяет собою фактическое отношение к ней со стороны мыслящего о ней субъекта. По содер­жанию своего познания субъект немедленно же может определить, следует ли ему оставить данную вещь как ненужную, или же обой­ти ее как опасную, или же наконец овладеть ею как полезною. Принятие того или другого из этих решений вполне определяется тем понятием, под которое подводится наличная вещь, так что по­нятие является для субъекта не механическим продуктом его мыс­лительной работы, а могущественным фактором его деятельности. Посредством понятий именно все бесконечное разнообразие еди­ничных вещей приводится к неизменному единообразию постоян­ных свойств вещей, и, таким образом, безграничный хаос случай­ных явлений жизни постепенно организуется субъектом в законо­мерный порядок необходимых отношений к среде и целесообраз­ных действий в ней. Если в самом деле известное значение данной группы вещей утверждается как неизменное значение всего рода этих вещей, то само собою понятно, что этого именно значения и нужно искать в каждой отдельной вещи известного рода; и если вся сумма вещей данной среды жизни правильно распределена по осо­бым видам и родам, то в отношении всей этой среды и становится известным, чего именно можно достигнуть или чего нужно избе­гать в ней. В силу же этого знания для субъекта действительно ста­новится возможным не случайно только сохранять и поддерживать свою жизнь, но и прямо отыскивать себе определенные средства, необходимые для этого сохранения и поддержания. Следовательно, логический процесс образования понятий, в переводе его на прак­тику жизни, есть не иное что, как процесс сознательного приспо­собления субъекта к данным условиям жизни.

3. Процесс приспособления к данным условиям жизни развива­ется в деятельности не одного только человека, но и в деятельности всего органического мира во всем разнообразии его видов и родов, но только он развивается здесь не как процесс сознательной мысли, а как слепой процесс физической природы. Если растение тянется к благотворному свету или отыскивает своими корнями подходящую для себя почву, то эта деятельность растения всецело определяется чисто физическими процессами взаимодействия между средой и организмом, и по содержанию своему она есть деятельность чисто физическая. Зерно растения не может не прорасти, если природой даны необходимые условия для его роста, и появившийся росток не может не поглощать лучей света и не может не всасывать окружаю­щих его питательных веществ, потому что это поглощение и это всасывание с роковою необходимостью определяются в нем механическим соотношением физико-химических сил природы, и их не может не быть в природе, пока существует природа. А природа су­ществует не ради того, чтобы матерински создавать и поддержи­вать то, что возникает в игре ее сил, — она существует и действует просто потому, что раз осуществилась в бытии и не может уничто­житься. Поэтому никакого дела до своих созданий она не имеет и никакой заботы о них не ведает, так что для нее совершенно безраз­лично, что именно возникает из ее деятельностей и может ли как-нибудь сохраняться то, что возникает. В силу же этого безразличия формация биологических процессов создается и разрушается при­родой совершенно безвольно и совершенно бесцельно, по одной только слепой необходимости механически-определенного сочета­ния и разложения разнообразных форм движений, так что если растение оказывается приспособленным к данным условиям жиз­ни, то факт этого приспособления есть продукт своих необходимых условий, данных в механической деятельности природы. Поэтому о растении один только человек может говорить, что будто оно при­способляется к данным условиям жизни, на самом же деле оно ров­но ни к чему не приспособляется, а просто необходимо растет или необходимо погибает по роковой силе данных условий. Приспособ­ление возможно лишь там, где существует не только определенное действие, но и прямое стремление к определенному действию, и действие совершается как результат определенного хотения. Сле­довательно, о приспособлении можно говорить лишь в отношении животного мира и лишь настолько, насколько факт приспособле­ния отражается в сознании животного и насколько поэтому он име­ет для себя психическое обоснование.

Если животное может не только ощущать внешние раздраже­ния, но и отвечать на эти раздражения определенными действия­ми, направленными к устранению или задержанию известных раз­дражений, то значит — оно приспособилось к данным условиям жизни и потому успешно может поддерживать свою жизнь в раз­мерах достигнутого им приспособления. Эти размеры для разных видов и родов огромного животного царства, конечно, совершенно различны, потому что есть животные, которые воспринимают су­ществующую действительность в одних только ощущениях осяза­ния и которые поэтому могут приспособляться к одной только ося­заемой действительности, и есть животные, которые воспринима­ют существующую действительность в более или менее сложной группе ощущений осязания и вкуса, или осязания, вкуса и обоня­ния и т.д. до полного объема разнородных ощущений в организме высших животных, а сообразно с этим и условия приспособления для них более или менее расширяются, в силу же расширения ус­ловий приспособления и возможность поддержания и сохранения ими своей жизни естественно увеличивается. Но несмотря на то, что в обширных границах животного мира приспособление к суще­ствующей действительности имеет огромное множество различных степеней своего развития, сущность животного приспособления от этих различий нисколько не изменяется. По степени своего орга­нического развития каждое животное непременно отражает в себе существующую действительность в том или другом количестве от­ношений и с той или другой степенью ясности, а в этих отражениях каждое животное несомненно чувствует страдание или наслажде­ние жизни, а в силу этих чувствований оно механически-неизбеж­но развивает в себе какую-нибудь деятельность, направленную к задержанию или устранению от него тех или других раздражений. Если из массы разнообразных действий животного некоторые дей­ствия успешно достигают желаемой цели, то в подходящих случа­ях животное стремится повторить эти действия, а в силу многочис­ленных повторений они естественно закрепляются в организме и наконец становятся привычными. В достижении суммы таких при­вычных действий и заключается вся сущность животного приспо­собления к действительности, потому что животное создает себе определенную практику жизни именно в целесообразном выпол­нении привычных для него действий.

Сумма привычных действий и по составу и по содержанию сво­ему для разных видов и родов животного мира, конечно, совершен­но различна, но общий характер формации животной жизни от этих различий нисколько не изменяется. В приспособлении к дей­ствительности всякое животное, от самого низшего и до самого вы­сшего, всегда создает себе жизнь в пределах касающейся его дейст­вительности и потому непременно создает ее по содержанию того касательства, какое определяется самой окружающей действительностию, а животным только воспринимается; так что механизм всех целесообразных действий каждого животного образуется соб­ственно по определяющей силе физической природы, в сознании же он только отражается, и потому каждое животное, даже самое высшее, в своем отношении к данному строю окружающей дейст­вительности на самом деле всегда и совершенно пассивно. Оно спо­собно на все, к чему в пределах его органического развития при­учит его природа или пожелает приучить человек, но само по себе оно ровно ничего не сделает такого, что несомненно могло бы сде­лать по силе внешнего принуждения. В силу же этой решительной пассивности, животное получает от природы лишь то, что природа дает ему, и если оно само еще чего-нибудь желает и просит от при­роды, то это что-нибудь все-таки непременно относится к тому, что природа дает ему. Потребовать от природы больше того, чем сколь­ко она дает ему, животное не догадывается, и потому в содержании своей жизни оно неизменно остается самым верным рабом приро­ды. Раз приспособленное к жизни в данных условиях существования природы, животное более или менее успешно может сохранять и поддерживать свою жизнь в размерах достигнутого им приспособ­ления, но это приспособление не есть продукт мыслительного твор­чества животного, а продукт механически созданной органической привычки, только отраженной в сознании и мысли и в этом отраже­нии мотивирующей собою животную деятельность. Собственной мысли и собственной воли в формации своей жизни животное не обнаруживает, потому что оно отражает в сознании все, что касает­ся его, и закрепляет в своей памяти все, что принуждено бывает за­помнить, но искать того, что могло бы заслуживать его внима­ния и запоминания, т.е. познавать существующую действи­тельность и обращать продукты своего познания на процесс своей жизни, по своей решительной пассивности, оно не может. Если бы человек был так же психически пассивен, как пассивно животное, то при всей высоте своего органического развития он все-таки несомненно стоял бы на положении животного и мог бы представлять из себя только особый вид общей обезьяньей породы, потому что по своей физической организации он нисколько не уда­ляется от высших животных и занимает лишь первое место среди всех других видов обширного животного мира. Но в необъятной полноте своих духовных стремлений человек настолько удаляется от всякого животного, что даже простое сравнение общей картины его жизни с картиной жизни какой-нибудь человекообразной обезьяны представляется вопиющей нелепостью, и эта нелепость в достаточной мере оправдывает собою то недоверие, с которым очень многие и очень обширные умы относятся к известной гипо­тезе, пытающейся объяснить человека из одних только органиче­ских функций. Основные факторы органической эволюции, как борьба за существование и приспособление, естественный подбор и наследственность, не могут определять собою прогресса духа, по­тому что физические условия жизни и для человека и для живо­тных одни и те же, и следовательно — эти условия, если только они не просто лишь содействуют процессу развития, но и прямо со­здают его, необходимо должны создавать его всеобщим образом, т.е. в пределах всего животного мира и на все время его существо­вания. А вследствие этого, явления развития, очевидно, должны осуществляться не в пределах одного только человеческого рода, но и в пределах всех других родов животного мира, и прогрессиро­вать должен весь этот мир в полном составе его. Между тем, ника­ких явлений развития в душевной жизни животных мы не знаем, а потому и говорить об этом развитии мы не имеем никаких осно­ваний. Многочисленные и разнообразные памятники своего разви­тия оставлял и оставляет один только человек, и потому именно, что он один только несомненно развивался и развивается, он и представляет собою в мире явление исключительное. Эту исключительность человека, разумеется, можно объяснить количествен­ным превосходством его психической энергии сравнительно с пси­хической энергией всякого другого животного, но такое объясне­ние все-таки не будет последним объяснением факта, потому что оно не может объяснять собою качественного различия в содержа­нии человеческой жизни и жизни животной. Две одинаково устро­енные машины могут производить только одну и ту же работу, и если одна из этих машин значительно сильнее другой, то она будет производить только более значительное количество работы, а не какую-нибудь другую работу. Следовательно, большее количество умственной силы в человеке может определять собою только боль­шее количество целесообразных отношений его к действительно­сти, а вовсе не развитие в его жизни этих отношений, потому что для определения этого развития умственная сила необходимо дол­жна и сама развиваться, а в таком случае факт ее развития, объяс­няя собою явление прогресса в человеческой жизни, в то же время и сам в свою очередь будет требовать для себя необходимого объяс­нения. Вывести это необходимое объяснение из физиологических и физических условий, при полном тождестве их для всего животно­го мира, совершенно невозможно, и потому искать этого объясне­ния естественно приходится в самом живом человеке.

4. Существенная особенность душевной жизни человека заклю­чается в ее несомненной активности. Именно потому, что человек психически активен, он не только отражает в сознании ту действи­тельность, которая непосредственно касается его, и не только при­способляется к той действительности, которая принудительно за­ставляет его приспособляться к ней, а сам из себя самого касается всей окружающей его действительности и всю эту действитель­ность стремится определить в ее собственном содержании и в ее возможном значении для человеческой жизни. Из этого стремле­ния возникает всеобъемлющий процесс человеческого познания, и в развитии этого самого процесса человек прежде всего отделяется от всякого животного, потому что животное только сознает, но не познает, оно только все помнит, но ничего не знает2. В силу же этой пассивности мысли животное сохраняет и поддерживает свою жизнь только путем приспособления к окружающей его действительности, а приспособляется оно к действительности только путем неизбежного подчинения себя необходимому порядку явлений природы. И человек по своей физической организации также стоит в полной зависимости от физической природы и вместе со всеми другими животными также вынужден подчиняться роковому зако­ну физической необходимости. Но по активной природе своего ду­ха, наряду с пассивно-механическим приспособлением к окружаю­щей действительности, он в то же время стремится взять от нее го­раздо больше того, чем сколько она дает ему. Навстречу этому стремлению и б прямых интересах его осуществления развивается процесс человеческого познания в разъяснении постоянных свойств вещей и их постоянных отношений, потому что благодаря этому разъяснению человек получает возможность в достижении благополучия своей жизни и в устранении всяких опасностей от нее пользоваться силами и средствами самой объективной действитель­ности. По мере познания существующей действительности, чело­век постепенно ограничивает для себя размеры физической необ­ходимости и постепенно переходит от подчинения природе к распо­ряжению природой по содержанию своих собственных желаний и стремлений.

Желание пользоваться в интересах своей жизни силами и сред­ствами самой объективной действительности и деятельное стрем­ление к осуществлению этого желания непосредственно возникают из активной природы человеческого духа, и потому они питаются человеком на всех ступенях его умственного развития и во всех ус­ловиях его жизни; но фактическое умение пользоваться природой в человеке развивается только по мере развития его познаний о природе, и потому это умение всегда и необходимо представляет из себя лишь простой перевод известных результатов человеческого познания на известную практику человеческой жизни. Когда, напр., индеец Северной Америки рисует у себя на груди фигуру медведя и посредством этого рисунка надеется встать под особое покровительство известного ему представителя грозной силы, то в этом случае он несомненно делает только простое приложение сво­их познаний к практике своей жизни. Изведавший на опыте силу медведя, индеец, разумеется, почувствовал страх к этой силе. Но так как чувство страха пред внешнею силой всегда и неизбежно со­единяется с болезненным чувством своего относительного бесси­лия, а из этого болезненного чувства самым непосредственным об­разом возникает другое болезненное чувство зависти, то вместе с боязливым почтением к громадной силе медведя индеец естествен­но питал в себе и тайное завистливое желание самому обладать та­кою же громадною силой. Но так как на самом деле приобрести се­бе такой силы было невозможно, то он и попытался возвысить себя искусственным образом. На своей обнаженной груди он стал рисовать фигуру медведя в той вероятной надежде, что дикие живо­тные, за которыми он охотится или которых опасается, увидев страшную для него фигуру, непременно испугаются его и он ока­жется для них таким же страшным, каким для него самого кажется медведь. Следовательно, индеец, не имея ни малейшей возможно­сти заставить служить себе действительную силу медведя, отыскал особое средство воспользоваться этой силой косвенным путем, и каким бы наивным ни казалось нам теперь открытое им средство, оно все-таки очень выразительно говорит о творческой изобрета­тельности его мысли. Оно именно показывает, что даже на самой низшей ступени своего умственного развития человек все-таки не от случайных щедрот природы ожидает себе желательного успеха в жизни, а стремится сам обеспечить себе этот успех и придумыва­ет всевозможные средства, чтобы охранить свою жизнь от всякой непредвиденной случайности. В определении этих средств он мо­жет, конечно, ошибаться и часто действительно ошибается, он мо­жет впадать в самые грубые наивности, может составлять самые нелепые приметы и воспитывать в себе самые дикие суеверия, но и в самых ошибках своих он все-таки является творцом своей жизни хотя бы и не в действительности, а только в желании своем. Он по­тому именно и следует разным приметам и цепляется за разные су­еверия, что надеется иметь в них действительные средства к дости­жению желаемого и к устранению нежелаемого, т.е. он надеется посредством разных примет и суеверий освободиться от внешней случайности и поставить свою жизнь в полную зависимость только от себя самого, — от своей собственной воли и от своих соображе­ний. Если же в этих расчетах своих он часто ошибается, потому что многие приметы и все без исключения суеверия его представ­ляют из себя ложные выводы или из неполных данных, или из не­правильных связей опытных данных, то в действительном позна­нии мира он несомненно достигает самых точных выводов опытной прозорливости и в этих выводах приобретает себе самое прочное основание для своей производительной работы. Когда, напр., чело­век подметил, что все полезные для него виды растений вырастают из семян и что всякое растение, удаленное из почвы с корнем, пе­рестает более расти на этой почве, и когда на основании этих на­блюдений он додумался до такого вывода, что он сам может по сво­ему желанию одни растения удалять из почвы, а другие засевать на расчищенной почве, то этот вывод имел такое громадное прак­тическое значение, которого первый основоположник культуры, вероятно, даже и предвидеть не мог. Для этого основоположника было несомненно ясным только одно, что в фактическом осущест­влении установленной им возможности он до некоторой степени освободится от своего подчиненного отношения к действительно­сти, потому что в этом случае он возьмет главные условия своего существования в свои же собственные руки. На основании такого соображения он осуществил возможное в действительности и фак­том этого осуществления раскрыл для себя истинный характер сво­их отношений к действительности, потому что он нашел несомнен­ное средство рядом с роковою необходимостию себя самого приспо­соблять к условиям существования окружающей действительности и окружающую его действительность приспособлять к себе самому — к содержанию своих собственных желаний и потребностей. Сред­ство это заключается в создании возможностей и в осуществлении возможностей в мире действительности. На основании изучения существующей действительности человек непрерывно стремится создать в своей мысли особый мир возможной действительности и стремится фактически осуществить этот воображаемый мир и по­ставить его на место действительного. В силу же этого стремления, процесс человеческой жизни является процессом непрерывного по­строения новых познаний и творчества новых идей, непрерывного определения новых желаний и развития новых стремлений, т.е. процесс развития человеческой жизни есть собственно процесс развития человеческого духа с переводом продуктов этого разви­тия на практику жизни.

Но если развитие человеческого духа заключается в развитии содержания душевной жизни и в развитии силы этого содержания для определения внешней практики жизни, то прямым результа­том этого развития непременно должно оказываться постепенное освобождение человека от физических определений его жизни и деятельности. В процессе развития духа не мир бытия только отра­жается в сфере сознания, но и мир сознания воплощается в сфере бытия, и потому не мир бытия только создает человека, но и сам человек создает себе объективный мир бытия, т.е. в определении человеческой жизни физическая природа и дух одинаково высту­пают в положении творческих сил, реальное взаимодействие кото­рых и делает человека или пассивным носителем жизни, или твор­цом ее, или одновременно и тем и другим. Насколько именно сила идей уступает силе чувственных впечатлений, человек отбывает ту или другую повинность жизни в качестве раба природы, на­сколько же сила идей возвышается над силой чувственных впечат­лений, человек творит свою жизнь в качестве свободной личности. Но так как рабское отбывание жизни есть лишь простое подчине­ние существующей действительности, а свободное творчество жиз­ни есть преобразование существующей действительности и осуще­ствление не существующей, то первое положение, очевидно, явля­ется эмпирическим положением человека, второе же положение оказывается идеальным, т.е. рабское состояние человека есть со­стояние наличное, свободное же развитие жизни представляет собою только идеал человеческих стремлений, который лишь постепенно осуществляется человеком в действительном разви­тии его духа, как разумно-творческой силы.

1 2

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •