Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке / IV. Христианское учение о спасении как о богочеловеческом деле Христа — Сына Божия /

Христианское учение о спасении как о богочеловеческом деле Христа — Сына Божия

Подробных сведений о будущем торжестве святых новозавет­ное откровение нам не сообщает, потому что в отношении духов­ного торжества, разумеется, нет и не может быть какой-нибудь однообразной формы выражения. Каждый человек, в меру своего личного духовного развития, будет и мыслить, и чувствовать, и действовать, взирая открытым лицом на славу Господню и сам, по слову апостола, преобразуясь в тот же образ от славы в славу (2 Кор. 3, 17-18; срав. 1 Иоан. 3, 2); потому что духовная жизнь заключается не в механическом повторении одних и тех же явле­ний жизни, а в свободном развитии творческих сил разумного че­ловеческого духа, и потому будущая вечная жизнь Божиих святых, несомненно, может заключаться лишь в вечном свободном творчестве и в неустанном достижении человеком все новых и но­вых ступеней духовного совершенства. Поэтому в день откровения вечной жизни будущего мира общими пока могут быть лишь внешние условия будущей жизни, а также и благодарное чувство довольства этими условиями. Там именно отнимется всякая сила у зла и уничтожится всякое обольщение греха, потому что в день воскресения люди освободятся наконец от своего подчиненного от­ношения к миру и явятся такими, какими назначила им сделаться Божия воля в день создания их прародителей. По сообщению от­кровения, новые материальные тела их одухотворятся и сделаются бессмертными (1 Кор. 15, 44, 46, 54), так что люди потом умереть уже не могут (Лк. 20, 36), и им не нужно будет заботиться о под­держании своей жизни, и даже самая потребность питания тогда упразднится (1 Кор. 6, 13). В силу же этого одухотворения тел никаких физических страданий тогда, очевидно, не будет сущест­вовать. Люди не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной (Апок. 7, 16), и стало быть — тогда уже нельзя будет господствовать над ними, устрашая и по­ражая их муками голода или жажды или вообще какими бы то ни было физическими пытками. Поэтому тогда отрет Бог всякую сле­зу человека, и не будет в Его царстве ни плача, ни вопля, ни бо­лезни (Апок. 21, 4), и не войдет в Его царство никакой соблазн греха (Мф. 13, 41). По той же самой причине, по которой в мире воскресения невозможно будет подавить человека страхом физи­ческих мучений, невозможно будет и обольстить его представле­нием какого-нибудь физического удовольствия; потому что оду­хотворенное тело его не в состоянии будет возбуждать плотских страстей, как не в состоянии оно будет и удовлетворять таким страстям. Ввиду этого все материальные ценности там неизбежно должны будут потерять свое значение и естественно перестанут служить предметом человеческих желаний. Люди не будут тогда ни покупать, ни продавать, так как все, что можно было бы купить или продать, так окажется никому и ни на что не пригодным. Бо­гач увидит там, что с золотом ему нечего делать, и бедный при­знает   тогда,   что   он   совершенно   напрасно   ранее   завидовал бывшему богачу, и у бывшего вора тогда исчезнет всякое желание заниматься кражами никому не нужных сокровищ. Значит, тогда исчезнут все вообще ненормальные явления жизни, которые не­избежно возникают теперь на почве материальных интересов фи­зического довольства.

Вместе с недугами физической жизни в мире воскресения ис­чезнут наконец и все нравственные недуги людей. Там отнимется возможность сомнений и недоумений и навсегда исчезнет всякое беззаконие гордого своеволия. Теперь человек разумеет отча­сти, и если может созерцать в мысли будущее, то лишь гадательно, как бы сквозь тусклое стекло (1 Кор. 13, 9, 12). Поэтому, даже при искреннем желании своем верить в истину христианско­го откровения, он все-таки может колебаться в вере, потому что он может встречать непреодолимые затруднения в рассудочном мышлении ее таинственных догматов. Тогда же прекратится нуж­да в сомнительных гаданиях человеческой мысли, потому что все предметы христианской веры тогда окажутся фактами существу­ющей действительности, и человек увидит истину мыслимого и ожидаемого так же ясно и неотразимо, как он может видеть теперь только наличную действительность представляемых вещей. Такое непосредственное отношение к новой действительности естествен­но отнимет у человека всякую возможность сказать, что будто ее нет совсем, и потому, если он может теперь спокойно жить своими отношениями к миру, совершенно забывая о Боге, или даже со­мневаясь в Его бытии, или даже совсем отвергая Его бытие, то в Божией действительности нового мира он уже ни в каком случае не может забыть о Боге; потому что все его жизненные отношения там естественно будут определяться одним неотразимым фактом, именно — чувственным видением божественной славы И. Христа, и одною неотразимою мыслию, именно — сознанием невозмож­ности такого положения, чтобы эта слава была невидима для него. Поэтому самый дерзкий хулитель Бога, когда, вопреки своей воле, он встанет из гроба и очутится пред лицом Христа и, при всем желании своем, не найдет решительно никакой возможности ку­да-нибудь скрыться от лица Его, падет ниц пред Ним и исповедует тогда все невежество и бесчинство своей мысли и воли. Поэтому даже и сам диавол тогда ясно увидит, что все гордые замыслы его окончательно разрушены, и что никого уж он более не может сму­тить или обольстить, и никому уж он более не может показаться сильным вождем и царем; потому что в день, когда Спаситель при­дет прославиться во святых Своих и явиться дивным во всех веровавших (2 Фессал. 1, 10), даже изначальные соратники диавола ясно увидят, что диавол — лжец, а Бог истинен, что на самом деле все от Бога и Богу принадлежит, а у диавола не было и нет ничего, и он — только жалкий отщепенец от Божия царства. Вследствие этой неизбежной потери своей силы и власти даже сам диавол тогда вынужден будет наконец склониться пред очевидным фактом, что он совершенно напрасно боролся с Богом, так как ни­какой возможности продолжать эту безумную борьбу для него уж более не будет; и потому в день своего великого позора он по не­обходимости должен будет признать себя навеки побежденным и по необходимости же должен будет покориться наконец действи­тельному Владыке всего сущего (1 Кор. 15, 24-25, Евр. 10, 12-13). Таким образом, с откровением нового мира зло будет реши­тельно побеждено и совершенно уничтожено, потому что зло заключается в разрушении Божией мысли о бытии, а это разруше­ние в будущем мире воскресения окажется совершенно невозмож­ным.    Там    уж   невозможно    будет   невольное    разрушение божественного миропорядка по неведению истины, потому что ис­тина тогда явно откроется в наглядном созерцании мирового бы­тия как Божия создания и Божия царства. И там невозможно будет намеренное отрицание Божией воли по чувству ненависти к Богу, потому что явление Христовой силы и славы вполне изо­бличит безумие этого чувства и с полной очевидностию докажет явное безумие безнадежной борьбы с Богом; так как, вопреки всем усилиям вражеской злобы, всемогущий Бог все-таки осуществит Свою вечную мысль о бытии и действительно воцарится в мире, а враги Его, с потерею настоящего мира преступления, не в состо­янии будут даже укрыться куда-нибудь от позора своего пораже­ния и должны будут оставаться лицом к лицу пред Богом в день явления Его царственной силы и славы. Следовательно, условия будущей жизни, несомненно, окажутся совершенно отличными от условий настоящей жизни. Если в настоящее время нравственное добро отстаивает свое существование лишь путем страданий своих поборников, то в будущем мире оно, напротив, сделается единст­венной силой, способной вызывать светлую радость жизни. При живом обращении с Богом Спасителем люди постоянно будут иметь пред своими глазами истинную полноту божественного со­вершенства, и потому они естественно будут жить свободным стремлением к отображению в себе этой полноты, так как выше этой цели жизни нет и не может быть никакой другой цели, а ус­ловия достижения этой цели тогда естественно определятся из са­мых условий жизни. Спаситель тогда явится видимым Главою своей церкви; Он всегда будет жить с людьми и всегда будет при­нимать непосредственное участие в их жизни, — будет просве­щать их ум, и укреплять их лучами любви своей, и вводить их в живое общение с Богом — Отцом Своим. Тогда, объединенная благодарным чувством благоговейной любви к Богу и Спасителю, вся торжествующая церковь Христова действительно представит из себя как бы одно живое тело одной божественной Главы; пото­му что, при полном сохранении всех индивидуальных особенно­стей каждого члена церкви, все они создадут, однако,  такой гармоничный мир духовных сил и нравственных стремлений, ко­торый явится полным и совершенным откровением бытия и жизни Бога, так что Бог тогда будет, по выражению апостола, все и во всем (1 Кор. 15, 28; срав. Колос. 3, И; Ефес. 1, 16-23).

Но жизнь будущего века, как свободное создание Бога Спаси­теля, явится завершением Его спасительного дела в мире. А между тем люди не все исповедуют Христа, да и те, которые исповедуют Его, не все живут надеждою на славное пришествие Его. Поэтому что же тогда будет со всем этим миром грешного человечества? Само собою разумеется, что грешные люди не устремятся навстре­чу Христу, потому что они не посмеют этого сделать. Когда они увидят Его, идущего на землю, то в их сознании мгновенно осве­тится вся их прежняя жизнь, и они вспомнят все дела свои и все помышления свои (1 Кор. 4, 5; срав. Рим. 2, 16) и на этом осно­вании увидят в Спасителе только верховного Судию своего. Тогда, в ясном сознании своей греховности, даже люди, искренно почи­тавшие Христа своим Господом, не посмеют присоединиться к тор­жествующему обществу тех людей, которые умерли еще до первого явления в мире Христа, но жили глубокою верою в буду­щее явление Его, и тем более не посмеют они присоединиться к торжествующему обществу тех христиан, которые жили в мире подвигом мученической жизни за Христа и потому ожидали Его второго пришествия как желанного дня своего спасения. Тем не менее Христос все-таки сойдет на землю, и все люди по необхо­димости должны будут оказаться пред лицом Его (Мф. 25, 32; Рим. 14, 10). Тогда, по учению христианского откровения, совер­шится наконец праведный суд Божий и определится вечная судьба всякого грешника.

Собственно говоря, самое пришествие И. Христа будет Божиим судом и осуждением всякого грешника, потому что фактом этого пришествия будет ясно показано всем и каждому, что мир есть Божий мир, и что все существующее в мире есть Божие творение, и что все разумное в существующем может жить и развиваться лишь в направлении свободного познания и отображения Бога как полноты вечной жизни и бесконечного совершенства. Ввиду этого все грешные люди, как и все падшие духи, уклонившиеся от ис­тинной жизни и даже враждовавшие с ней, с откровением в мире Божия царства сами увидят, что они находятся вне его, и сами же увидят, что создавать жизнь, несообразную с Божиим царством, как в силу особых условий будущей жизни, так и особенно в силу чувственного присутствия в мире самого Бога и Творца всего ми­ра, никакой возможности не будет. А между тем они все-таки дол­жны будут существовать, и сами они вполне ясно увидят, что как не в их власти было прийти в бытие, так не в их же власти будет и прекратить свою жизнь. Следовательно, они должны будут су­ществовать такою жизнию, сравнительно с которою смерть была бы только желанным благодеянием для них. И в этом положении Христос мог бы, конечно, оставить их, так как ведь они сами при­знают себя недостойными Божия царства и сами же они осудят себя на вечную скорбь и тесноту жить мучительным желанием не­возможной смерти. Но христианское откровение положительно говорит, что, несмотря на правдивый суд человеческой совести, Христос все-таки и Сам еще непременно будет судить весь мир ангелов и людей, потому что Он — не только Верховный Творец всего мира, но и действительный Спаситель его. Об этом прежде всего говорит Сам Христос в своей речи о воскресении умерших. «Как Отец, — говорит Он, — воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет: ибо Отец и не судит никого, но весь суд отдал Сыну, потому что Он есть Сын Человеческий» (Иоан. 5, 21-22, 27; срав. Деян. 10, 42). Это основание, в силу которого Бог Отец передал свою верховную власть суда над миром своему божественному Сыну, вполне ясно показывает, что послед­ний Божий суд над миром будет не просто лишь судом абсолютной божественной правды, но и праведным судом великой божествен­ной любви, — той именно самоотверженной любви, которая сде­лала Сына Божия истинным Сыном Человеческим. Пред судом Божией правды всякий грешник, конечно, есть только существо, (недостойное Бога, и потому если бы судить всех грешников судом неумолимого правосудия, то следовало бы не только отвергнуть их от лица Божия, но и нарочито предать их особенным казням, так как закон правды обязательно требует соответственной кары за грех. В действительности, однако, самое посольство в мир еди­нородного Сына Божия и все Его спасительное дело в мире вполне убедительно доказывают, что у нелицеприятного Бога милость выше суда и что в мире не может найтись такого великого греш­ника, который не мог бы надеяться на безмерное милосердие Хри­ста.

Во время своего земного служения делу спасения мира Спаси­тель заявил однажды иудейским ревнителям правды законной, что Он имеет власть на земле прощать грехи (Мф. 9, 6), и в под­тверждение этой власти своей Он действительно нередко прощал людей, — прощал и таких людей, которые пользовались только дурной репутацией за свою низкую жизнь, прощал и таких людей, которые, несомненно, подлежали суровому суду закона, и, нако­нец, даже таких людей, которые прямо несли на себе жестокую кару закона. Женщина, взятая в любодеянии, как об этом совер­шенно верно заявляли иудейские законники, подлежала смерти чрез побиение камнями, и тем не менее Спаситель сказал этой женщине: Я не осуждаю тебя, иди и впредь не греши (Иоан. 8, 11). Благоразумный разбойник и сам вполне признавал, что, осужденный на страшную смерть, он принял только достойное по делам своим, и, однако же, Спаситель сказал этому разбойнику: ныне же будешь со Мною в раю (Лк. 23, 43). Правда, это было на земле, когда женщина-грешница могла еще исправиться и сде­латься совсем другим человеком и когда разбойник, исповедавший уничиженного Христа Господом и Царем своим, действительно оканчивал свою земную жизнь совсем не тем человеком, который совершал свои злодеяния. Но мы знаем, что свою великую пропо­ведь примирения и прощения Спаситель не ограничил земным ми­ром одних только живых людей. Умерший плотию, но живой духом, Он возвестил евангелие спасения и миру умерших людей, и притом возвестил это евангелие не одному только миру умерших праведников, но и всем людям, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению во дни Ноя, во время строения ковчега (1 Петр. 3, 20), т.е. тем самым людям, которые совершенно уга­сили в себе образ Божий (Быт. 6, 3, 5, 12) и не пожелали раска­яться в позоре своих преступлений даже во время грозного предостережения, данного им построением Ноева ковчега. И мы знаем из сообщения апостола, что Спаситель возвестил этим лю­дям евангелие Своего божественного дела не затем, чтобы повер­гнуть их в ужас при мысли о неизбежном возвращении к жизни на вечную муку, а затем, чтобы они, подвергшись суду по чело­веку плотию, жили по Богу духом (1 Петр. 4, 6), т.е. затем, что­бы, окончив в волнах потопа свою плотскую преступную жизнь, они могли бы, однако, возвратиться к жизни другими людьми, именно — людьми, способными к духовной жизни в Божием цар­стве.

О результатах евангельской проповеди Спасителя в загробном мире человеческих душ мы не имеем положительных сведений, потому что откровение об этом ничего не говорит. Но, имея в виду самый факт евангельской проповеди и спасительную цель ее, мы все равно не можем сомневаться в истине такого положения, что если бы все души всех умерших людей ответили бы на голос Спа­сителя чувством искреннего раскаяния и все бы единодушно ска­зали Ему: помяни нас, Господи, когда придешь в Свое царство, то все они тогда и услышали бы в ответ божественное обетование Христа: вы будете со Мною в раю. И потому в день воскресения все загробные слушатели И. Христа, во главе с Адамом — своим родоначальником, с понятною радостию устремились бы навстре­чу сходящему на землю Спасителю, так как этот день в таком слу­чае, очевидно, был бы для них днем исполнения Христова обетования, — днем несомненного спасения их. Значит, при ус­ловии всеобщего обращения ко Христу, для всего человеческого рода, жившего до времени Христова воскресения из мертвых, спа­сение, несомненно, возможно, хотя до этого времени все люди, не­сомненно, умирали во грехах своих, и в истории дохристианского человечества был даже такой исключительный период жизни, ког­да весь род человеческий, за исключением восьми человек, состо­ял из одних только нераскаянных грешников. С явлением на землю Спасителя мира условия возможности спасения, конечно, существенно изменились, потому что людям воссиял во Христе свет истины и жизни и на помощь им вступила и остается в мире божественная сила Спасителя Христа; но внешние условия дей­ствительного совершения спасения остались все-таки неизмен­ными и после Христа, и потому, при наличности истинного света в мире, множество людей на самом деле все-таки остается во тьме и, при наличности божественной помощи к праведной жизни, лю­ди все-таки могут падать в своей борьбе со злом и на самом деле никогда не могут освободиться от греха. Существует ли для них возможность спасения,  если они оканчивают свою настоящую жизнь, в сущности, такими же грешными людьми, какими и рань­ше всегда уходили в могилу люди дохристианского мира? И по ло­гике аналогии,  и по  собственному слову  Христа  Спасителя, несомненно, существует. Не могут же, в самом деле, современни­ки Ноя быть счастливыми только потому, что они позорили Бога своими беззакониями до времени пришествия Христа; и не могут же люди христианского периода мировой истории быть несчаст­ными только потому, что они живут после пришествия Христа. Все люди одинаково составляют творение Его, и все они одинаково дороги Ему; и потому Он не только обрадовал даром Своего спа­сения умерших грешников дохристианского мира, но и всему по­следующему миру грешных людей Он даровал Свое божественное утешение надежды, что они могут получить от Него прощение грехов в день второго пришествия Его. Он говорит: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа Святого не простит­ся человекам ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12, 31-32; срав. Мр. 3, 28-29; Лк. 12, 8-10). Если же хула на Духа Святого не может быть прощена человеку ни в сем веке, ни в будущем, то ясное дело, что всякий грех, который может, быть прощен чело­веку, может быть прощен ему не только в настоящем веке, но и в будущем. Ведь условия прощения в этом случае будут совершен­но однородны с теми условиями, при которых Спаситель благово­лил проповедать Божие спасение «сущим в темнице духам», так как ведь умершие люди могут, конечно, исправиться не в период своего загробного существования, а только по воскресении своем в вечную жизнь, и стало быть — если только не напрасна была евангельская проповедь в аду, т.е. если только умершие люди до­христианского мира действительно могут войти в Божие царство, то само собою разумеется, что они могут войти в него не за дела свои праведные, а исключительно только по собственной милости спасающего Бога, т.е. исключительно только в силу Божия про­щения грехов. Но ведь таким путем, очевидно, может вступить в Божие царство и все вообще грешное человечество, если только Боту угодно будет простить его.

Конечно, с нравственно-педагогической точки зрения это оче­видное положение может показаться весьма соблазнительным. Еще великий апостол, по преимуществу раскрывавший людям тайну Божия спасения даром, встречал иногда нелепое возраже­ние несмысленных людей, что будто учение о Божием даре спа­сения делает совершенно безразличным, как человек живет на земле — хорошо или худо, и что будто ввиду этого оно неизбежно должно усиливать порочные наклонности в людях и даже вызы­вать в них прямое глумление над истиной самого дела спасения; потому что всегда могут найтись такие безрассудные люди, кото­рые нисколько не постыдятся высказать свое кощунственное сооб­ражение, что будто человеку даже следует проводить на земле порочную жизнь, чтобы дать потом возможность Богу прославить­ся на всемирном суде Его бесконечностию Своего милосердия (Рим. 3, 7-8). Но истина, конечно, не может бояться глумления несмысленных людей, и не может она, конечно, принести вред от того, что некоторые люди могут исказить ее требования и упот­ребить во зло свое познание о ней. Кто действительно верит во Христа, для того живой источник нравственной энергии во всяком случае заключается не в мысли о Страшном Суде Христовом, а в мысли о превышающей разумение любви Христовой (Ефес. 3, 19), так что он может бояться Христова суда над собой лишь в том одном отношении, что, при своей греховной нечистоте, он мо­жет явиться недостойным Христа и Христос может отлучить его от живого общения с Собой. Это отлучение для него страшнее вся­кого наказания, потому что жизнь со Христом для него выше вся­кой награды (Филип. 1, 21-23), и потому он может создавать свою жизнь во Христе, очевидно, не по желанию небесных наград и не по страху адских мучений, а исключительно только по нравствен­ной потребности своей чистой, благоговейной любви ко Христу. Такой человек, разумеется, никогда не допустит безнравственной мысли о том, что будто люди могут грешить в надежде на Божие милосердие, потому что в этой надежде он может утверждать только несомненную истину своей веры, что по великому мило­сердию Спасителя Христа люди могут спастись от греха. Следо­вательно, кто обращает Божие милосердие в повод к распутству, тот вовсе не знает Христа и вовсе не думает о Божием милосердии, — он просто кощунствует по невежеству безумных людей (1 Пет­ра 2, 15); и уж само собою разумеется, что поставить его на путь истины и сделать его добродетельным может не устрашение его будущею грозою всемирного суда, а только духовное просвещение его нравственным светом Христовой истины. При этом просвещении никто и никогда бы не попрал позором кощунственного глум­ления великой любви Христовой к миру и к людям, и все люди, несмотря на свои нравственные немощи и многие грехи, все-таки согласно бы работали и стремились к Богу именно по силе нелож­ной надежды своей на великое милосердие Христа; потому что, несомненно, дана Ему всякая власть на небе и на земле (Мф. 28, 18) и Он, несомненно, имеет верховную власть прощать грехи, как в настоящем веке, так и в будущем.

При втором пришествии Своем, когда соберутся пред Ним все народы от края небес до края их (Мф. 24, 31), Он произведет Свой праведный суд, начиная с дома Божия (1 Петра 4, 17), т.е. с людей, принадлежавших на земле к составу церкви Его. Хри­стианам известна святая воля Владыки, и они первые должны бу­дут сказать Ему, что именно они сделали с теми талантами Божией благодати, которые были дарованы им по силе их веры во Христа. Конечно, все, что они могут сказать о себе, вполне изве­стно всеведущему Христу, но добровольные признания их, собст­венно, нужны будут не для Него, а для них же самих, как всемирное откровение в них Божией истины и милости. От многих христиан тогда уведает мир о необычайных подвигах нравствен­ной силы, и многие христиане расскажут тогда о чудесных делах своей пламенной веры, и многие христиане поведают миру о пло­дотворных действиях в них благодатной силы молитвы, — и во всех этих христианах тогда, очевидно, прославится Христос как бесконечно богатый Своей благодатию, и потому каждый из них получит наконец свой венец правды по своему труду (1 Кор. 3, 8; срав. 2 Тим. 4, 8). Непонятно, что не все христиане — подвижники веры и соработники Христа. Многие — и может быть, даже боль­шинство христиан — должны будут сказать о себе, что они ничего доброго не сделали и богаты только своими грехами; и многие — именно все умершие в младенческом возрасте — совсем ничего не скажут о себе, потому что они совсем ничего не успели сделать — ни доброго ни злого. Эти последние, конечно, будут нисколько не повинны в том, что они ничего не успели сделать за свою корот­кую жизнь, и потому Спаситель, несомненно, привлечет их к Себе и с любовию благословит их на вечную жизнь в Своем царстве, чтобы они научились там разумению истины и возросли на слу­жение вечному добру. Что же касается безответных грешников, то они, разумеется, могут ждать только осуждения себе. Но вели­кий Судия, как истинный Сын Человеческий, примет во внимание все условия и обстоятельства человеческой жизни и внутреннее настроение своих грешных последователей и, если только найдет в них что-нибудь доброе, Сам укажет миру на это доброе в людях, и Сам Он окажет людям божественное снисхождение Свое, потому что в безмерной полноте Своей творческой и спасающей любви Он не может дать напрасно погибнуть в немощном человеке свя­тому семени добра. Ведь Он потому именно и создал мир, что в мысли созерцал его весьма хорошим, и для того именно Он и яв­лялся в мире, чтобы спасти в нем все хорошее, как предвечное дело Свое и вечное достояние Свое. Поэтому Ему ли при уничто­жении плевел зла уничтожить вместе с ними и посеянную Им же Самим пшеницу добра? Он не может этого сделать, потому что Он не может желать погубить добро (Иоан. 6, 40). А вследствие этого во всяком, способном к добру, грешном последователе Своем Он, несомненно, спасет эту нравственную способность к добру — тем более что все беззакония всякого грешника тогда уж совер­шенно будут уничтожены.

По слову апостола, мировой огонь испытает дело каждого, ка­ково оно есть: у кого дело, которое он строил, устоит, тот по­лучит награду, а у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впро­чем, если именно сам он способен к добру, он сам спасется, но так, как бы из огня (1 Кор. 3, 13-15). Вечную ценность и вечное значение в мире имеет одно только нравственное добро, и потому оно только одно может перейти и действительно перейдет в веч­ность будущей жизни. Все же злые дела людей, несомненно, погиб­нут вместе с погибелью настоящего мира, и в новый вечный мир перейдут не дела, а именно только люди, совершившие их и повин­ные суду и осуждению за них. Все эти виновные люди, конечно, никаким путем не могут быть спасены от погибели, если на самом деле в них не окажется душевного желания добра и не останется действительной способности развивать добро, т.е. если на самом деле они и явятся ни с чем, и окажутся решительно неспособными жить по вечному закону истинной жизни. Но если, несмотря на яз­ву своих многочисленных прегрешений, они еще сохранят в себе некоторые живые черты Божия образа и явятся пред Спасителем-Судией хотя и весьма недостойными, но все-таки Его детьми, а не детьми врага его — диавола, то Спаситель, ради истины в них свя­того образа Своей неизреченной славы, всех их может милостиво призвать к Себе, и тогда фактом помилования Своих грешных по­следователей Он еще раз дивно прославится в мире как бесконечно богатый Своею милостию.

По учению христианского откровения, спасительную милость святого суда Его могут испытать на себе не одни только грешные христиане, но также и миллионы исповедников всех других рели­гий (Рим. 2, 12-15). Все эти люди, конечно, могут сказать о себе только одну печальную правду, что они и жили в неведении исти­ны, и умерли во лжи; потому что многие из них совсем даже и не слышали о Христовом спасении мира, многие же хотя и слышали об этом спасении, однако все-таки не пришли к познанию Спасителя Христа, так как не в состоянии были поверить в истину хри­стианской проповеди о Нем. Ввиду этого никто из них не служил Христу, и никто не ожидал откровения царства Его, и все они явят­ся пред лицом Его совершенно чужими для Него. Но подлинно пра­веден и милостив будет всемирный суд Христов. В ответ на скорб­ное признание всех язычников, что они совершенно не знали Его и что Он может считать их только совершенно чужими для Себя, Спаситель изумит всех исполнителей естественного нравственного закона Своим божественным благословением за верное служение Ему. Алкал Я, — скажет Он, — и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне (Мф. 25, 35-36). Люди, по словам евангелия, будут бесконечно поражены этими словами Великого Судии, пото­му что на самом деле они никогда не видали Его, но Он Сам объяс­нит им эту дивную правду Своей божественной милости к ним (Мф. 25, 37-40), и из Его собственного объяснения люди узнают тогда, что всякий человек, любящий правду и делающий добро, тем самым истинно служит Богу, потому что исполняет в жизни святую волю Его; и что поэтому, хотя не все люди знают Христа и не все принадлежат Ему, Сам Он, однако, знает всех людей и вся­кое доброе дело, кто бы ни сделал его, Сам Он считает за дело до­брого служения, оказанного лично Ему. На этом основании, в день Своего великого суда над людьми, многим из тех, которые во имя Его пророчествовали и именем Его многие чудеса творили, Он мо­жет сказать: Я никогда не знал вас (Мф. 7, 22-23), и, наоборот, многим из тех, которые никогда на земле даже не слышали о Нем, но по голосу совести следовали Божию закону жизни, Он может сказать: придите, благословенные Отца Моего. Значит, в день от­кровения Своего вечного царства Он спасет, очевидно, все вообще доброе в людях, какую бы религию они ни исповедовали.

Может быть, это положение кому-нибудь покажется странным и, пожалуй, даже соблазнит какого-нибудь простодушного испо­ведника христианства вопросом недоумения: если действительно могут спастись не одни только христиане, но и язычники, то зачем же существует христианская религия и какое же преимущество быть христианином? На этот вопрос всегда можно ответить слова­ми апостола Павла относительно ветхозаветного преимущества быть иудеем: великое преимущество во всех отношениях (Рим. 3, 2). Ведь христианство — не доктрина, а Божие дело спасения мира. Один только Христос может очистить все беззакония грешника, и Он же только один может принять оправданного Им грешника в Свое вечное царство. Между тем об этом знают не все люди, а одни лишь христиане, и потому идти к своей цели прямым путем, оче­видно, могут они лишь одни. И мало того, что они знают истинный путь оправдания, — им, кроме того, еще, по силе их жизненно-ре­лигиозных отношений ко Христу, даны все божественные силы, со­действующие достижению ими вечного царства, тогда как язычни­ки и верного пути к вечной жизни не знают, и никакой помощи к праведной жизни не имеют. Стало быть, сравнительное положение христианина и язычника весьма точно может быть выяснено ог­ромною разницей в положении двух человек, которые оба попали в одно и то же опасное болото, но из которых один знает верный выход из болота и на пути к этому выходу еще поддерживается ру­кою сильного проводника, другой же не знает выхода из болота и потому поневоле должен бродить по нему, рискуя ежеминутно по­гибнуть. В настоящее время люди все одинаково находятся в опас­ном болоте неправедной жизни, и Бог всем им без различия желает спасения. Ради этого Он для всех них создал истинный путь спасе­ния, и всем Он готов помогать в совершении спасения, но всем бо­гатством Его силы и милости на самом деле могут пользоваться те­перь одни только христиане. Стало быть, если язычники не знают истинного пути в Божие царство и не могут пользоваться божест­венною помощию Христа, то в этом заключается великое несча­стие для них; и потому христианин, по заповеди Христа о любви к Своим ближним, должен не завидовать тому, что в конце концов, именно в день воскресения, и язычники все-таки явятся пред ли­цом Христа и могут быть с любовию приняты Им, а жалеть о том, что они теперь-то не знают Христа и по неведению ходят опасными путями жизни без благодатного содействия Его.

Спасение — от Христа, и Он может помиловать всякого греш­ника, которого найдет заслуживающим Своей милости. В день во­скресения пред Ним предстанут не только люди, не знавшие Его, но и все личные враги Его, начиная от распявших Его иудеев и кончая последним противником Его в лице антихриста, и от Его божественной власти всецело будет зависеть, если Он пожелает явить Свое спасение даже и некоторым врагам Своим. В божест­венном предведении всей истории Своего дела на земле Он заранее знал, что люди будут гнать Его последователей, как гнали и Его Самого, и что они будут возводить всякие злые хулы на многостра­дальную церковь Его и даже на Него Самого, но что не всегда они будут делать это по сознательной вражде своей к истинному и бо­жественному. Пред началом Своего крестного подвига Он сообщил Своим ученикам: наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Иоан. 16,2), т.е. в оболь­щении своим мнимым знанием воображаемой истины люди будут отвергать действительную истину Его учения и всеми силами бу­дут стараться разрушить Его божественное дело на земле, и при этом все-таки будут воображать, что на самом деле они будто бы отвергают не истину, а только несомненное заблуждение, и многие при этом будут вполне искренно верить, что будто они даже обяза­ны бороться с христианством в силу своих религиозных обязанно­стей по отношению к Богу. Такими именно врагами Христа и хри­стианства были прежде всего иудеи, неустанно гнавшие и наконец предавшие крестной смерти Христа; и такими же врагами были римские язычники, думавшие залить живой огонь христианской веры кровию неповинных исповедников Христа; и такими же вра­гами являются теперь некоторые ученые и философы, с печальным рвением истощающие весь обширный запас человеческих злых глаголов для поругания Христа и христианского откровения. Все эти враги Христа в день всемирного суда Его по необходимости, ра­зумеется, предстанут пред Ним, и в наличной действительности Его вечного царства все они ясно увидят свое заблуждение. Весьма возможно, конечно, что между ними найдутся такие люди, кото­рые даже и пред лицом победителя Христа искренне пожалеют не о том, что они грубо заблуждались в своих отношениях к Нему, а, напротив, только о том, что истина вовсе не согласуется с земными соображениями их человеческой премудрости, что она именно, к несчастию, является совсем не такой, какою они представляли ее себе и какую они желали бы видеть в действительности. Но не мо­жет быть никакого сомнения в том, что найдутся между ними и та­кие люди, которые пожалеют именно о том, что они заблуждались, и которые поэтому глубоко устыдятся за печальную борьбу своего мнимого ведения против подлинной истины Христова учения и де­ла. В силу же возможности этого различия в душевном настроении людей Христос не может, конечно, одинаково отнестись ко всем без различия побежденным врагам Своим. Если на всемирном суде Его пред Ним действительно окажется такой человек, который бу­дет жалеть не о том, что он — ложь, а, напротив, о том, что Бог праведен, то ясное дело, что такой человек не будет иметь в себе духа истины и самое настроение его, как безусловно греховное, безусловно исключит собою возможность оправдания и помилова­ния его. Стало быть, он, несомненно, будет осужден и отвергнут Христом как совершенно недостойный и неспособный к жизни в Божием царстве. Но если бы все земные враги Христа действитель­но пожалели о своих заблуждениях и действительно устыдились бы земной вражды своей к вечной истине, то в этом случае для них осталась бы еще возможность помилования по собственному слову Христа, что будут прощены сынам человеческим все грехи и хуле­ния, какими бы ни хулили (Мр. 3, 28), и что даже всякому, кто ска­жет слово на Сына Человеческого, прощено будет (Лк. 12, 10). Это ясное слово не оставляет никакого сомнения в том, что Спаси­тель может простить всякие беззакония грешника и что Он мо­жет помиловать даже личного врага Своего, так что весь вопрос может заключаться лишь в том, пожелает ли Он помиловать такого человека, в отношении которого, именно для Него одного, как Судии и Спасителя мира, существует возможность помилования?

На этот вопрос положительно отвечает пророческое слово апо­стола Павла относительно «тайны» судьбы богоизбранного народа, т.е. относительно тех именно людей, которые, по собственному слову апостола, убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас из­гнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся, ко­торые препятствуют нам говорить язычникам, чтобы спаслись, и чрез это всегда наполняют меру грехов своих (1 Фессал. 2, 15-16). Относительно этих самых людей в дали неведомого людям будущего апостол видит «время», когда ожесточение их на­конец прекратится и весь Израиль, по обетованию Божию, будет спасен Избавителем от Сиона, ибо дары и призвание Божие не­преложны (Рим. 11, 25-29). Когда наступит это время, апостол не говорит, но если действительно весь Израиль будет помилован, то он может быть помилован только на всемирном суде Христовом, когда исчезнет всякое ослепление человека и иудеи сами увидят и горько раскаются в том, что они имели ревность по Боге не по разуму (Рим. 10, 2). Тогда, очевидно, исполнится крестная мо­литва И. Христа о прощении Его хулителей и мучителей, потому что от Его именно воли будет зависеть тогда, осудить или поми­ловать всех врагов Его, а Сам Он желает только спасения людям, и никогда Он не может пожелать погубить человека, если на са­мом деле Он может помиловать его. Поэтому Он не перестанет быть Богом Спасителем даже и на всемирном суде Своем и, кого только может помиловать, всех помилует (Рим. 11, 31), и весь мир увидит и прославит тогда превосходящую разумение любовь Его,

Но, помимо людей, в день откровения царства Его пред Ним явятся и все падшие духи. Относительно диавола и соратников его выражения новозаветных писаний настолько определенны, что, при всей несомненной образности их, в них положительно все-та­ки утверждается одна совершенно ясная мысль, что диавол и со­ратники его будут осуждены и навсегда будут оставлены вне Божия царства. О людях в Писании говорится, что если они ока­жутся достойными Божия царства, то они и войдут в царство, уго­тованное именно для них, а если они окажутся достойными осуждения, то они пойдут в огонь вечный, уготованный, собствен­но, не для них, а только для диавола и ангелов его (Мф. 25, 41). Конечно, это выражение не может означать, что будто диавол и ангелы его были созданы Богом для вечной погибели и что будто Сам Бог приготовил для них мучение вечного огня. Оно, очевидно, заключает в себе мысль о таком извращении нравственной при­роды падших духов, в силу которого они сделались решительно неспособными к праведной жизни и потому никогда не обратятся к ней. Такое положение в полной мере мыслимо и психологически совершенно возможно, потому что для падших духов, как созна­тельных противников божественного миропорядка, познание дей­ствительной  истины  о  Боге,   очевидно,   не может  составлять достаточного основания для свободного стремления к истинной жизни по Боге. Ведь они и теперь, без всякого сомнения, знают, что всемогущий Бог действительно существует и что Он — дейст­вительный Творец и единственный Владыка бытия; и тем не менее это знание нисколько не мешает им стремиться к разрушению Божией воли и всеми силами бороться с Богом за воображаемую сво­боду всякого беззакония. Стало быть, и в день всемирного суда Христова, так как на этом суде для них откроется не больше того, чем сколько они знают теперь, существенно может измениться только внешнее положение их, а не сами они. Тогда именно все­мирное явление божественной славы и силы Творца и Спасителя мира обязательно заставит их признать себя побежденными, и они вынуждены будут примириться с фактом своего поражения и не будут уж более противиться Богу по решительной невозмож­ности противиться Ему, словом, все падшие духи тогда по не­обходимости должны будут покориться Христу. Но эта покор­ность — именно потому, что она будет вынужденной, — сама по себе, разумеется, не может вызвать в них ни одного доброго чув­ства и ни одного доброго желания, так что хотя они и перестанут быть злыми, однако в силу этого одного они еще вовсе не сдела­ются добродетельными. Они могут не делать зла и при этом все-таки быть совершенно равнодушными к добру, и даже более того — при внешней необходимости отказаться от всякой злой деятель­ности, они могут прямо мучиться сознанием невозможности про­должать в будущем мире свою богоборческую работу.

Такое положение и мыслимо и возможно; и раз уж Писание положительно утверждает, что диаволу и ангелам его уготован вечный огонь, то он, очевидно, уготован для них именно этим по­ложением, и он уж, очевидно, будет для них именно вечным огнем неутолимых желаний их бессильной воли. Ведь сколько бы ни про­шло веков и тысячелетий, к тем условиям, в которых окажутся все ангелы и люди в день всемирного суда Христова, существенно ничего не прибавится, и потому если эти условия окажутся недо­статочными для вразумления и исправления Божиих врагов, то значит — их уж ничто и никогда не вразумит и не исправит, и они уж веки вечные должны будут мучиться всемирным позором своего поражения. Эта вечная мука, при обычном представлении ее — не как неизбежного следствия злой настроенности падших духов, а как Божией кары за их минувшую злую деятельность — естественно возмущает человеческую мысль как безмерно резкое выражение беспощадной жестокости Бога, и на этом основании действительность этой муки нередко отрицается в пользу идеи восстановления всего мирового бытия в его первобытное состоя­ние. Но мысль о страшной Божией каре, несомненно, ложная мысль, потому что она безусловно противоречит и предвечной це­ли божественного творчества, и историческому восстановлению этой цели в спасительной деятельности И. Христа. На самом деле Бог желает только добра Своему творению и только спасает свое грешное создание, погибает же, кто погибает, всякий сам от себя; и потому, жалея всякое погибшее Божие создание, мы не можем, однако, обвинять за его погибель никого другого, кроме него са­мого. Это обстоятельство в рациональной обработке христианской эсхатологии обыкновенно опускается из виду, а между тем, ка­жется, весьма нетрудно понять, что оно имеет существенно важ­ное значение; потому что, имея в виду это обстоятельство, мы совершенно не можем продумать реального значения идеи апокатастасиса. Ведь в полной мере понятно и ясно, что для восстанов­ления всего мирового бытия в первобытное состояние требуется не только согласие Бога на это восстановление, но и свободное же­лание самих добровольных грешников действительно возвратиться к изначальной истине бытия. А так как, по учению Писания, пад­шие духи окажутся совершенно неспособными к праведной жизни и подчинятся Христу не свободно, а только по силе необходимо­сти, то каким же образом может осуществиться в действительно­сти идея всеобщего восстановления?

Древние поборники этой идеи могли указать в этом случае только на один путь к действительному осуществлению своей ве­ликой мечты. Ориген и его последователи, как известно, смотрели на будущие мучения добровольных грешников как на Божию кару за все их бывшие грехи, и потому они предполагали в этих муче­ниях совершенно достаточное средство для вразумления и исправ­ления всякого нечестивца. Но кто имеет в виду истинную природу добра, тот, разумеется, нисколько не затруднится понять, что здесь и причина будущих мучений указана совершенно неверно, и педагогическое значение их предположено совершенно непра­вильно. На самом деле нравственное добро всегда и совершенно свободно, и никогда оно не может быть осуществлено путем наси­лия, хотя бы даже и со стороны самого Господа Бога. Для того что­бы быть добродетельным, нужно уметь ценить вечную истину добра, и нужно свободно желать его как своего верховного блага, и нужно свободно стремиться к нему как к своей единственной це­ли. А какое же здесь признание истины добра к какая же здесь свобода в желании и стремлении к добру, если к деланию его в действительности может обратить падших духов одна только жестокая сила адских мучений? При этом условии, конечно, если бы даже диавол и стал делать угодное Богу, то дело его все-таки не могло бы иметь нравственного значения, потому что, как всякое вообще вынужденное дело, оно вошло бы, очевидно, в обширную область механически необходимых явлений и, стало быть, совсем бы вышло за пределы моральной оценки.

Идея апокатастасиса, несомненно, имеет высокую внутреннюю ценность, и несомненно, что в сфере рациональных соображений можно вполне основательно утверждать будущую реальность этой идеи; потому что с психологической точки зрения, действительно, одинаково мыслимо и одинаково возможно как то, что падшие ду­хи в конце концов вразумятся и обратятся к суду Божия милосер­дия, так и то, что они останутся совершенно чуждыми Богу и выразят лишь такую покорность Ему, которая, в сущности, будет с их стороны лишь необходимой покорностию неумолимой судьбе. Но именно потому, что одинаково мыслимо и одинаково возможно и то и другое положение, мы уж не можем отступать от ясных указаний новозаветного откровения, что в явлении будущего мира осуществится именно вторая возможность, т.е. что падшие духи останутся навеки неисправимыми. А вследствие этого мы, очевид­но, можем ставить вопрос не о том, прекратятся ли когда-нибудь будущие мучения падших духов, потому что в этом отношении отрицательный ответ откровения не допускает никакого сомне­ния; а мы можем ставить вопрос лишь о том, все ли падшие духи останутся навеки неисправимыми и все ли они действительно по­гибнут для Божия царства, потому что ясного и точного ответа на этот вопрос мы в откровении не имеем. Правда, в апостольских писаниях сообщается мысль, что согрешившие ангелы, связанные узами адского мрака, находятся в мучительном ожидании Божия суда над собой (2 Петра 2, 4; срав. Иуды, ст. 6); и правда, что на суд великого дня безразлично явится все вообще Божие творение, т.е. и добрые ангелы, и люди, и падшие духи; но так как обяза­тельное явление на суд вовсе не влечет за собою непременного осуждения судимого, то и явление на всемирном суде Христовом всех без исключения падших духов само по себе еще нисколько не доказывает, что все они обязательно будут осуждены Христом. Во всяком случае некоторые факты евангельской истории дают вполне достаточное основание думать, что нравственное состояние падших духов весьма неодинаково и что многие падшие духи еще в самом начале спасительной деятельности И. Христа вполне со­знали всю вину своего великого преступления и совершенно отка­зались от всякой враждебной деятельности по отношению к Богу. В этом отношении особенно замечательно исцеление Спасите­лем гадаринского бесноватого. Те многие духи, которые одержали этого несчастного человека, не только не направили его бежать от Спасителя, а, напротив, позволили ему издалека увидеть Его, и прибежать, и поклониться Ему, и заставили его сказать Сыну Бога Всевышнего: «Заклинаю Тебя Богом, не мучь меня» (Мр. 5, 6-7), «умоляю Тебя, не мучь меня» (Лк. 8, 28). Спаситель видел, что не простой человек признает в Нем Сына Бога Всевышнего и что не простой человек заклинает и умоляет Его об освобождении от муки, и потому спросил бесноватого: «Как тебе имя?» — и бесно­ватый ответил: «Легион имя мне, потому что нас много» (Мр. 5, 9), т.е. своим ответом бесноватый показал, что его обращение к Спа­сителю принадлежит, собственно, не ему, а сонму одержавших его нечистых духов. И вот, все бесы и много упрашивали Спасителя, чтобы Он «не высылал их вон из страны той» (Мр. 5,10, 12), имен­но — чтобы Он не повелел идти им в бездну (Лк. 8, 31), а позво­лил бы войти в большое стадо свиней, и Спаситель дал им на это свое позволение. В этом случае, правда, бесы не умоляли Спаси­теля о прощении и спасении их, но они все-таки прямо отказались от всякой борьбы с Ним и, в трепетном ожидании заслуженной ими муки, сами обратились к Нему с неотступной мольбой, по крайней мере о временном помиловании их. Такими соратниками, которые бегут навстречу Сыну Бога Всевышнего, чтобы умолять Его о помиловании, диавол ни в каком случае, разумеется, не мог быть доволен, и уж после этого случая он, наверное, не мог ими пользоваться как своими ангелами для утверждения своей власти в мире. А потому эти и подобные им падшие духи хотя и окажутся на всемирном суде Христовом в общем сонме всех падших духов, однако по своему нравственному настроению они, очевидно, резко будут отличаться и от диавола, и от деятельных ангелов его; так что, по нравственному настроению их, на самом деле не будет ре­шительно ничего невозможного в том, что всепобеждающая сила любви Христовой вновь зажжет в них погасший огонь добра и Ве­ликий Судия, к великому изумлению всех святых ангелов Своих и всех праведных людей, увидит в бывших нечистых духах злобы поднебесной не только побежденных врагов Своих, но и светлое создание святой воли Своей. Кто же посмел бы тогда сказать Спа­сителю — Сыну Бога Всевышнего: я не хочу, чтобы Ты спасал бесов, и пусть же они, нечистые, веки вечные мучатся? Наверное, никто бы не посмел. Наверное, даже и сам диавол был бы только поражен чудом превышающей разумение любви Христовой, ска­зать же что-нибудь против спасения своих бывших клевретов даже и он бы, наверное, ничего не посмел.

* * *

При своем появлении в мире христианство оказалось чужим для мира, и апостол с глубокою скорбию должен был засвидетель­ствовать пред небом и землей: мы проповедуем Христа распято­го, для иудеев соблазн, а для эллинов безумие (1 Кор. 1, 23). С тех пор прошло уже почти девятнадцать веков, но мир очень мало изменился в своем отношении к христианству. Все равно и теперь христианская проповедь о распятом Спасителе мира для многих представляется великим соблазном и многим кажется очевидным безумием. И это нередко кажется так не одному только внешнему миру, но и многим людям, которые выходят из среды самих хри­стиан, и даже таким людям, которые желают считать себя после­дователями Христа и поборниками учения Его. В объяснение этого обстоятельства мы изложили все известные соблазны христиан­ской веры и указали общий корень этих соблазнов в отсутствии положительных оснований для признания истины веры. Дело в том, что содержание истины может быть сообщено человеку, но мыслить истину этого содержания человек может лишь на осно­вании познания о том, что оно и на самом деле заключает в себе истину. Ради этого все содержание сообщаемой истины нужно привести в органическую связь с содержанием всех тех познаний, которыми уже владеет человек и которые имеют какое-либо от­ношение к предмету сообщаемой истины; так чтобы новая истина стала не только совершенно понятной уму, но и стала бы вполне очевидной для ума именно по силе очевидности его прежних по­знаний. При таком порядке раскрытия и усвоения человеком не­известной   ему   прежде   истины   само   собою   понятно,   что   и догматическое учение христианского откровения именно ради то­го, чтобы оно могло быть раскрыто и усвоено человеческим умом как действительная истина, также должно быть приведено в орга­ническую связь со всем миром человеческой мысли о сущем, т.е. со всем миром человеческих познаний о Боге, о мире и человеке. Между тем эти познания, при появлении христианства, были на­столько несродны миру христианских идей, что из них решитель­но невозможно было не только выяснить истину христианского учения, но и просто лишь сделать это учение хоть сколько-нибудь понятным для мысли. Поэтому совершенно естественно, что и для иудеев, и для язычников христианство одинаково представлялось как невероятное учение о невозможном деле, И поэтому же со­вершенно естественно, что апостолы преимущественно обраща­лись к нравственному смыслу людей: близко к тебе слово нашей проповеди, в сердце твоем и в устах твоих (Рим. 10, 8) — это обращение апостола Павла вполне точно характеризует собою обычный метод церковно-апостольского раскрытия и доказатель­ства христианской истины.

Древние проповедники христианства старались будить в людях нравственные потребности и стремления духа и делали христиан­ство близким именно сердцу людей. Но интересы сердца, понятно, не устраняли и не могли устранять собою интересов мысли. Кто принимал христианство верою чистого сердца, для того изменя­лось не значение познания, а только отношение познания к вере, именно — вместо того, чтобы составлять условие возможности ве­ры, познание истины принятой веры становилось нравственной обязанностью верующего человека, и потому верующий-христиа­нин все-таки не мог убежать от невольных соблазнов ума. Даже в период апостольской проповеди, в эту исключительную эпоху великих чудес и знамений и силы, находились такие христиане, которые глубоко смущались основным догматом апостольского ве­роучения, что распятый Христос есть истинный Бог и что после крестной смерти Своей Он воскрес из мертвых и положил начало общему воскресению людей. В мышлении этого догмата христиане естественно встречались с тревожными вопросами недоумения: кто это восходил на небо, чтобы оттуда Христа свести, т.е. други­ми словами — как это возможно, чтобы истинный Бог воплотился? или: кто это сходил в ад, чтобы Христа из мертвых возвести (Рим. 10, 6-7), т.е. другими словами — как это возможно, чтобы умер­ший человек воистину воскрес из мертвых? И так как на оба эти вопроса, по религиозно-философским понятиям того времени, можно было ответить только отрицательно, то еще в период апо­стольской проповеди естественно возник неразрешимый конфликт веры и разума, науки и откровения, и тогда же определились все те существенные искажения христианского вероучения, от кото­рых христианство не может освободиться и по настоящее время. Между тем это освобождение возможно, потому что познавае­мое Бога (το γνωστον του Θεου, — Рим. 1, 19) может быть сделано вполне очевидным для мысли, и в своей очевидности оно может со­ставить непоколебимое основание для познания истины церковно-апостольского вероучения. Конечно, христианская вера при этом так и останется верой, и странно было бы думать о невозможном превращении сверхчувственного содержания веры в опытную ис­тину положительной науки. Но тем не менее мы все-таки можем вполне основательно ставить вопрос об истине христианской веры, потому что мы можем научно выяснить мировую действительность положительных оснований этой веры, и вследствие этого мы мо­жем сделать христианскую веру не безотчетным исповеданием не­постижимых формул, а совершенно ясным и совершенно разум­ным объяснением всей совокупности наших познаний о мире. При таком представлении теоретического содержания веры по крайней мере никогда уж более не может быть никакого спора о том, в чем именно заключается подлинная сущность христианства, так как при этом представлении не может быть решительно ничего непо­нятного в том, что христианство учит о воплощении Бога, и о кре­стных страданиях и смерти Его за грехи сотворенного Им мира, и о будущем откровении в мире Божия царства силою умершего и воскресшего Богочеловека - Христа. Все это учение христианства на самом деле совершенно понятно и ясно, и в христианстве на са­мом деле нет ни единого догмата, которого нельзя было бы осве­тить светом ясного разумения. Христианская вера, конечно, так и остается верой, но в свете научно-философских изыскании о ко­нечной истине бытия христианин по крайней мере может понять и может выяснить, почему именно он верит так, как учат его верить церковные формулы веры. Он может связать религиозные идеи этих формул с точными фактами научного знания о сущем, и по­тому он может, стало быть, в чисто научном смысле иметь положительное основание для религиозной веры своей в истину сверх­разумного содержания христианского откровения.

1 Такое отношение к И. Христу со стороны Его названного отца и действитель­ной матери как будто не вполне согласуется с евангельским известием об обстоятель­ствах Его рождения. По словам евангелиста Луки (1, 28-35), ангел Гавриил возве­стил деве Марии о рождении ею сына, который родится по действию Духа Святого и наречется Сыном Божиим, и Мария ответила на это благовестив смиренным по­слушанием Божией воле: се, раба Господня; да будет мне по слову твоему. По со­общению евангелиста Матфея (1, 18-25), ангел Господень явился во сне Иосифу и объявил ему, чтобы он не соблазнялся принять Марию, жену свою, потому что она родит младенца от Духа Святого, и этот младенец должен быть назван Иисусом, так как Он спасет людей своих от грехов их, и Иосиф поступил, как повелел ему ангел Господень. Невозможно думать, чтобы Иосиф и Мария забыли об этих чудесных собы­тиях, но равным образом невозможно думать и то, чтобы они понимали спасение Богом своего народа в смысле христианского учения о спасении людей. Все евангельские данные непререкаемо доказывают, что ни ближайшие ученики И.Христа, ни бли­жайшие родственники Его не имели никакого понятия о том Божием царстве, о ко­тором говорил Христос. Даже после того, как Он уже выступил на дело своего обще­ственного служения и заявил себя человеком сильным в слове и деле, братья Его все-таки не веровали в Него (Иоан. 7, 5), и единственным основанием их неверия слу­жило только решительное нежелание И.Христа выступить в роли политического деятеля. Следовательно, в родной семье И. Христа несомненно понимали Его месси­анское достоинство в смысле народно-иудейских представлений о Мессии. А если и матерь Его, и названный отец Его, вполне веруя в Его мессианское достоинство, по­нимали, однако, это достоинство в смысле национальных вожделений иудейского народа, то все обстоятельства пасхального путешествия И. Христа в Иерусалим, ког­да Ему было только двенадцать лет от роду, становятся совершенно понятными. В высшей степени понятно, что двенадцатилетний мальчик, думавший и говоривший о Боге и совсем не помышлявший о политике, для Марии и Иосифа являлся пока еще не тем, чем, по их мнению, Ему суждено было сделаться; и потому в высшей степени понятно, что они не поняли ответного слова Его о доме и о делах Отца своего, потому что, веруя в Него как в Мессию, они, однако, ожидали увидеть в Мессии совсем не такого деятеля, каким на самом деле явился Христос.

2 На какие бы обстоятельства человек ни ссылался в свое оправдание при от­ступлении от нравственного закона жизни, он все равно, конечно, не может сделать своего греховной дела праведным делом. Поэтому именно думать так, что будто те или другие обстоятельства жизни могут вполне или до некоторой степени извинять человека в его греховных поступках, — значит, собственно, допускать такое поло­жение, что будто при некоторых условиях и обстоятельствах жизни можно вполне или до некоторой степени мириться с фактами греховной деятельности, хотя эти факты и должны признаваться совершенно нежелательными.

3 Смерть вообще прекращает существование греха, но прекращение греха и уничтожение его, разумеется, не одно и то же. Если человек умирает, потому что его смерть пришла, то он умирает, конечно, во грехах своих, так как в этом случае грех перестает существовать не потому, что человек уничтожил его, а только пото­му, что перестает существовать сам грешный человек. Значит, естественная смерть человека освобождает мир, собственно, не от греха, а только от грешника, потому что вина во грехе, который не был побежден нравственной силой добра, а прекра­тился сам собою, за смертью человека естественно остается на мире, в котором был осуществлен грех. Эта вина естественно осталась бы на мире и в том случае, если бы человек ради избежания греха захотел добровольно прекратить свою жизнь; потому что фактом самоубийства вообще может подтверждаться только совершенное бесси­лие человека освободиться от тех условий жизни, при которых ему не хочется жить, и в данном случае фактом самоубийства также подтверждалась бы не сила нравст­венной воли человека, а напротив — полное владычество греха над человеком воп­реки его воле. Значит, действительное уничтожение греха может создаваться од­ной только мученической смертию человека за его любовь к нравственному добру. В этой именно смерти все грехи человека становятся его бывшими грехами, и всякая вина за все, сделанные им, грехи является его бывшей виною, потому что в момент своей мученической смерти он уж — не грешник, а, напротив, торжествующий по­бедитель греха, бессильного подчинить его себе.

4 По христианскому нравственному учению грехи человека могут быть грехами мысли, слова и дела. Грех мысли есть именно то самое, что с психологической точки зрения может быть названо искушением во грехе. Поскольку человек может побеж­дать свою греховную мысль, т.е., при полной возможности осуществить ее, может, однако, в действительности не осуществить ее, он — победитель греха. Но поскольку он все-таки может иметь в себе греховные помышления, он несомненно стоит под властью греха, петому что самый факт греховных помышлений ясно говорит о том, что грех еще живет в человеке, что он еще не уничтожен им.

5 Из первого послания к Коринфянам св. Климента Римского, гл. 21, 7. Срав. выразительное поучение св. Игнатия Антиохийского в его послании к Ефесянам, гл. 1, и к Траллийцам, 2, 9.

6 Отношение Бога к миру, под точкою зрения христианского учения о Боге как о Творце и Спасителе мира, прекрасно раскрыто в одном из древнейших памятни­ков христианского глубокомыслия — в Послании к Диогнету, автор которого сам называет себя учеником апостольским». «Бог, — говорится в этом послании (гл. 8, 9), — всегда бил, есть и будет милостив, благ, незлоблив и истинен, и Он один толь­ко благ... Если Он попустил нам в прежнее время следовать, по собственному наше­му произволу, беспорядочным страстям, увлекаться удовольствиями и похотями, то не потому, чтобы Он увеселялся нашими грехами, — Он только терпел это. Он не благоволил о том неправедном времени, а приготовлял настоящее время праведно­сти, дабы мы, убедившись в прежнее время из собственных наших дел, что мы не­достойны жизни, ныне удостоились ее по Божией благости, и, показавши, что сами собою мы не можем войти в царство Божие, ныне получили эту возможность от Бо­жией силы. Когда исполнилась мера нашей неправды и совершенно обнаружилось, что в воздаяние за нее следует ожидать наказания и смерти, когда пришло время, в которое Бог по беспредельному человеколюбию и по единой любви Своей предполо­жил явить наконец Свою благость и силу, тогда Он не возненавидел нас, не отверг, не вспомнил нашего зла, но с долготерпением снес его и Сам принял на Себя наши грехи. Он предал Сына Своего в искупление за нас, — Святого за беззаконных, не­винного за виновных, праведного за грешных, нетленного за тленных, бессмертного за смертных».

7 Обстоятельное и в высокой степени основательное развитие этой мысли сдела­но в глубокомысленном трактате св. Афанасия Александрийского О воплощении Бо­га Слова. «Смерть (разумеется — Сына Божия), — говорит здесь великий учитель церкви, — была необходима; непременно надлежало быть смерти за всех людей, по­тому что надлежало быть уплате общего долга, лежавшего на всех людях. Ради этой именно цели Слово, по природе своей бессмертное, восприняло смертную плоть, чтобы принести ее, как свою собственную плоть, в жертву за всех людей, т.е. чтобы принять своею плотью смерть за всех» (О воплощении, гл. 20, ср. б, 9, 66, а также второе слово Против ариан, гл. 7; сравн. также рассуждение св. Григория Нисского в его Катехизисе, гл. 32); а я качестве откровенного основоположения к отеческим соображениям нужно иметь в виду известную молитву И. Христа: «Отче! избавь Ме­ня от часа сего! Но на сей нас Я и пришел» (Иоан. 12, 27).

8 Определением папы Климента IV в 9 Carriere, Jesus Christus und d. Wissenschaft d. Gegenwart, S. 71: «Бог, заставля­ющий страдать невиновного, чтобы облагодетельствовать грешников, конечно, не был бы Богом любви, как и Богом справедливости, Он был бы только кровожадным идолом». Ср. также Sptr, Moralitat und Religion, S. 137-138.

10 Carriere, Op. cit., S. 71

11 При первом нарушении Божия закона бытия в мире бесплотных духов Бог не­сомненно мог бы уничтожить возмутившуюся часть Своего творения, и это уничто­жение было бы совершенно согласно со всеми требованиями справедливости и нрав­ственности. Ведь о падших ангелах невозможно сказать, что они были неудачными созданиями Бога потому что они по собственной воле своей удалились от Бога и сде­лались даже врагами Его. Значит, их удаление от Бога, раз уж оно действительно было добровольным, ни в малейшей степени не разрушает собою ни Божией премуд­рости, открытой а создании мира, ни Божией благости, открытой в назначении ми­ра. На самом деле оно доказывает собою только нежелание падших духов быть при­частниками божественной благости и премудрости, а это нежелание само по себе, очевидно, могло давать им право не на удаление от Бога, а только на усердную просьбу их к Богу, чтобы Он уничтожил их, так как они не желают существовать. Но, не желая быть тем, чем они должны были быть, т.е. святыми причастниками Бо­жией жизни, они тем не менее все-таки желали существовать, т.е. желали пользо­ваться Божиим даром бытия, чтобы иметь возможность враждовать с Богом. Стало быть, они не думали обвинять Бога за то, что будто Он напрасно их создал, и потому они не могли бы обвинять Бога и в том случае, если бы Ему угодно было уничтожить их потому, что Бoг действительно не напрасно их создал, но так как, удалившись от Бога, они стали существовать напрасно, то Бог также не напрасно мог бы и уничто­жить их, как Он не напрасно их создал.

12 Разумеется, совсем другой вопрос, захотят ли падшие духи обратиться к сво­ему Творцу и Спасителю с чистой мольбой искреннего раскаяния. Мы говорим лишь о том, что со стороны Христа Спасителя не может быть никакого препятствия к то­му, чтобы Он принял на Себя все великие грехи хотя бы даже самого диавола; пото­му что Богу не свойственно враждовать с какою-нибудь частию Своего творения и уж тем более, конечно, не свойственно Ему мстить Своему грешному созданию за то, что оно было некогда преступником и даже злонамеренным преступником святой воли своего Владыки и Бога.

13 Научно-философское положение вопроса о будущей судьбе нашего мира в сжатой, но выразительной форме изложено у Спенсера, Основные Начала по р<ус>. пер., СПб., 1897, с. 404, 432. На основании научных данных и философских сооб­ражений о сущности мирового процесса Спенсер ставит вопросы: «К чему же идут эти изменения (в пределах материального мира) ? Будут ли они идти вечно или будет конец им? Может ли в течение всего будущего возрастать разнородность предметов или должна быть степень, дальше которой не могут идти дифференциация и интег­рация материи и движения? Может ли всеобщий метаморфоз беспредельно продол­жаться все в одном и том же направлении или он идет к какому-нибудь окончатель­ному состоянию, не допускающему дальнейшего изменения в том же направлении?» И на эти вопросы дает ответ: «Мы неизбежно принуждены принять вторые половины этих альтернатив. И наблюдения конкретных процессов, и абстрактное исследова­ние вопроса показывают нам, что эволюция имеет предел, которого не может перейти».

14 Колос. 2, 9: εν αυτω κατοικειπαν το πληρωμα της θεοτητος σοματικως. Ввиду широкого распространения известных суждений, что будто «в древнейших перво­источниках христианства учение о божестве Христа совсем еще не высказывалось так решительно, как оно было высказано впоследствии»; и что будто «именно в по­сланиях апостола Павла Христос еще является неопределенным существом, занима­ющим неопределенное положение между небом и землею, между Богом и человеком или вообще между существами, подчиненными Высочайшему Существу, — являет­ся первым ангелом, первосоздаиным, но, во всяком случае, созданным»; и что будто «лишь церковь ясно отождествила Его с Богом, сделала Его исключительным Сыном Божиим, определила Его отличие от ангелов и людей и дала Ему монополию веч­ной, несозданной сущности» (Feuerbach, Wesen d. Christenthums, S- 270-271), — ввиду широкого распространения ныне этих ложных суждений мы считаем нелиш­ним осветить приведенный текст из послания к Колосянам с точки зрения истории философской терминологии. Дело в том, что апостол, предупреждая Колосян о том, чтобы кто не увлек их «философией и пустым обольщением, по преданию человече­скому, по стихиям мира, а не по Христу» (2, 8), очевидно, знал между ними таких христиан, которые были знакомы с греческой философией (с философией по пре­данию человеческому) и даже способны были увлекаться ею. Поэтому, в противовес этой ложной философии по стихиям мира, он излагает в своем послании истинную философию по Христу, причем для выражения христианских истин пользуется спе­циальными терминами греческой философии, как πληρωμα, γνωσις и σωμα. Термин σωμα  у греческих мыслителей обозначал реальность, сущность, действительное, объективное бытие в отличие от представления, призрака, бытия только вообража­емого. Так, напр., по Дидиму пифагорейцу, стоики думали, что добродетели неот­делимы одна от другой и что они τας αυτας τω ηγεμονικω μερει ψυχης καθ’ υποστασιν, καθο δη και σωμα πασαν αρετην ειναι τε και λεγεται т.е. добродетели по существу тождественны с владычественною частию души, почему именно всякая добродетель и есть и называется... телом? Разумеется, нет. Понимая добродетель как существенное, коренное свойство самой природы духа, стоики смотрели на раз­ные виды добродетели как на положительное содержание бытия, между тем как по­рок (κακια), с точки зрения оснований и целей бытия, они рассматривали как недо­статок, отсутствие, лишение добродетели, как призрак-небытие. Следовательно, всякая добродетель есть σωμα, — это значит, что всякая добродетель есть действи­тельное, подлинное, истинное содержание бытия. Такое значение термина еще яснее раскрывается из сообщения Секста Эмпирика, Adversus mathemat. VII. 38, что те же стоики говорили: η μεν αληθεια σωμα εστι, το δε αληθες ασωματον υπηρχε т.е. истина есть... тело? Разумеется, нет. Истина есть само объективное бы­тие, сам предмет существующий, тогда как истинное (το αληθες), т.е. мышление ис­тины или признание за истину, имеет лишь субъективную природу и субъективное значение. Таким образом, в приведенном тексте апостольского послания слово σωματικως, очевидно, означает не телесно, а истинно, действительно, объектив­но, существенно, субстанциально, т.е. в этом тексте, посредством специального фи­лософского термина, апостол самым точным образом формулирует христианскую веру в И. Христа как Бога по природе.

15 Неразрывная связь в христианстве догматики и этики, веры и жизни для многих весьма неясна и многими даже совсем отрицается, потому что в своих эти­ческих воззрениях, сравнительно с евангельским учением И. Христа, люди большею частию стоят на диаметрально противоположной точке зрения. В то время как Спа­ситель судил настоящую жизнь истиной Своего догматического учения о Божием спасении мира и на основании этой именно истины утверждал действительность и обязательность Своих нравственных заповедей, многие современные последователи Его, наоборот, смотрят на Его нравственные заповеди лишь с точки зрения их при­годности для настоящей жизни людей и потому определяют их действительность и обязательность не безусловной истиной Христова вероучения, а исключительно только условиями и целями своей временной жизни на земле. Эта перемена крите­рия морали вполне естественно делает ныне возможным существование таких хри­стиан, которые, безусловно, отрицают догматическое учение И. Христа и считают себя христианами только на том основании, что они признают евангельское нраво­учение весьма полезным для блага людей. И эта же самая причина делает ныне воз­можным существование таких христиан, которые, по вере в истину догматического учения И. Христа, признают Его нравоучение несомненно истинным, но в то же время полагают, что оно невыполнимо в настоящих условиях человеческой жизни и, стало быть, вовсе не обязательно для людей. При таком искажении, с одной сто­роны, чистоты евангельской веры и, с другой — строгости христианской морали весьма естественно, что миру современного христианства совсем неведомы те вели­кие волнения религиозной мысли и чувства, которыми жил христианский мир в те­чение первых веков.

Теперь очень многие образованные люди не видят, например, в богословских движениях соборного периода решительно ничего другого, кроме греческого при­страстия к диалектической игре в слова. А на самом деле в этих движениях совер­шалась великая работа живой религиозной мысли по самым насущным вопросам веры.

Тогда христианская мысль деятельно работала по каждому вопросу веры, чтобы не­пременно разрешить его в самом точном согласии с евангельским известием о Бо­жием спасении мира; так что если появлялось такое мнение, которое в каком-нибудь отношении колебало или даже могло только колебать истину этого известия, то оно волновало всю христианскую церковь, и все христианское общество энергично вос­ставало на защиту апостольской веры в истину Христова Евангелия. Поэтому совер­шенно понятно, что сознательным разрушителям христианской веры тогда не было и не могло быть места в христианской церкви, потому что церковь заключала в себе одних только исповедников истинной веры апостольской. Ныне стало совсем другое дело. Современное христианское общество гораздо скорее, пожалуй, взволнуется не тем, что среди него появится какой-нибудь заведомый разрушитель христианства, а тем, что естественная и полномочная охранительница апостольской веры, церковная власть, исполняя свою священную обязанность, напомнит христианскому обществу о светлой заре христианства и скажет какому-нибудь еретику, что он — не истин­ный христианин и что поэтому церковь не может иметь с ним ничего общего.

Это же самое положение следует отметить и в отношении строгости христиан­ской морали. Древнее христианское общество настолько ревниво относилось к нрав­ственной чистоте своих членов, что всякое проявление безнравственности и уж тем более, конечно, малодушное отречение от Христа ради каких-нибудь житейских вы­год или даже по страху мучительной смерти глубоко оскорбляло и возмущало всех христиан и вызывало неминуемое исключение виновного христианина из братского состава церковной общины, если только он не приносил достойных плодов искрен­него раскаяния. Тогда бывали даже такие случаи, что снисходительное отношение церковной власти к нравственным недостаткам слабых христиан казалось недостой­ным истины и величия христианской церкви и потому вызывало протесты и даже создавало иногда печальные расколы в церкви, как, напр., раскол монтанистов, навациан и донатистов. Конечно, это явление было печальное, и раскольники были не правы, но они были не правы не в том, что ложно представляли себе значение еван­гельского нравоучения, а в том, что они не по-евангельски относились к человече­ским немощам слабых христиан и несправедливо обвиняли церковную власть в мни­мом потворстве греху. На самом деле нравственный идеал человека, данный живым образом И. Христа и обстоятельно раскрытый в апостольских наставлениях, тогда всеми без исключения признавался обязательною нормой жизни для каждого хри­стианина, и потому всякое отступление от этого идеала тогда всеми единодушно осуждалось как недостойное христианина, и церковная власть в действительности никогда не признавала никаких извинений греха, а всегда, напротив, указывала вся­кому грешнику на единственный для него путь ко Христу — путь покаяния. Тогда не было и не могло быть места для потворства греху, когда за всякое грубое оскорб­ление нравственного чувства христианское общество неумолимо карало виновного своим негодованием и суровым обличением, а церковная власть отлучала его на го­ды, и даже на десятки лет, и даже на всю его жизнь от приобщения тела и крови Христовых. Ныне действительно стало другое дело. Если в нравственной сфере цер­ковной жизни теперь и возможны какие-нибудь протесты, то уж, во всяком случае, не против слабости церковной власти, а скорее против мнимой суровости ее требо­ваний, хотя бы, напр., относительно постов или даже относительно того самого та­инства, лишение которого было истинной карой для древнего христианина, т.е. от­носительно таинства евхаристии, чтобы современные христиане хотя бы один раз в год, но обязательно приступали к этому таинству.

Мы уклонились от евангельского критерия нравственной истины, и потому евангельский нравственный закон представляется нам не безусловным законом жиз­ни, а просто лишь идеальным законом, исполнение которого настолько именно мож­но считать обязательным для нас, насколько мы можем приспособить его к нашим условиям жизни. Вследствие этого мы весьма легко извиняем себя во всяких нравст­венных недостатках и даже в прямых пороках, извиняем на том основании, что мы ведь совсем не идеальные люди и потому грешить для нас самое естественное дело. В этом случае мы, очевидно, забываем, что ведь и евангелие-то Христа на этом же самом стоит, что мы именно не ангелы, и что апостольское учение это же самое ут­верждает, что в своей настоящей жизни мы действительно не можем сделаться без­грешными. Однако ни евангельское, ни апостольское учения не допускают никаких оснований для извинения греха, потому что и Христос, и апостолы Его видят в че­ловеке гораздо больше, чем сколько мы сами в себе видим. Они видят, что человек может по крайней мере желать не грешить и что он, во всяком случае, может бо­роться со грехом. А так как нравственный закон, по учению Христа, является не идеальным, а действительным законом жизни в Божием царстве, то, если только че­ловек имеет в виду свою вечную жизнь, он уж непременно обязан бороться со гре­хом, т.е. обязан жить и судить свою настоящую жизнь именно по закону вечной жизни в Божием царстве.

16 Steudel, Krltik d. Religion, S. 220-226.

17 Это пророческое изображение будущей судьбы нашего мира в существенной своей части повторяется и в научных соображениях по этому вопросу. Спенсер (Ос­новные начала, с. 440-441) указывает на выведенный Гельмгольцем термический эквивалент движения Земли в пространстве: «Если бы земной шар был внезапным толчком остановлен в своем движении по орбите, то этим толчком было бы произве­дено количество теплоты, равное тому, какое произошло бы от сожжения 14 шаров сплошного каменного угля, из которых каждый равен объемом земному шару. При самой невыгодной оценке теплоемкости массы земного шара, т.е. предполагая, что вся эта масса имеет такую же теплоемкость, как вода, она все-таки нагрелась бы от этого толчка до 14 200 градусов Фаренгейта; поэтому вся она совершенно расплави­лась бы и ббльшая часть ее обратилась бы в пар. А если бы остановившаяся Земля упала на Солнце — как это, разумеется, и было бы, — то от толчка ее о Солнце раз­вилось бы количество теплоты, в 400 раз большее». По поводу этих вычислений Гельмгольца Спенсер делает замечание: «Существует сила, о которой полагают, что ее действие должно напоследок привести Землю к падению на Солнце. Эта сила — сопротивление эфирной среды. Сопротивление эфира должно, как полагают, за­медлять движения всех тел Солнечной системы: и некоторые астрономы утвержда­ют, что результаты этого замедления видны уже и теперь в относительной близости между орбитами тех планет, которые известны издавна. А если происходит замед­ление, то должно, хотя и в очень далеком будущем, настать время, когда постепен­ное уменьшение орбиты земного шара доведет его до падения на Солнце; и хотя ко­личество движения массы, которое превратится тогда в молекулярное движение, бу­дет меньше цифры, даваемой вычислением Гельмгольца, но все-таки будет доста­точно велико, чтобы привести вещество земного шара в газообразное состояние».

18 Образцом богословско-философских соображений о чуде воскресения может служить рассуждение св. Иустина Мученика, О воскресении, фрагмент № 6. «Так как, — рассуждает философ, — атомы неразрушимы, то нет ничего невозможного в том, чтобы они снова сошлись и соединились в том же самом порядке и положении и составили бы то же самое тело, которое прежде состояло из них. Подобным образом, например, если мозаик сделает из камней образ животного и эти камни потом распадутся, или от времени, или по собственной воле художника, то он, имея те же самые кусочки, может собрать их и, расположив их в надлежащем порядке, может снова составить из них то же самое изображение животного. Неужели же Бог не мо­жет снова соединить отделившиеся друг от друга части тела и не может образовать тело, тождественное с телом, которое Им же Самим и было ранее создано?»

19 Имея в виду сущность христианского спасения, как богочеловеческого про­цесса всеобщей истории мира, еще Тертуллиан совершенно правильно указывал (De anima, cap. 56) на логическую необходимость признавать, что, nulli patet coelum, terra adhuc salva, что только cum transactione mundi reserabuntur regna coelorum6.

20 Иоан. 6, 40; Мф. 19, 27-29; 1 Петр 1, 3-5; Кол. 3, 3-4; 1 Фессал. 3, 12-13. Вполне ясное и определенное учение И. Христа и апостолов Его о совершении спа­сения именно в последний день, т.е. в день откровения славы Христовой, всегда ис­поведовалось христианскою церковию как непреложное слово истины, и это испо­ведание считалось некоторыми древними богословами даже за отличительный при­знак истинного христианина. Так, например, св. Иустин Мученик, Dialog, cap. 80, говорит: тех, которые говорят, что будто тот­час по смерти души берутся на небо, вы за христиан не считайте”.

 

1 2 3 4

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •