Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

III. Организация мира представлений и понятий

  1. Процесс сложения и объединения представлений и завершение этого процесса в образовании понятий. 2. Образование понятий как процесс индуктивного умозаключения. 3. Процесс систематизации по­нятий как логический процесс дедуктивного умозаключения.

1. В процессе развития психической действительности мир впечат­лений непрерывно заменяется миром представлений, а вместе с этой заменой необходимо изменяется и материал мыслительной работы. Вместо упорядочения хаоса впечатлений возникает необ­ходимость упорядочить хаос представлений, т.е. установить между ними такие отношения, в силу которых они могли бы выражать со­бой не разрозненные только факты бытия, но и целые отделы его и не случайные только явления вещей, но и постоянные формы этих явлений. Выполнение этой задачи достигается теми же способами, посредством которых достигается и организация мира впечатле­ний, т.е. путем сложения различных представлений и путем объе­динения сходных.

Собственно говоря, всякое представление, по самой природе его, всегда и обязательно сложно, потому что всякое представле­ние есть представление вещи, т.е. представление постоянной груп­пы известных впечатлений, занимающих в содержании представ­ления особое положение свойств или признаков вещи. Следова­тельно, простых представлений, которые бы имели своим содержа­нием единичные впечатления, нет и быть не может, и всякие рассуждения о таких представлениях сводятся только к чистым не­доразумениям. Мыслить in abstracto можно, разумеется, всякое впечатление, представить же себе ни одного нельзя, потому что представление есть пространственное определение впечатлений, а потому представлять можно только предметы или образы тех ус­ловий, в которых постоянно связываются между собою известные впечатления, в том числе и впечатление, образующее собою на­личное состояние сознания. Я могу, напр., мыслить кислоту, но представить ее себе никак не могу, тогда как я свободно могу пред­ставить себе лимон и с этим представлением связать и определен­ное впечатление кислоты. Равным образом, мыслить белизну я, конечно, могу, но представить ее себе никогда не могу иначе, как только вне себя и в определенной пространственной форме. Следо­вательно, каждое представление единичного впечатления возмож­но только по силе связи данного впечатления со множеством дру­гих и только в комплексе этих других впечатлений, т.е. каждое представление всегда и обязательно образует собою конкрет1. По­этому вопрос о сложении представлений, очевидно, касается не развития представляемого содержания, а только развития связей между отдельными представлениями; потому что в первом отно­шении все представления сложны, и развитие их содержания мо­жет делать их только более полными, но ничуть не менее обособ­ленными, во втором же отношении каждое представление хотя и существует по природе отдельно и независимо от других представ­лений, однако же, творческим процессом мысли всегда может быть поставлено в определенную связь со множеством других.

Для того чтобы несколько различных представлений могли быть связаны в единстве сложного представления, необходима на­личность того же самого условия, которое делает возможным и об­разование единичных представлений, т.е. необходимо единство пространственной связи представлений. По силе этого единства, различные представления объективируются в определенном по­рядке местного положения, и сознание этого пространственного со­отношения их и есть то, что называется сложным представлением.

Если при этом различные представления охватываются не только пространственною связию, но и временным единством в процессе их образования, то связь их утверждается сознанием в единстве представляемого предмета; если же временного единства не суще­ствует, они сознаются под формою группы разных предметов в представляемом единстве места. Представление этого дерева, напр., помимо представления ствола, состоит из целого множества отдельных представлений сучьев и ветвей, из огромного множест­ва отдельных представлений листьев, и все это бесконечное мно­жество представлений связывается в сложное представление одно­го предмета, потому что в образовании этих представлений нет никакого перерыва в моментах связи между основными элемента­ми чувственно-наглядного созерцания, т.е. между данными осяза­ния и мускульного чувства. Напротив, сложное представление це­лого сада может существовать только под формою группы разных предметов, потому что каждый из этих предметов, в себе самом охваченный единством пространственно-временной связи своих частей, по силе перерыва в соотношении пространства и времени в первичных данных осязания и мускульного чувства, образует из себя уже иной комплекс хотя бы и тех же самых впечатлений, и потому он связывается с другими предметами не единством про­странственной связи, а только единством пространственного соот­ношения, т.е. единством самого же пространства как формы воз­зрения, как пустого вместилища предметных протяжений. Ясное дело, что действительным содержанием сложного представления здесь является представление места, с которым может быть связа­но неопределенное количество представлений отдельных предме­тов. Следовательно, и образование и расширение количества свя­зей между отдельными представлениями в этом случае достигается чисто внешним путем — посредством простого расширения созер­цаемого объема и в этом расширении установления новых про­странственных соотношений. Представление разных вещей, напр., можно связать с представлением комнаты, в которой помещены эти вещи, представление нескольких комнат — с представлением дома, представление дома — с представлением улицы, города и т.д. Конечным звеном в этом расширении представляемого объема бу­дет служить представление целого мира.

Основной элемент в содержании всех сложных представлений составляет представление места, и все предметные представления, какие только могут быть связаны с этим основным представлени­ем, объединяются именно в нем, и это самое объединение пред­ставлений выражается в сознании представлением пространствен­ного соотношения вещей. Следовательно, содержание сложного представления выражает в себе одну только внешнюю связь еди­ничных представлений и нисколько не касается их содержания, так что в этом отношении единичные представления не только не объединяются в сложном, но и не могут в нем объединяться. Всякое сложное представление есть собственно многосоставное представ­ление, потому что оно заключает в себе ряд совершенно самостоя­тельных представлений, связанных только вместе представлением определенного пространства. Следовательно, в каждом сложном представлении имеется собственно не единство представления, а только представляемое единство пространственной связи различных представлений.

По своему содержанию единичные представления могут быть совершенно сходны между собою, и если они все-таки существуют как совершенно отдельные представления, то это лишь потому, что каждое из них имеет свое собственное пространственно-временное определение связи одних и тех же дат сознания. Мое представле­ние этого стула, напр., совершенно тождественно с моими пред­ставлениями каждого другого стула, поставленного в этой комна­те, и все-таки мое представление этого стула не есть представле­ние каждого другого стула, потому что каждое представление по­лучено отдельно и объективировано особо, и я не могу представить себе этот стул в одно и то же время поставленным на разных мес­тах, занимаемых всеми другими стульями. Не будь этого местного определения, раздельность представлений немедленно же исчез­нет, и все они тотчас же сольются в полном единстве своего содер­жания. Тогда именно появится в сознании один образ стула, и по силе тождества в содержании живых представлений он заменит со­бою для мысли все эти представления. Но так как пространствен­ное выражение представлений в нем сохраняется, то он, очевидно, и сам будет представлением, только не связанным условиями оп­ределенного места и потому-то именно объединяющим в себе не­сколько живых представлений. И так как весь процесс объедине­ния представляемого содержания здесь выражается простым слия­нием тождественных представлений, то заменяющий их образ и будет представлением слитным.

Для образования слитного представления необходимо полное тождество между отдельными представлениями в основных эле­ментах, определяющих собою возможность всякого представления вообще, т.е. необходимо полное тождество формы (данное осяза­ния), величины (данное мускульного чувства) и, по условиям опытного развития в формации представления, тождество цвета (данное зрения). Только при наличности этого необходимого усло­вия оказывается возможной замена нескольких отдельных пред­ставлений одним представлением и полагается основание для дальнейшей формации новых мыслительных продуктов, потому что процесс образования слитного представления является ес­тественным переходом к особому процессу обобщения и самый факт слитного представления есть настоящий зародыш поня­тия. На этом именно основании в логике и психологии представ­ления весьма часто смешиваются с понятиями путем превращения слитных представлений в так называемые общие представления2. Но слитное представление, очевидно, совсем не то же самое, что и общее представление, потому что слитное представление касается не всех вообще однородных предметов, а только предметов тожде­ственных. Я могу, напр., представить себе одно из окон в моей ком­нате, и если при этом я не свяжу своего представления с опреде­ленным местом в комнате, то это мое представление окна может, конечно, заменить для меня представление всякого другого окна, но только не вообще окна, а лишь из числа окон в моей же комнате. Представить же себе вообще окно, как и представить себе всякий другой предмет вообще, никто, разумеется, не в состоянии, потому что вообще можно только мыслить вещи в понятиях, но ни в каком случае не представлять их в образах. Следовательно, общих представлений не может быть, а могут существовать только слит­ные представления, т.е. такие представления, в которых группа тождественных представлений может заменяться одним представ­лением какого-нибудь предмета группы, с отрешением этого пред­мета от его действительной связи с определенным местом.

В условиях ограниченного опыта, когда существуют только группы немногих представлений, однородных в своем содержании и тождественных в пространственном определении, объединение представляемого содержания вполне достигается созданием слит­ных представлений. Но с расширением опыта, когда возникают представления, хотя и однородные, однако с разным пространст­венным определением, объединительная роль слитных представле­ний неизбежно оканчивается, потому что разные пространствен­ные формы нельзя, конечно, определить в одном пространствен­ном выражении, т.е. нельзя объединить в одном образе. Следова­тельно, объединению в таком случае может подлежать лишь тождественное содержание представлений, помимо их разного пространственного выражения, и следовательно — это объединен­ное содержание представлений не будет уже содержанием какого-нибудь представления; потому что, с уничтожением пространст­венного определения впечатлений, уничтожается и сущность представления, а потому устраняется и самая возможность его. Тогда уж известное содержание не представляется, а только мыслится как определенная связь впечатлений, или в переводе на объ­ективные явления бытия — вещь не представляется, а только мыс­лится как определенная связь известных качеств. Формация этого мышления в сознании образует собою совершенно новый продукт мыслительного творчества — понятие.

Понятие заключается в объединении нескольких или, по край­ней мере, двух данных представлений, не в каком-нибудь новом представлении, а в одном общем для них положении мысли, т.е. в таком положении, которое одинаково состоятельно в отношении каждого из объединяемых представлений. Следовательно, в содер­жание понятий не могут входить такие элементы из объединяемых представлений, которые характеризуют собою эти представления в их особенности и потому не могут быть переносимы с одного из них на другое. А из этого обстоятельства само собою понятно, что всякое понятие образуется в сложном процессе обобщения, первым моментом которого всегда является объединение тождественных элементов, вторым моментом — вычитание различных элементов, и в результате получается установление общей формулы отдель­ных представлений или общей формулы бытия представляемых ве­щей, одинаково определяемых в сумме некоторых признаков а в этом именно определении связываемых мыслию в единстве поня­тия. Данное явление, напр., сумму признаков которого я выражаю в названии человека, имеет свое подобие в другом явлении, кото­рое существует совершенно отдельно и независимо от первого яв­ления и даже во многом отлично от него и которое, однако, заклю­чает в себе большую часть признаков, характеризующих собою первое явление, и в том же самом сочетании их, в каком они суще­ствуют в комплексе первого явления. Это тождество элементов двух разных явлений и позволяет связать их в мыслимую группу под одним общим для них определением мысли. Группа растет по мере того, как мы прибавляем к ней новые явления, а вместе с этим необходимо изменяется и содержание того понятия, в кото­ром она определяется. Дело в том, что некоторые признаки, харак­теризующие собою немногие частные явления, могут и не встре­чаться в других таких же явлениях, а потому и не могут входить в содержание определения, общего для всей группы известных явле­ний. Следовательно, такие признаки необходимо должны быть ис­ключены, и потому процесс образования понятий совершается пу­тем уменьшения элементов в содержании представлений, и это уменьшение идет до тех пор, пока в содержании понятия не полу­чится такой устойчивости, что ряды новых явлений уже не будут более требовать его сокращения. С достижением такой устойчиво­сти каждое новое явление увеличивает собою только состав груп­пы, в наличном же содержании ее мысленного выражения никаких изменений не производит, так что этим содержанием всегда и в одинаковой мере определяется каждый член группы. С достижени­ем таких результатов процесс объединения представлений закан­чивается.

2. В организации мира впечатлений деятельность мысли опре­деляется законом сходства, в организации мира представлений она осуществляется по закону тождества. Это обстоятельство психологически совершенно понятно. В начальный период умст­венного развития для человека существуют не вещи — сложные концепты мысли, а только явления, как элементарные состояния сознания. Последние же, именно потому, что они — явления, се­годня уже не те же самые, что были вчера, и процессы, ими воз­буждаемые, сегодня уже не те же самые, что были вчера, а то и другое только повторение — новое явление предыдущего, хотя и одинаково с предыдущим испытываемое, однако нисколько не свя­занное с ним ни единством в бытии, ни единством в акте сознания. Это положение существенно изменяется только с возникновением мира представлений, потому что вместе с этим возникновением осуществляются вещи познания, а в этих вещах раскрывается идея постоянства, т.е. сознание непрерывной возможности данных впе­чатлений, а это именно сознание и определяет собою единство в положении разновременных впечатлений или тождество их. При первом взгляде на знакомого человека, напр., в сознании по зако­ну сходства возникает прежний образ его, и если этот прежний об­раз не просто лишь признается сходным, а тождественным с на­личным образом, то это отождествление всецело определяется именно тем обстоятельством, что здесь допускается возможность дальнейшего существования знакомого человека и вместе с тем возможность дальнейшей встречи с ним. Отбросьте только эту воз­можность, допустите, напр., что ваш знакомый умер, и тогда даже абсолютного двойника его, если только это возможно, вы будете считать не за него самого, а только за двойника его, хотя прежний образ и будет неизменно возникать в вашем сознании при каждой встрече с его двойником. Следовательно, процесс отождествления наличного образа с прежде бывшим или процесс узнавания совер­шается не прямо — непосредственно, а только чрез посредство осо­бого мыслительного процесса, когда именно мысль отправляется от вызванного в сознании образа, как прежде полученного, к объекту его и от объекта снова к тому же самому образу, как наличному. Следовательно, процесс отождествления представлений возможен только в мысли и через посредство операций мысли; так что от­дельно и сами по себе никакие представления не могут сознаваться тождественными, потому что двукратное положение одного и того же представления может быть только пустым словосочетанием, а вовсе не выражением мысли. Ведь когда я говорю, напр., что А есть А, то я высказываю этим ничуть не больше того, что я имею сознание А, суждения же о нем никакого не высказываю; потому что приведенное выражение только по своей форме является суж­дением, по существу же своему оно представляет из себя лишь очень странную попытку выразить под формою мысли решитель­ное отсутствие мысли. Если же непосредственно нельзя положить два раза одно и то же представление, потому что такое положение было бы совершенной бессмыслицей, то по той же самой причине нельзя, конечно, непосредственно сознать и тождество представле­ния с собою самим. Следовательно, сознание тождества развивает­ся в каком-нибудь другом направлении, и оно действительно рас­крывается совсем в другом направлении и в своем развитии непре­менно проходит три последовательных момента. Прежде всего оно выражается как тождество представления и представляемой ве­щи, а потом — как тождество наличного представления с минув­шим представлением о той же самой вещи и наконец — как тож­дество вещи с собою самой при различии разновременных пред­ставлений о ней. В этом последнем моменте оно и становится ос­новным законом мысли в процессе объединения представлений и понятий.

Весь процесс образования понятий заключается только в разъ­яснении и утверждении тождества между отдельными представле­ниями, когда именно организуются между ними определенные связи и в этих связях все данное множество разрозненных фактов сознания приводится к единству их мысленного выражения. Ут­верждение этого единства без утверждения тождества совершенно невозможно, потому что каждый факт, сохраняя свою реальную обособленность, необходимо определяется в сознании с своими соб­ственными чертами — элементами мысли — и по силе этой обособ­ленности необходимо должен мыслиться обособленно. Поэтому возможность мыслительного единения различных фактов возника­ет в том только случае, когда в содержании их открываются при­знаки, в одинаковой мере и в одинаковом смысле принадлежащие каждому из них и, следовательно, неизменно входящие в содержа­ние мысли о каждом из них. Эти-то самые признаки и дают воз­можность творческому синтезу мысли объединить многообразие явлений сознания в одном, общем для них, выражении мысли — в выводе из установленного между фактами соотношения тождества. Так как это соотношение касается лишь некоторых признаков, то само собою разумеется, что содержание общего вывода не может быть тождественным с содержанием каждого из обосновывающих его первоначальных фактов, потому что в каждом из этих фактов отдельно дано гораздо больше, чем сколько утверждается о нем в выводе. Следовательно, вывод в данном случае есть только символ, под которым мысль хранит первоначальные факты сознания и от которого она снова может к ним перейти. Этот символ и есть имен­но понятие — сокращенное выражение для бесконечного множест­ва единичных явлений, из которых каждое по своему содержанию гораздо богаче состава понятия и потому выражается в нем не само по себе, а лишь через группу однородных явлений. Каждая еди­ничная вещь сама по себе может мыслиться не в понятии, а только в представлении, потому что представление всегда единично и со­держание его не только равно содержанию познаваемой вещи, но и тождественно с ним, т.е. оно обнимает в себе сумму всех суждений, какие только могут быть высказаны о данной вещи. Понятие же, по самой природе своей, всегда абстрактно, и потому оно заклю­чает в себе лишь сумму таких суждений, которые могут опреде­лять каждую данную вещь только как часть однородного целого, объем которого выражается объемом понятия 3.

Если всякое понятие есть не иное что, как только известная сумма общих суждений об известной группе вещей, то ясное дело, что и весь процесс образования понятий есть не иное что, как толь­ко процесс индуктивного умозаключения. По общепринятому оп­ределению, индукция представляет собою заключение от частного к общему. Но такое определение индукции на самом деле нисколь­ко не выражает собою природы этого мыслительного процесса, по­тому что оно нисколько не соответствует его действительному со­держанию. Заключать от частных предметов к общим нельзя, по­тому что никаких общих предметов в мире не существует. Заклю­чать от частных признаков к общим нельзя, потому что для такого заключения нет и не может быть никаких оснований. В процессе индуктивного умозаключения операция мысли ведется с таким признаком или с такими признаками, которые известны как признаки одного или нескольких частных явлений и которые, однако, утверждаются как признаки всего круга тех явлений, к роду кото­рых принадлежат известные нам. Следовательно, один и тот же признак и в одно и то же время здесь мыслится как частный и ут­верждается как общий — именно потому, что приложение данного признака расширяется мыслию до полного объема тех явлений, в части которых он замечается, и в этом именно расширении его приложения и заключается вся сущность индуктивного вывода. Когда мы высказываем, напр., такое положение, что все люди ра­зумны, то в этом случае мы утверждаем, конечно, такое положе­ние, которое может быть оправдано нами лишь в самой незначи­тельной своей части. Ведь сравнительно с полным объемом челове­ческого рода мы знаем лишь самое ничтожное количество людей, и, однако же, признак, неизменно замечаемый в каждой единице известного нам количества, мы утверждаем как признак каждой единицы всего вообще количества людей, которые жили, живут и будут жить. На каком же основании делается это расширение в приложении известного нам признака? Если мы ответим на этот вопрос, то этим самым ответом будет вполне ясно определено ос­новное условие самой возможности индуктивного процесса мысли. А ответить на него очень не трудно, если только мы понимаем то основание, в силу которого единичные явления связываются нами в сложные группы и группы в классы, т.е. если мы понимаем закон образования понятий.

В каждом процессе индуктивного вывода заключаются два мо­мента: первый момент анализа, когда о группе утверждается то са­мое, что и мыслится в понятии ее, и второй момент синтеза, когда данный элемент понятия утверждается в качестве общего призна­ка всех явлений группы не только наличных, но и возможных. Следовательно, первый момент касается содержания группы, вто­рой — объема ее. Но не трудно заметить, что этот второй момент всецело определяется первым моментом и потому всегда может быть возвращен на него. Ведь понятие ничего не говорит относи­тельно своего объема, — оно лишь говорит, что явление, чрез него определяемое, имеет и должно иметь известные признаки. Следо­вательно, в этой неопределенности объема явлений implicite дана уже всеобщность их, потому что в каждом понятии дело идет не о каком-нибудь наличном явлении, а вообще о явлениях, которые могут быть определены этим понятием. Следовательно, утвер­ждая о явлениях группы то самое, что нами мыслится в понятии о ней, мы делаем свое утверждение независимо от состава группы, — и этим именно обстоятельством и обосновывается существенный в индуктивном процессе момент расширения данного признака в его приложении к неопределенному числу однородных явлений. Если в понятии человека нами мыслится существо разумное, то признак разумности относится не к тем только людям, количество которых образует собою ограниченный для каждого человека действитель­ный состав объединяемой в понятии группы, а ко всем людям, ко­торые могут быть определены данным понятием. Сколько именно существовало, существует и будет существовать на свете людей, этого мы не знаем и не можем знать, но мы достоверно знаем, что, сколько бы их ни было, все они должны были иметь и будут иметь свойство разумности, потому что это свойство мыслится нами в по­нятии человека и, следовательно, только под условием имения его они могут определяться нами чрез это понятие. Если бы, напр., род человеческий когда-нибудь существовал, не имея свойства разум­ности, то до приобретения этого свойства он и не был бы для нас родом человеческим, и если бы род человеческий когда-нибудь по­терял свойство разумности, то со времени этой потери он опять-та­ки не был бы для нас родом человеческим, потому что в понятии человека нами мыслится и признак разумности.

Таким образом, всякое суждение индуктивного вывода возмож­но только по отношению к тем признакам, которые мыслятся нами в данном понятии, или, переходя на объективную почву, — всякое расширение состава данной группы возможно только на счет тех явлений, которые однородны с наличным составом ее. Полный объ­ем каждого понятия или состав каждой группы представляет собою неопределенное число, из которого известна одна только какая-ни­будь часть; но так как эта часть есть часть однородного целого, то чрез нее мыслится в понятии все это целое, хотя бы большинство элементов его и никогда не предъявилось сознанию человека. Сле­довательно, с психологической точки зрения всякое суждение ин­дуктивного вывода есть лишь простая формация и изложение данного понятия, с логической же стороны оно является заклю­чением от части к целому или представлением части как целого. В силу именно такого представления и образуются все наши общие суждения и в них составляется все наше знание. Когда, напр., фи­зик говорит, что удельный вес платины 21,5, то он высказывает это суждение не по отношению только к тому кусочку платины, над которым он экспериментировал, а по отношению ко всем кусочкам ее, сколько бы их ни существовало в мире. Ясное дело, что всю платину он считает однородной и потому именно расширяет свое суждение о части до полного объема целого. Когда простолюдин утверждает, что огонь жжет, то он высказывает такое суждение, которое считает состоятельным относительно всех явлений огня во все времена и на всяком месте. Ясное дело, что всякие явления ог­ня он считает однородными и на этом именно основании суждение, полученное им из нескольких опытов, распространяет на всю сум­му возможных опытов, когда бы и кем бы они ни были сделаны. Следовательно, и область обиходного знания, и область научного мышления вся слагается из заключений от части к целому или из представлений части как целого.

3. В процессе образования понятий мысль оперирует не цель­ными представлениями, а отдельными элементами в их содержа­нии, так что действительная связь этих элементов в конкрете жи­вого представления мыслию разрушается, и они являются в созна­нии не как представляемый образ вещи, а как мыслимая сумма ее признаков. Из этой суммы те признаки, которые тождественны во всех представлениях известного рода, именно в силу этого тожде­ства свободно могут переноситься с одного представления на другое и безразлично выражать в сокращении каждое из них. Эти самые признаки и образуют своею связию символ всех представлений из­вестного рода — предметное понятие. Те же признаки, которыми определяется в сознании индивидуальность вещи, с разрушением живого представления о ней остаются вне связи с другими призна­ками и между собою, и потому каждый из них становится в поло­жение первичных дат сознания, так что мыслительная обработка их может совершаться только по закону формации этих дат. Они именно могут связываться между собою только по закону сходства, совершенно независимо от тех представлений, из живой связи ко­торых они выпали при образовании предметного понятия, и пото­му своею связию они образуют общий символ всех впечатлений из­вестного рода — абстрактное понятие. Для образования такого понятия совершенно безразлично, в какой именно представляемой связи признаков фактически осуществляется, напр., признак бе­лизны. И белизна снега, и белизна бумаги, и белизна всякого дру­гого предмета выражаются мыслию в одном и том же понятии, ко­торое и является таким образом сокращенным выражением для це­лого множества впечатлений сходного содержания. Следователь­но, тип и смысл образования тех и других понятий — предметных и абстрактных — один и тот же, и все различие между ними за­ключается лишь в том, что одни понятия служат сокращенным вы­ражением представлений, а другие — сокращенным выражением впечатлений. Никакой другой границы провести между ними ре­шительно невозможно, потому что мир предметных понятий в сво­ем конечном развитии неизбежно переходит в мир абстрактных понятий, а мир абстрактных понятий, по мере их дальнешего обоб­щения, стремится перейти в мир предметных понятий. Понятие о дубе, напр., последовательно может быть выражено в содержании понятий дерева, растения, вещи и материи: и так как последние два члена этой градации составляют высшие мыслительные симво­лы не предметов действительности, как это осуществляется в каж­дом предметном понятии, а символы самих понятий об этих пред­метах, то ясное дело, что в содержании этих символов предметное понятие постепенно утрачивает все черты своего предметного зна­чения и становится наконец чистым абстрактом мысли. С другой стороны, абстрактные понятия могут постепенно сводиться к поня­тиям предметным. Так, напр., понятие белизны последовательно может быть выражено в содержании понятий цвета зрительного впечатления, факта сознания и факта космического. Весь ряд этих понятий составляет последовательный переход к предметной дей­ствительности, и потому чистое абстрактное понятие, сначала без­условно неопределимое, в каждом последующем понятии получает некоторую степень определенности и достигает наконец полного мыслительного определения в высшем предметном символе.

Этот перевод понятий одних на другие имеет особенно важное значение в гносеологическом отношении, потому что он выражает собой и объясняет нам всю сущность нашего познания. Всякое еди­ничное явление мы объясняем себе тем, что вводим его в опреде­ленный класс однородных явлений, а этот класс считаем подклас­сом какого-нибудь другого более общего класса, а этот новый класс опять-таки объясняем себе тем, что сводим его к еще более высшей общности; так что чем выше класс, в который вводится нами данное явление, тем удовлетворительнее для нас получается объяснение и тем лучше мы понимаем явление. Следовательно, все наше знание есть не иное что, как только развитие понятий и прогрессивная классификация явлений. Потому именно с образованием понятий и осуществляется первая возможность систематического мышления, что мир понятий, в переводе его на явления действительности, представляет собою непрерывную классификацию этих явлений. Сама по себе объективная действительность слагается из единич­ных вещей, которые в необъятной массе существуют друг подле друга и следуют друг за другом и никакой системы фактов из себя не представляют. Но мысль разделяет их по родам и видам, органи­зует в подклассы и классы и таким образом сама творит для себя за­конченную систему мира в организованном мире своих понятий.

Всякая единичная вещь в понятии непременно полагается как однородная со многими другими вещами, которые выражаются тем же самым понятием, как и данная вещь. Поэтому различные в дей­ствительности единичные веши в понятии обособляются в отдель­ную группу, и эта группа определяется в области мысли как одно­родное целое, по отношению к которому все единичные вещи пред­ставляют собою его слагаемые части. В силу такого мыслительного определения все бесконечное множество единичных вещей органи­зуется в особый мир однородных внутри себя групп, и мыслитель­ное определение каждой группы выражает собою понятие о ней. Но так как весь процесс этой организации совершается только в мысли и для мысли, то однородность и разнородность, очевидно, сводятся лишь к тождеству и различию признаков и, следовательно, имеют значение чисто относительное. Если бы, напр., отдельные куски золота в одинаковых случаях проявлялись неодинаково, то они были бы в такой же мере разнородны между собою, в какой разнородны медь и платина. И если бы куски меди и платины постоянно прояв­лялись в таких же точно признаках, в каких они проявляются внут­ри себя, то они были бы в такой же мере однородными, в какой каж­дый из этих металлов однороден внутри себя. Следовательно, мы называем золото однородным лишь в той мере, в какой каждая час­тица его имеет такие же признаки, какие имеют и все другие части­цы его. Равным образом золото и медь мы называем разнородными лишь в той мере, в какой частицы этих металлов не совпадают между собою в тех признаках, в каких они всегда совпадают внутри себя. Следовательно, утверждение между ними разнородности ни­сколько не исключает собою возможности совпадения их в каких-нибудь других признаках, помимо тех, в которых они разнородны. И если бы оказались такие признаки, которые в одинаковой мере принадлежат и частицам золота и частицам меди, то в отношении этих признаков золото и медь окажутся однородными, и в том именно отношении, в каком они однородны, суждение о них может быть выражено всеобщим образом. Это обстоятельство определяет собою возможность различия понятий в отношении их объема.

Понятия могут выражать в себе различное количество групп явлений. Понятие о золоте, напр., имеет в виду одну только группу явлений, понятие о металле — несколько групп, понятие об эле­менте — более семидесяти. И так как понятие, выражающее в себе формулу познаваемого существования нескольких групп явлений, не заключает в себе ни одного из тех признаков, в каких каждая отдельная группа не сходится с каждою другою группой, то само собою разумеется, что количество выражаемых в нем признаков или его содержание должно быть беднее сравнительно с содержа­нием того понятия, которое выражает в себе формулу познаваемо­го существования одной какой-нибудь группы. Поэтому в отноше­нии своего содержания понятия могут быть различной общности. Чем шире идет процесс объединения разнородного, тем больше вы­читается различий и тем меньше утверждается сходств в содержа­нии разных групп явлений, так что объем приложения понятия всегда увеличивается на счет уменьшения в его содержании. Этот объем можно довести до конечного предела, когда понятие охватит собою все бытие, но помимо этого сознания бытия не будет заклю­чать в себе ни одного элемента, когда, следовательно, невозможно будет сделать ни одного утверждения о предмете понятия, кроме самого факта этой невозможности, кроме того, что бытие есть ни­что, пустота, небытие. Но между этим предельным понятием бы­тия и теми элементарными представлениями, которые служат пер­выми продуктами мыслительного творчества, лежит непрерывная серия понятий возрастающей сложности и общности, широты при­ложения и бедноты содержания. Каждое из этих понятий обнимает собою определенный отдел бытия, и каждый из элементов их со­держания всеобщим образом выражает в отношении себя весь от­дел, обнимаемый его понятием. Таким путем совершается процесс систематизации понятий и создается их организованный мир.

Процесс систематизации понятий заключается в утверждении тождества между отдельными понятиями и группами понятий в одном или в нескольких отношениях, в каких именно различные предметы понятий могут быть выражены одним и тем же общим суждением. Этот перенос суждения с одного предмета на другой или из одного понятия в другое составляет процесс дедуктивного умозаключения, единственное значение которого в том именно и состоит, что он организует определенные связи представле­ний или понятий путем установления или отрицания между ни­ми соотношения тождества. Правда, такое понимание дедук­ции, по-видимому, далеко не оправдывается известными формами силлогистического мышления, но при суждении об этих формах нужно иметь в виду, что они представляют собою выражения очень сложной формации дедуктивного процесса мысли, а потому и сами по себе они еще требуют объяснения своей возможности. Когда, напр., строится такое заключение, что все люди смертны, а Кай — человек и потому он смертен, то мысль, очевидно, оперирует в этом построении такими положениями, которые могли явиться только в предварительных процессах других умозаключений и с другими элементами. Для того чтобы утвердить положение о смер­тности людей, необходимо утвердить тождество в единичных пред­ставлениях отдельных людей, т.е. необходимо составить понятие о человеке; и для того, чтобы утвердить человечность Кая, необхо­димо утвердить тождество в содержании представления о нем и в содержании понятия о человеке. Только по силе этого тождества субъект первой посылки может быть мыслим под формою неопре­деленного количества единичных представлений, из которых каж­дое может быть объединено с представлением Кая в общем понятии человека. Следовательно, для всех этих представлений, каково бы ни было их количество, понятие человека окажется общим, т.е. по своему содержанию оно будет вполне тождественно с содержанием субъекта первой посылки и, как тождественное, всегда может за­менить его. Следовательно, вместо положения: все люди смертны — всегда может быть выставлено тождественное ему положение: че­ловек смертен, в понятии же человека мыслятся все люди не за ис­ключением Кая, а вместе с ним. Следовательно, вывод является не чем-либо новым сравнительно с его основанием, а только простым переводом общего положения на частное. Новое заключается соб­ственно не в выводе, а лишь в обосновывающих данный вывод про­дуктах отождествления — в образовании общего понятия о челове­ке и в подведении под это общее понятие единичного представления, вывод же является простым изложением понятия в отноше­нии сведенного к нему представления — следовательно, не как от­дельного от него и чуждого ему, а как такого, которое в нем уже заключается и чрез него выражается во всех тех суждениях, сумма которых образует собою содержание данного понятия.

Ввиду того, что процесс отождествления выражает собою всю сущность дедуктивного вывода, этот процесс не трудно отыскать даже и в таких построениях, в которых акт отождествления прямо отрицается и вывод делается только по силе этого отрицания. До­пустим, напр., такое построение: истинные христиане живут и действуют по духу веры Христовой; некоторые люди, считающие себя христианами, живут и действуют не по духу веры Христовой; следовательно, некоторые люди, считающие себя христианами, не суть истинные христиане. Процесс этого умозаключения, очевид­но, состоит в установлении соотношения предикатов обеих посы­лок, но подлинное основание данного вывода лежит не в этом соот­ношении, а позади него. Из того положения, что одна величина не равна другой, нисколько не следует, что она не равна и третьей, ес­ли наперед не будет установлено или предположено, что вторая и третья величины равны между собою. Следовательно, отрицание предиката первой посылки в его приложении к субъекту второй по­сылки нисколько не распространяет этого отрицания и на субъект первой посылки в его отношении к субъекту второй посылки, если только наперед не будет установлено или предположено, что субъ­ект первой посылки вполне покрывает собою свой предикат, и на­оборот — что предикат этой посылки вполне покрывает субъект ее, т.е. если не будет наперед установлено или предположено, что субъект и предикат первой посылки — понятия тождественные. В этом случае отрицание предиката ео ipso есть отрицание и субъек­та первой посылки в его отношении к субъекту второй посылки. Следовательно, здесь не менее резко, чем в первом примере, вы­ступает существенный характер дедуктивного умозаключения — определение соотношения двух понятий чрез посредство третьего под точкой зрения принципа тождества4. Если же в этом за­ключается вся сущность дедукции, то само собою разумеется, что всякий дедуктивный вывод и в содержании, и в своей формальной состоятельности должен определяться не объемом понятий и не качеством их, а единственно только возможностию или невозможностию указанного соотношения.

Правда, логическая наука и до сих пор все еще указывает ос­новное правило дедуктивных умозаключений в известной схола­стической формуле: "е mere negativis et e mere particularibus nihil sequitur", но это указание на самом деле представляет собою одно лишь великое недоразумение. Вывод может быть сделан и из част­ных посылок и из отрицательных посылок, только бы существова­ли условия возможности сделать утверждение или отрицание тож­дества между данными понятиями. Для разъяснения этого положе­ния мы возьмем пример из Логики проф. Владиславлева: «Ни одна наука не должна заимствовать свой материал из вторых источни­ков; сказки наукою названы быть не могут; заключения отсюда никакого не получается». Но мы думаем, что ученый автор, безус­ловно уверенный в справедливости своего «основного правила» (е mere negativis...), и не пытался сделать отсюда какое-нибудь за­ключение, а между тем это заключение следует, и притом самым естественным образом: «Сказки могут брать свой материал и из вторых источников». Ведь отрицая тождество между субъектом первого положения и субъектом второго положения, я этим самым отрицаю и предикат первого положения в его отношении к субъек­ту второго положения, т.е., отрицая научность сказок, я уже не мо­гу перенести на них обязательного признака научного мышления, не могу сказать о них, что и они не должны брать свой материал из вторых источников. Это, конечно, верно, что отрицание одного предиката не дает никакого основания для прямого утверждения противоположного ему предиката, потому что для такого утверж­дения необходимо положительное основание; но так же верно и то, что это отрицание определяет собою возможность противополож­ного утверждения. Вывод может быть сделан именно из этого осно­вания и в пределах его, т.е. вывод может быть сделан только в фор­ме простого выражения этой возможности. Вопрос только в том, всегда ли будет состоятелен такой вывод и чем именно определяет­ся его состоятельность? Что в целой массе случаев такой вывод бу­дет несостоятелен — это несомненно, и что его несостоятельность будет определяться реальною невозможностью соединить с отри­цанием субъекта и отрицание предиката первой посылки в их от­ношении к субъекту второй посылки — это также несомненно. Но если несомненно, что в одной массе случаев вывод будет несостоя­телен, между тем как в другой массе случаев он будет состоятелен, то само собою понятно, что должны быть какие-нибудь основания или условия его состоятельности, т.е. должны быть такие основа­ния или условия, по силе которых логическая возможность перево­да отрицания с субъекта на предикат первой посылки переходит в необходимость, и эта необходимость совпадает с реальною необходимостию такого перевода. Допустим для примера такое построе­ние: береза не может расти без корней, дуб — не береза, следова­тельно — дуб может расти и без корней. Следствие — явно неле­пое, потому что оно явно противоречит действительности. И не трудно догадаться о причинах этой нелепости, если только мы сравним это построение с построением, приведенным из Логики проф. Владиславлева. Мы именно заметим тогда, что в отношени­ях элементов того и другого построения существуют два капиталь­ных различия. Первое касается взаимоотношения субъектов обеих посылок, второе — взаимоотношения субъекта и предиката первой посылки. Наука и сказка мыслятся как противоположности, и по­тому отношение, направленное на соединение второй посылки с первою, необходимо является отрицанием предиката первой по­сылки со стороны субъекта второй. Между тем во втором построе­нии субъекты обеих посылок (береза и дуб) образуются из понятий однородных, а потому между ними не может быть никакой проти­воположности и, следовательно, никакого взаимного отрицания. Отсюда само собою понятно, что вторая посылка в этом построении может быть направлена не на отрицание, а только на различение ее субъекта от субъекта первой посылки. Раз установлено это раз­личение, тождество, конечно, отрицается, но, поскольку понятия однородны, оно не может отрицаться безусловно, а непременно под какими-нибудь условиями, т.е. в каких-нибудь определенных отношениях. Между тем эти условия или отношения во второй посылке совершенно не выражены, а потому и вывод отсюда со­вершенно невозможен. Очень может быть, что различие между субъектами обеих посылок выражается предикатом первой посыл­ки, но очень может быть, что оно выражается и другими какими-нибудь признаками, ни в той, ни в другой посылке совершенно не­указанными. В данном случае оно именно выражается другими признаками, а не предикатом, и потому выражение отрицания субъектом второй посылки субъекта первой посылки в этом именно предикате оказывается нелепым.

Отсюда естественно является вопрос: при каких же именно ус­ловиях отрицание тождества между обоими субъектами может быть выражено чрез отрицание предиката одной из посылок в его отношении к субъекту другой посылки? Ответ на этот вопрос и указывается вторым капитальным различием в приведенных нами построениях. Когда говорят, что наука не должна брать свой мате­риал из вторых источников, в этом случае предъявляют к науке су­щественное требование, т.е. такое требование, которое мыслится в самом понятии науки. Следовательно, субъект и предикат в этом положении связаны аналитически, т.е. они мыслятся и рассматри­ваются как выражения тождественные в том отношении, в каком они связаны. Поэтому всякое отрицание субъекта такого положения есть вместе с тем и отрицание связи его с предикатом не в от­ношении к нему самому, а в отношении этой связи к тому элемен­ту второй посылки, которым субъект первой посылки отрицается. Т.е. предикат первой посылки не может быть связан с субъектом второй посылки в таком же точно отношении, в каком он связан с субъектом первой посылки, потому что этот субъект отрицается субъектом второй посылки, предикат же первой посылки тождествен с ее субъектом. Второе построение под такой случай совершен­но не подходит. Понятие о невозможности роста без посредства корней, образуя собою предикат в данном суждении о березе, ни­сколько, однако, не выражает субъекта этого суждения в его осо­бенности, нисколько не выражает того, что собственно делает бе­резу березой, а не каким-нибудь другим видом растений. Вследст­вие же этого, субъект и предикат данного суждения не могут быть мыслимы и рассматриваемы как тождественные выражения, а по­тому отрицание субъекта этого суждения со стороны субъекта дру­гого суждения ни в каком случае не может быть перенесено и на данную связь его с предикатом. Другими словами — субъекты обе­их посылок могут быть нетождественными, отношение же преди­ката одной из посылок к обоим субъектам может быть одинаковым, потому что сам предикат ни с тем, ни с другим субъектом не тож­дествен. Следовательно, перенести отрицание субъекта первой по­сылки на связь его с предикатом в отношении этой связи к субъек­ту второй посылки можно только под тем условием, когда данный предикат есть существенный предикат своего субъекта, когда он есть сам этот субъект к его особенности. Тогда отрицание субъекта в том именно и состоит, что отрицается его существенный преди­кат, т.е. в выводе утверждается невозможность связать этот преди­кат с субъектом второй посылки тою же самою связию, какою он связан с субъектом первой посылки. Если, напр., мы допустим та­кое построение, что Всеведущее Существо не может заблуждаться, человек же не есть существо всеведущее, то в первом положении субъект и предикат, очевидно, должны быть мыслимы и рассмат­риваемы как выражения тождественные, и второе суждение, на­правленное на отрицание тождества между обоими субъектами, есть ео ipso и отрицание тождества между предикатом первой по­сылки и субъектом второй. Следовательно, вывод из данных суж­дений может быть только выражением этого отрицания: человек (не-не) может заблуждаться, т.е. в выводе утверждается только невозможность тождества в связи предиката с обоими субъектами. Если дедуктивный вывод есть только или утверждение, или от­рицание тождества двух данных понятий чрез их отношение к третьему и в этом самом отношении и если во всех указанных нами построениях отрицательное отношение друг к другу сопоставляе­мых понятий определялось и выражалось именно отрицанием тождества их связи с посредствующими понятиями, то легко понять, в каком бы отношении стояли между собою данные понятия, если бы это тождество не отрицалось, а утверждалось. Тогда в выводе сопо­ставляемые понятия были бы отождествлены. Допустим, напр., что ученику, начинающему изучать философию, известно общее положение, что все проповедники пессимизма не признают блага жизни, но кто именно проповедовал пессимизм, ему не сказано. Он изучает историю философии и находит, что Шопенгауэр не при­знавал блага жизни. Отсюда у него является прямое заключение, что Шопенгауэр был проповедником пессимизма. Ясное дело, что построение этого заключения представляет собою силлогизм, пер­вую посылку которого образует общее отрицательное положение, что все проповедники пессимизма не признают блага жизни, вто­рую посылку составляет добытое самим учеником отрицательное положение, что Шопенгауэр не признавал блага жизни, заключе­ние является путем отождествления представления о Шопенгауэре с понятием о проповеднике пессимизма. Очевидно, это заключе­ние определяется тождеством связи предиката первой посылки с обоими субъектами и обосновывается тождеством содержания это­го предиката с содержанием его субъекта. Тот же самый предикат, который мыслится в первом суждении, утверждается и по отноше­нию к субъекту второй посылки. Но предикат этот представляет собою тождественное выражение своего субъекта: проповедники пессимизма — те самые люди, которые не признают блага жизни, и наоборот — не признают блага жизни именно те люди, которые проповедуют пессимизм. Следовательно, предикат в данном слу­чае выражает собою единственный признак своего субъекта и, сле­довательно, он выражает в себе все содержание понятия его. Поэ­тому связь этого предиката с субъектом второй посылки ео ipso есть связь этого субъекта с тем понятием, все содержание которого пре­дикатом выражается. Предикат, разумеется, не тождествен с субъ­ектом второй посылки, но по силе самого факта связи с этим субъ­ектом он определяет его в том отношении, в каком он тождествен с субъектом первой посылки. Отсюда представление о Шопенгауэ­ре не есть только представление о таком человеке, который не при­знавал блага жизни. Оно заключает в себе и много других призна­ков, которые предикатом не выражаются, но в процессе умозаклю­чения эти признаки совсем не играют никакой роли, потому что субъект суждения не может быть мыслим ни в каком другом отно­шении, кроме того, которое определяется его предикатом. Следо­вательно, в данном случае представление о Шопенгауэре есть только представление о нем как о таком человеке, который не признавал блага жизни, и следовательно — в данном отношении пред­ставление о Шопенгауэре тождественно с понятием о проповеднике пессимизма, т.е. тождественно с понятием субъекта первой по­сылки.

Таким образом, общее условие возможности дедуктивного вы­вода вполне выражается логическим законом исключенного третьего: соединяемые понятия должны стоять в таком опреде­ленном отношении к посредствующему понятию, чтобы взаимная связь их чрез это понятие или утверждалась, или отрицалась. При отсутствии же этого условия, когда неопределенная постановка по­нятий в отношении к посредствующему понятию не дает возмож­ности сказать об их связи ни да — ни нет, вывод невозможен.

1 Учение о простых представлениях поддерживается в области психологии со­вершенно неправильным мнением, будто представление есть только ослабленное ощущение - впечатление. Мнение это сначала явилось в английской психологии, как опровержение картезианской теории прирожденных идей, а потом оно легло в основу французского сенсуализма с его известным принципом: penser c'est sentir, и в настоящее время совершенно обдуманно проповедуется поборниками материали­стической психологии и совершенно безотчетно повторяется очень многими спири­туалистами. На чем, однако, покоится твердая устойчивость этого мнения, — труд­но сказать, потому что фактически оно не имеет и не может иметь для себя реши­тельно никакого основания. Во всяком случае, воспроизведение или воспоминание пережитых впечатлений нисколько не подтверждает собою этого мнения, потому что вспоминаться могут не одни только впечатления, но и чувства, и стремления, словом — все факты и все процессы душевной жизни. И однако же никогда не го­ворят, что представление есть ослабленное чувство, или ослабленное стремление, или ослабленное суждение, потому что явная нелепость подобных определений резко бросается в глаза даже и не посвященному в область психологического зна­ния. Ясное дело, что в разбираемом нами понятии о представлении допускается что-то непонятное. Основание, принятое для его составления (воспоминание, восп­роизведение), произвольно ограничивается, и определение касается отношения представления к одному только впечатлению. Но если в своем целом данное осно­вание не может служить для целей научного определения, то и в своей части, ко­нечно, оно может привести только к неверному определению. Так это и случилось на самом деле. Представление не есть и не может быть ослабленным впечатлением или копией впечатления, потому что оно отделяется от впечатления процессом ощущения, в котором утверждается двусторонность впечатления, и процессом объ­ективации, в котором определяется объективная сторона впечатления, и следова­тельно — к воспоминанию или воспроизведению впечатлений оно не имеет в дей­ствительности ровно никакого отношения.

2 Как на решительный пример очевидного смешения представления с поняти­ем мы можем указать здесь на определение общих представлений в Психологии по­знания Uphues'a: durch Abstraction erlangen wir allgemeine Vorstellungen von Gegenstanden, die keine Dinge slnd, Vorstellungen, die auf verschiedene Dinge angewendet werden konnen, weil ihre Gegenstande zu verschiedenen Dingen gehoren knnen3. S. 238. Но что же в таком случае называется понятием?

3 Паульсен < Ф.> Введение в философию, перев. под ред. В.П.Преображенско­го. 2-е изд. Москва, 1899, стр. 429: «Понятие не есть накопление впечатлений, об­щий образ, в котором общие черты усилены, а отклоняющиеся затушеваны подобно тому, как такие образы приготовляются в последнее время на фотографической пластинке, которую несколько раз ставят перед сходными предметами и таким об­разом механически воспроизводят на ней тип, напр., врача, духовного и т.п. Поня­тие существует лишь как живая функция обнимания разнообразия созерцаний. В применении к более общим понятиям это вполне очевидно. Если можно еще обма­нываться, напр., на счет того, будто понятие яблока пассивно сохраняется в памяти подобно упомянутым фотографиям — типам, хотя, однако, и здесь уже могла бы представиться трудность в воспроизведении «общего образа» больших и малых, красных и зеленых, круглых и угловатых яблок, — то уже абсолютно ясна невоз­можность общего образа фрукта вообще, в котором одинаковым образом были бы представлены и яблоки, и вишни, и орехи, и фиги, и т.д. А тем более общий образ плода, или тела, или вещи вообще, или общий образ цвета, формы, величины, быс­троты, направления, единства, множественности, действительности, возможности, отрицания! Ясно, что понятия этого рода не могут возникнуть путем какого-нибудь рода фотографических операций: они вообще существуют не в форме созерцатель­ных образов, а лишь в деятельности обнимания, оперирования со множественностию возможных созерцаний».

4 Принцип тождества определяет собою возможность как индуктивного, так и дедуктивного процесса мысли, но оба эти процесса направляются к различным це­лям и потому выражаются в различных формах. Индуктивный процесс имеет в ви­ду объединение понятий, дедуктивный — устроение связей между ними, а потому в первом процессе понятия отождествляются непосредственно, во втором же — чрез посредство связующих понятий. В этом только и заключается действительное различие между индукцией и дедукцией.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •