Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Наука о человеке /

IV. Христианское учение о спасении как о богочеловеческом деле Христа — Сына Божия

 

1. Человеческая жизнь И. Христа как действительное явление в ми­ре Божией правды. 2. Крестная смерть И. Христа как искупительная жертва за грехи всего мира. 3. Воскресение И. Христа из мертвых как Божие осуществление единственной возможности к действительному освобождению от греха и от всех следствий его, 4. Свободное участие людей в Божием деле и Божие участие в земной жизни людей. 5. Буду­щее откровение в мире Божия царства. 

1. В лице И. Христа, по евангельскому изображению Его жизни и по апостольскому свидетельству о Нем, люди увидели первого по­бедителя зла. Рожденный от жены и подчиненный суду закона (Гал. 4, 4), т.е. человек, как и всякий вообще действительный че­ловек, Он жил в тех же самых природных условиях жизни, в каких жил и живет весь род человеческий со времени первого грехопаде­ния. Голод и жажда (Мф. 4, 2 ср. Лк. 4, 2; Мр. 11, 12; Мф. 21, 18; Иоан. 4, 7), физическое утомление (Иоан. 4, 6) и душевные скорби (Лк. 12,50, Иоан. 12, 27, 13, 21, Мф. 26, 37), потребность в сочув­ствии близких людей (Мф. 26, 38, ср, Мк. 14, 33-34) и холодное равнодушие даже со стороны ближайших родственников (Мр. 6, 2-6 ср. Лк. 4, 23, ср. Мф. 13, 54-58, Иоан. 7,5), — все это было зна­комо Ему наравне с другими людьми, и все это по отношению лич­но к Нему покрывалось еще исключительным подвигом Его непре­рывного мученичества. В ответ на свои заботы о религиозном про­свещении людей  Он встретил  злобную ненависть со стороны обличаемых Им невежд и даже прямые покушения на Его жизнь со стороны многочисленных изуверов (Иоан. 5, 16, 7, 19, 11, 53; Лк. 4, 23-30; Мф. 12, 14, ср. Мр. 3, 6), и перенес действительное осуж­дение Его на позорную смерть, и пережил возмутительное глумле­ние даже над самым позором крестной смерти Его (Мф. 27, 33-43, Мр. 15, 29-32, Лк. 23, 35-37). Между тем и физические лишения, и нравственные страдания, и незаслуженные гонения от сильных врагов, и самая смерть на кресте выпали на долю Его многостра­дальной жизни не по какому-нибудь роковому стечению случай­ных обстоятельств, т.е. не потому, что какая-нибудь злая судьба, вопреки Его собственным помышлениям и желаниям, сделала Его несчастным неудачником в жизни. На самом деле Он имел в своем распоряжении самое могущественное средство, чтобы приобрести Себе рабское поклонение людей, потому что Он мог кормить лю­дей и мог спасать их от всяких несчастий; и люди Его народа, не­сомненно, были бы весьма рады увидеть Его на царском престоле Его знаменитого предка. Но Он сам отверг это желание людей (Иоан. 6, 15} и Сам не пожелал сделаться властелином мира (Мф. 4, 8-10, ср. Лк. 4, 5-8); потому что над преходящими рядами зем­ных человеческих царств Он ясно видел вечное Божие царство и желал только одного, чтобы в людях оправдалась истина этого цар­ства (Мф. 6, 33). Люди же на самом деле вовсе не знали этого цар­ства и совсем не искали правды его — в этом именно и заключается вся тайна глубоких человеческих страданий И. Христа.

До начала евангельской проповеди люди вовсе не знали о том, что такое Божие царство, и где оно находится, и когда оно откро­ется, и как оно откроется. Они всегда жили такою жизнию, что не составляли собою Божия царства, и если все-таки думали войти в это царство, то обыкновенно представляли его таким образом, что будто оно находится где-то вне их и для того, чтобы войти в него, им следует лишь перешагнуть за рубеж своего человеческого суще­ствования и, по милости Божией, очутиться на небе. Это было гру­бое заблуждение, которое решительно губило людей и губило Бо­жие дело в людях, потому что, наивно представляя себе, что они живут только в мире, а не в Божием царстве, люди этим самым отторгали мир от Божия царства и делали его царством греха, цар­ством диавола. Христос разрушил это грубое заблуждение людей и открыл людям неведомую им истину. Он разъяснил, что о Божием царстве нельзя сказать: вот оно здесь или вот оно там, что всем, желающим найти его, можно только сказать о нем: вот царствие Божие внутри вас есть (Лк. 17, 20). Ведь не какой-нибудь отдель­ный уголок мира, а весь Божий мир есть Божие царство. Ведь если кто созерцает мир религиозною мыслию, для того небо — престол Бога и земля — подножие ног Его (Мф. 5, 34-35) и вся жизнь на земле есть проявление Божией благости и премудрости (Мф. 5, 45, 6,28-29, 10, 23, ср. Лк. 6, 35,12, 27-28,12, 6-7). Стало быть, люди на самом деле сейчас живут в Божием царстве. Если же никому из людей этого вовсе не думается, то это лишь потому, что люди сами разрушают правду мира как Божия царства явной неправдой своей жизни в мире. Но с этой неправдой жизни, где бы ни существовал человек, т.е. на небе или на земле, он все равно не сделается чле­ном Божия царства и, стало быть, все равно не увидит его. Поэтому всякий человек, действительно желающий увидеть Божие царство, очевидно, должен стремиться не к тому, чтобы заменить землю не­бом или вообще существующий мир каким-нибудь другим миром, а к тому, чтобы изменить себя самого в другого человека, — в та­кого именно человека, который был бы истинным человеком от Бога; так, чтобы нравственным совершенством его человеческой жизни действительно бы доказывалось, что люди — не порождения земли, а творения Божий, и таким образом его человеческой жиз­нию прославлялся бы небесный Отец людей (Мф. 5, 16). Только под условием такого изменения люди могут увидеть, что они дей­ствительно живут в Божием мире — в Божием царстве, и под этим же только условием они могут получить действительное основание думать о своей вечной жизни, так как Божие царство несомненно вечно, как вечен сам Бог.

Но для того, чтобы человек воистину стал человеком от Бога и воистину стал членом вечного Божия царства, ему нужно не толь­ко признавать Бога своим Богом, но и положить в Боге подлинно вечную цель своей жизни, потому что все временные цели жизни характеризуют собою только временную жизнь и, значит, ни­сколько не требуют того, чтобы человек существовал вечно. Поэ­тому если человек думает о вечной жизни, а сам между тем пре­следует только временные цели жизни, то он никаким образом не может получить себе вечную жизнь, именно потому, что в этом случае он на самом деле стоит вне вечной жизни и работает только для смерти. Вечная жизнь есть божественная жизнь, и потому единственной вечной целью человеческой жизни, очевидно, может служить только нравственное усовершенствование человека по вечному образу совершенного Отца (Мф. 5, 48), так как для дости­жения этой цели человеку действительно недостаточно никакого множества веков. Следовательно, поставив себе эту бесконечную цель, человек уж в силу одной только постановки ее, очевидно, становится на путь вечной жизни; но в таком случае для того, что­бы действительно иметь вечную жизнь, он уж не должен сходить с единственного пути этой жизни и не должен переходить с него на путь временной жизни, потому что идти одновременно двумя противоположными путями — дело, разумеется, совершенно невоз­можное. В силу этого, даже самые необходимые потребности, как, например, потребность в пище или в одежде, очевидно, могут оза­бочивать наследника вечной жизни только как неотложные нуж­ды текущего дня (Мф. 6, 25, 34), так как желание человека обес­печить себе возможное удовлетворение этих потребностей на за­втрашний день равносильно постановке им временной цели жиз­ни, т.е. равносильно переходу его на путь неминуемой смерти. Ведь если в самом деле человек сегодня заботится о завтрашнем дне и завтра будет заботиться о новом завтрашнем дне, то само со­бою понятно, что в действительности он и будет жить только ко­роткими днями своих материальных забот, и в таком случае он ни­чего не сделает такого, что несомненно принадлежало бы вечности. Таким образом, путь вечной жизни необходимо требует от че­ловека физических лишений. Помимо того что материальные блага имеют только условную ценность и не могут быть унесены чело­веком в вечную жизнь, они еще могут положительно препятство­вать достижению вечной цели человеческой жизни, потому что они могут привязывать к себе человека и могут представляться ему гораздо более ценными, чем истинные ценности нравственного со­вершенства. Ввиду этого изменение ветхого человека прежде всего и обязательно требует от него изменения ложных отношений его к материальным благам временной жизни. Человек должен понять, что ему нет решительно никакой пользы приобрести хотя бы даже весь мир, а себя самого погубить (Лк. 9, 25). Он должен понять, что душа человека не только для него самого, но и безотносительно, т.е. по своей собственной безусловной ценности, неизмеримо выше целого мира (Мф. 16, 26, Мр. 8, 37); потому что одним только че­ловеком может святиться в мире Божие имя, и в нем же может от­крыться Божие царство, и чрез него же Божия воля может сделать­ся на земле таким же реальным законом жизни, каким она являет­ся теперь только на небе (Мф. 6, 9-10, ср. Лк. 11, 2). Конечно, убеждение в этой истине само по себе не может еще переродить че­ловека и не может сделать его истинным человеком от Бога; но оно все-таки может заставить его смотреть на свои желания матери­альных благ как на соблазны для него, и вследствие этого оно, по крайней мере, может заставить его осудить себя в осуждении своих неразумных желаний. Кто же возвысился до этого осуждения себя, тот в глубине своей совести, разумеется, не может не согласиться с тем, что если глаз, напр., соблазняет его, то глаз — не весь чело­век, и потому лучше вырвать и бросить его, чем подчиниться со­блазнам зрения и погубить себя самого; и равным образом — если рука, например, соблазняет его, то и рука не составляет всего че­ловека, и потому лучше отсечь и отбросить ее, чем иметь здоровую руку и пользоваться ею для совершения преступлений (Мф, 5, 29-30, ср. 18, 8-9, ср. Мр. 9, 43, 45, 47). Кто дошел до этого сознания нравственной необходимости подчинить свою физическую жизнь духовному закону истинной жизни, тот не может не понудить себя к нравственной борьбе с собою самим, чтобы силою собственной воли привести себя на путь в царство небесное; потому что, по при­чине человеческой греховности, это царство теперь только силою берется, и только употребляющие усилия восхищают его (Мф. 11, 12; Лк. 16, 16).

С этим великим учением о Божием царстве Христос обратился к людям, и люди не поняли истины Его проповеди. В своей притче о сеятеле (Мф. 13, 3-8, 18-23, Мр. 4, 3-8, 15-20, Лк. 8, 5-8, 11-15) Он сам говорит о том, как именно влияла на людей Его неустанная проповедь. Одни слушали слово о царстве Божием, совсем не пони­мая его; другие понимали его, но, подавленные обольщением бо­гатства и житейскими наслаждениями и всякими заботами, относились к нему совершенно равнодушно; третьи с радостию прини­мали его, но лишь в качестве теоретического учения, так как жить по нему и страдать за него были не в состоянии; и только некоторая часть людей слышала и разумела и впоследствии ввела его в жизнь. Причин этой умственной слепоты и нравственной несостоя­тельности людей было много, но главная из них, по указанию Спа­сителя, несомненно заключалась в недостаточной силе человече­ской веры в Бога (Мр. И, 23-24, ср. Лк. 17, 5-6). Дело в том, что люди привыкли обращаться к Богу со всякими просьбами о мнимых нуждах своих и по давнему опыту знают о том, что Бог не всегда по­могает им. Отсюда они, естественно, привыкли руководиться жи­тейским правилом, что на Бога нужно надеяться, а самим не пло­шать; и отсюда им крайне трудно было помириться с тем, что им не нужно собирать себе сокровищ земли. Они знали, конечно, те при­меры из жизни природы, которыми убеждал их Христос в истине божественного промышления о мире, что птицы небесные не сеют, не жнут, и нет у них ни хранилищ, ни житниц и, однако же, Бог пи­тает их и ни одна из них не забыта у Бога (Лук. 12, 24, 29); и что полевые лилии не трудятся, не прядут и, однако же, Бог так одева­ет их, что и Соломон во всей славе своей не одевался с такой рос­кошью (Мф. 6, 28-29). Но, не умея различать своих действитель­ных и мнимых потребностей, они вовсе не думали о себе, что Бог знает их действительные нужды и что Он всегда может подать им все необходимое для жизни. Напротив, считая себя более ценными и более близкими к Богу, чем птицы и полевые цветы, они, однако, в отношении себя самих менее всего верили в действительность Бо­жия промысла, и потому у них естественно выходило такое поло­жение, что будто человек решительно не может обойтись без лиш­них запасов на многие годы. В силу же этого даже и те немногие лю­ди, которых действительно захватывала внутренняя сила Христо­вой проповеди, сами собой не в состоянии были освободиться от тревожных опасений за свою наличную жизнь и должны были про­сить своего Учителя: умножь в нас веру (Лк. 17,5). Большинство же слушателей И. Христа прямо смеялись над Ним (Лк. 16,14) и в от­вет на призыв Его к покаянию, по крайней мере — в начальный пе­риод Его проповеднической деятельности, думали только о народ­ной пословице: врач! исцели себя самого (Лк. 4, 23), т.е. попробуй сам так жить, как Ты учишь нас жить, и тогда будет ясно Тебе, что люди живут не в Божием царстве, а на удаленной от Бога земле. Но жизнь И. Христа была самым решительным опровержением этой неправды и самым решительным доказательством истины его не­земного учения.

В Евангелии рассказывается об одном замечательном событии из детской жизни И. Христа. По сообщению евангелиста Луки (2, 41-50), отрок Иисус, когда Ему было двенадцать лет, пришел в Иерусалим на праздник Пасхи и, незаметно для своей матери, остался в Иерусалиме, когда матерь Его вместе с Иосифом оставила город и отправилась домой. По дороге в Назарет путники хватились пропавшего Ребенка и сначала поискали Его между родными и зна­комыми, а потом должны были воротиться в Иерусалим и там це­лых три дня с великою скорбию искали Его и наконец, к удивлению своему, нашли Его там, где, видимо, совсем даже и не думали ис­кать Его, — в Иерусалимском храме. Он сидел посреди учителей, выслушивал и расспрашивал их и сам давал им такие ответы, кото­рые приводили в удивление Его слушателей. Он чувствовал Себя в Иерусалимском храме как в родном доме Отца своего и смотрел на свою религиозную беседу с иудейскими учителями именно как на одно из дел родного Отца своего. Поэтому на естественный упрек материнской заботливости, что Он заставил Иосифа и матерь свою провести из-за Него несколько мучительных дней, Он совершенно спокойно ответил: зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу моему ? По замечанию евангелиста, ни Иосиф, ни матерь Христа не поняли этого ответа, а только запом­нили его. Но ответ положительно удостоверяет, что им не нужно было беспокоиться о пропавшем ребенке, потому что они должны были знать, где им следовало искать его. Стало быть, еще в ранние годы своего детства Христос обнаруживал исключительную чут­кость к высшим вопросам религиозной жизни, и в те же самые ран­ние годы Он, очевидно, сознавал свои отношения к Богу особенным и исключительным образом, именно как отношения Сына к Отцу. Об этом Он несомненно говорил и матери своей, и всем домашним своим, и все они несомненно знали о том, что Он считает Бога Отцем своим и Божие дело считает за личное дело свое. Но, вероятно, никто из них, не исключая даже и матери его, не придавал серьез­ного значения детским речам необыкновенного Ребенка, и потому именно случилось такое обстоятельство, что Его три дня с великою скорбию искали по улицам города и не подумали заглянуть на двор иерусалимского храма, очевидно совсем не ожидая найти Его там1.

Это замечательное событие настолько ярко освещает действи­тельные основы Христова Евангелия, что при его освещении мы можем в достаточной степени понять и чудо нравственной лично­сти И. Христа, и чудо необыкновенной жизни Его, О двенадцати­летнем ребенке, разумеется, невозможно думать, чтобы он мог привести кого-нибудь в удивление своим знанием религиозных учений, т.е. своей внешней ученостью; и тем более, конечно, не­возможно думать о нем, чтобы он мог составить свою собственную богословскую доктрину и мог бы удивлять людей оригинальностью своих богословских соображений. Если двенадцатилетний Иисус, беседуя в Иерусалимском храме с иудейскими учителями, своими вопросами и ответами им приводил их в удивление, то несомненно, что Он удивлял их тем самым, чем Он и впоследствии удивлял сво­их слушателей, чем Он и до сих пор продолжает удивлять огром­ную массу людей, читающих возвещенное Им Евангелие. Он удив­лял и удивляет людей не какими-нибудь учеными словами рассу­дочных соображений, а глубокой жизненной правдой каждого ска­занного Им слова, — той именно чистотой и глубиной своего религиозного одушевления, в силу которых книжные учения, из­вестные всем и каждому лишь в логической системе определенных представлений и понятий ума, в Его сознании одухотворяются и оживают и воплощаются в реальные факты Его собственной жиз­ни. Он жил тем, что говорил людям, и потому все поучения Его не­изменно являются полными духа и жизни. Эта именно полнота живой силы в Его словах, в период Его общественного служения, сделала Его учителем, имеющим власть учить людей (Мф. 7, 29; Map. 1, 22). И эта же самая полнота живого отношения к религи­озным вопросами жизненного разумения их, очевидно, привела в изумление и слушателей Его во время пасхальной беседы Его с иудейскими учителями, когда Ему было всего лишь двенадцать лет от роду. Он не учился у книжных людей, но Он с ранних лет, ви­димо, глубоко интересовался религиозными вопросами и хорошо знал, что говорят о них «книги», и знал еще больше того, — Он знал, о чем следует спрашивать книги и о чем они действительно говорят людям. Такое отношение к вопросам религиозной жизни и особенно такое разумение книжных учений о ней в двенадцатилет­нем ребенке несомненно является изумительным, потому что оно несомненно превосходит всякий возможный уровень детского раз­вития. Но еще более изумительно то, что для самого Христа это не­обыкновенное разумение было делом совершенно обыкновенным, потому что оно служило лишь простым изложением Его собствен­ной внутренней жизни. Из того ответа, который Он дал своей ма­тери, мы вполне ясно видим, что с ранних лет своего детства Он не  только жил мыслию о Боге по сознанию своих человеческих обя­занностей к Богу, но и жил творческой мыслию и деятельною во­лею самого Бога по сознанию своих сыновних отношений к Богу. Это исключительное самосознание И. Христа прежде всего объ­ясняет собою все содержание Его «Евангелия». Мое учение не Мое, — говорит Он иудеям, — но пославшего Меня (Иоан. 7, 16); что Я слышал от Него, то и говорю миру (8, 26). На основании своих близких, именно сыновних отношений к Богу Он знал и воз­вестил миру добрую весть о Божией любви к людям. Он говорил, что Бог благ и что во всем бытии Он, собственно, один только благ (Мф. 19, 17), что Он благ даже к неблагодарным и злым (Лк. 6, 35) и что нет воли Его на погибель людей (Мф. 18, 14), что, напротив, Он ждет обращения к Нему рода человеческого, чтобы принять его в общение любви своей, как только любвеобильный отец может об­ратно принять к себе своего блудного, но раскаявшегося сына (Лк. 15,11-32). Сообщая это известие об Отчей любви, Христос указы­вал на доступный каждому человеку опыт религиозно-нравствен­ной жизни, как на единственное доказательство истины Его сооб­щения: кто хочет творить волю Его (т.е. волю Отца), тот уз­нает о сем учении, от Бога ли оно, или Я сам от себя говорю (Иоан. 7, 17). Стало быть, действительным источником, из которо­го было получено Христом это известие, служил Его собственный опыт божественной жизни, и стало быть — оценивать это известие можно было не какими-нибудь соображениями внешней премудро­сти, а исключительно только духовным опытом действительной жизни в Боге. Между тем слепые люди, руководимые слепыми вождями, настолько далеко ушли от пути истинной жизни, что со­всем утратили в себе чувство живой любви к Богу (Иоан. 5, 42) и заменили это чувство внешним служением Богу ради напрасного достижения внешней праведности (Матф. 23, 13-28). Само собою разумеется, что такие люди не могли понять истины Христова Евангелия, и вот мотив проповеднического служения Иисуса Христа, — одновременного служения Богу исполнением Его дела в ми­ре и служения людям обращением их на путь истинной жизни.

Это служение свое Христос считал за единственную цель своей жизни. Он сам говорил о Себе, что Он на то и родился, чтобы сви­детельствовать со истине (Иоан. 18, 37), и что Он затем и пришел в мир, чтобы взыскать и спасти погибшее (Мф. 18, 11). Мысль об исполнении Божией воли в совершении Божия дела в мире, по соб­ственному выражению И. Христа, была Его пищей. Моя пища, — говорил Он своим ученикам, — есть творить волю пославшего Меня и совершить дело Его (Иоан. 4, 34). Ради совершения Божия дела Он добровольно принял на себя труды и лишения скитальче­ской жизни (Мф. 8, 20), ходил по городам и селениям и повсюду возвещал людям благую волю Отца своего и повсюду призывал людей к покаянию (Матф. 9, 35; 4, 17). И в зависимости от того, как именно люди относились к Его проповеди, так и Он относился к людям. Он не смотрел на лица людей, не различал их по обще­ственному положению или по имущественному состоянию; все лю­ди делились в Его глазах только на спасаемых или погибающих. Кто верил в истину Его слов и во имя Его с верою обращался к От­цу, тот был дорогим для Него, и хотя бы то был ненавистный мы­тарь или презренная блудница, все равно — тот становился род­ным для Него. Кто будет исполнять волю Отца Моего небесно­го, — сказал Он однажды народу, — тот Мне брат, и сестра, и матерь (Мф. 12, 50, ср. Лк. 8, 21). Этим равнением людей Он не­редко оскорблял грешные человеческие самолюбия и нередко вы­зывал враждебное отношение к Себе, но Он никогда и никого не судил судом человеческой правды, а всегда и всех судил только су­дом Божией любви. Бог для всех один, и ко всем Он одинаково от­носится. Значит, пред Богом ни один человек не имеет никакого преимущества пред другим человеком, и потому самый последний из людей по суду человеческому и может быть более достойным Божия царства, чем какой-нибудь могущественный властелин земного величия. Поэтому нравственное учение И. Христа, осно­ванное на отношении людей к Богу и Бога к людям, естественно было учением о всеобщем братстве людей (Мф. 23, 8, 9). Кто дей­ствительно желает быть членом Божия царства, тот, по Его настав­лению, пусть будет слугою для всех (Лк. 22, 25-26); и хотя бы в его услугах стал нуждаться враг его племени, пусть он не думает отка­зывать, а непременно пусть поможет ему (Лк. 10, 30-37); и хотя бы у кого явились даже личные враги, пусть он думает не о мести, а о Божией любви к людям, и к добрым и к злым, и потому пусть он даже и к личному врагу своему относится, как к брату, — мо­лится за него и благоволит ему, любит и благословляет его (Мф. 5, 43-45, Лк. 6, 35-36). Такое учение, разумеется, безусловно противоречит эгоистиче­ским основам человеческой жизни, и потому самолюбивые люди не только не вразумились живым примером И. Христа, но и нашли в Его жизни даже прямые основания для жалких обвинений Его в мнимом нечестии. Все ханжи и лицемеры иудейской интеллиген­ции прямо возмущались тем, что Он — друг мытарей и грешников (Мф. 11, 19, ср. Лк. 15, 1-2); а Он не только беседовал с недостой­ными детьми Авраама, но открыто благотворил и язычникам (Мф, 8, 5-13, 15, 22-28) и открыто же ходил с проповедью евангельской истины даже в города и селения самарян (Иоан. 4, 39-40; Лк. 9, 52-56). Иудеи никак не могли понять этого безразличного отношения к человеческим званиям и состояниям, и никак не могли они поми­риться с тем, что членами Божия царства могут сделаться все до­брые люди из всех народов земли. Поэтому на глубокую всеобъем­лющую любовь И. Христа они отвечали только грубой руганью: Он безумствует (Мр. 3, 21, Иоан. 10, 20), Он беснуется (Мр. 3, 30), Он самарянствует (Иоан. 8, 48), Он язычествует (7, 35) — это обыч­ные приговоры иудейского мнения о великом учении Христа.

Сколько эти приговоры доставили нравственных страданий И. Христу, — об этом известно только Ему одному, потому что евангелисты не нашли возможным изобразить нам Его душевные муки из-за иудейских глумлений над святыней проповедуемой Им истины. Но ослепленные иудеи не поняли истины Его учения и не почувствовали нравственной высоты Его проповеди даже и в нео­бычайном величии страшной смерти Его на позорном кресте. Во время Его проповеднического служения, среди кротких наставле­ний и правдивых обличений, они слышали от Него поразительное слово любви Его к ним: если кто услышит Мои слова и не пове­рит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир (Иоан. 12, 47). И верный этому слову, во время своих мучитель­ных крестных страданий, Он собрал свои угасавшие силы, чтобы принести свою предсмертную молитву Отцу о прощении своих му­чителей: Отче! прости им, ибо не знают, что делают (Лк. 23, 34). Однако ни самоотверженная жизнь Его, всецело посвященная Им на исполнение в людях Божией воли, ни святая смерть Его, не­повинно принятая Им за одно только дело бескорыстной любви Его к Богу и к людям, решительно ничего не сказали ни уму, ни сердцу Его жестоких мучителей. Как при жизни Его они старались уве­рить себя и других, что Он — не от Бога, что Он — грешник (Иоан. 9, 16, 24), так и после смерти Его они старались уверить Пилата, что Он — обманщик (Мф. 27, 63). На самом же деле, по Его собственному выражению, Он был только человеком не от ми­ра сего, и мир сей отвергал и ненавидел Его, потому что всем своим учением и особенно своею непорочною жизнию Он неопровержимо доказывал миру, что дела его злы (Иоан. 7, 7).

В сознании нравственной чистоты своих побуждений и действий Христос спокойно мог отдать свою жизнь даже на суд явных врагов своих, и те, при всем своем желании унизить и оскорбить Его, мог­ли, однако, ответить лишь вынужденным молчанием на Его вопрос: кто из вас обличит Меня в неправде (Иоан. 8, 46)? Очевидно, в Его жизни они не знали ни единого факта, который бы являлся про­тиворечием Его нравственному учению; иначе они, конечно, вос­пользовались бы таким фактом и несомненно обличили бы ненави­стного им человека, что он только обольщает невежественную тол­пу народа ради пустой славы своего бесплодного учительства. Но они промолчали, хотя в это самое время они усиленно подыскивали благовидные поводы, чтобы осудить Христа на смертную казнь, да и самый вопрос И. Христа был именно спокойным ответом на эти искания их. Очевидно, они ни в чем не могли обвинить Его, и пото­му молчание их, в сущности, говорит о том же самом, о чем свиде­тельствуют и ученики Христа, что Он не сделал никакого греха (1 Петра 2, 22) и что поэтому в Нем нет греха (1 Иоан. 3,5). Конечно, это неимение греха, со времени первого падения людей, было и ос­тается явлением необычным для человека; потому что даже самые великие праведники в роде человеческом могут являться правед­ными, собственно, не по нравственной чистоте своей жизни, а толь­ко по нравственному сознанию и осуждению ими своей греховности (1 Иоан. 1, 8-10). Но в лице И. Христа в мире неправды действи­тельно явился праведник в собственном смысле этого слова, потому что, никогда не следуя внушениям человеческой плоти и крови, Христос действительно возвысился над всеми искушениями зла и действительно раскрыл в Своей человеческой жизни такую полно­ту нравственного совершенства, которая возможна только в жизни истинного человека от Бога. Он не искал воли Своей, а хотел лишь того, чего хотел небесный Отец Его, и Он не имел Своего собствен­ного дела на земле, а совершал лишь вечное дело Отца Своего. По­этому Его жизнь на земле в подобии плоти греха явилась не только нравственно совершенной жизнью безгрешного человека, но она явилась совершенным воплощением мысли и жизни самого небес­ного Отца Его, так что Он имел полное основание сказать о Себе: видящий Меня видит пославшего Меня (Иоан. 12, 45) и видевший Меня видел Отца (Иоан. 14, 9).

В полноте этого исключительного откровения божественной жизни Христос явился и остается первым и единственным из лю­дей, действительно победившим зло мирового существования и вполне осуществившим Божию мысль о бытии. Благодаря именно тому, что в Его человеческой жизни Бог действительно был явлен  во плоти, и оправдан  в Духе, и показан ангелам (1 Тим. 3, 16), мир преступления, настолько уда­лившийся от Бога, что его обитатели могут серьезно сомневаться даже и в том, существует ли Бог над ними, снова явился действи­тельным откровением Бога. Факт святой жизни И. Христа — факт мировой истории, О нем нельзя сказать, что он не имеет мирового значения; потому что, пока будет существовать мир, в нем будет существовать и евангельское известие о божественной жизни Хри­ста, а пока будет передаваться это известие, до тех пор во свете нравственной личности Христа для всех нравственно чутких лю­дей будет блистать вечный образ Бога, никогда и никем прежде не виданного и никому в живой полноте своего божественного бытия прежде не известного (Иоан. 1, 18; 17, 25-26). Следовательно, од­ним уже тем, что Христос жил в мире, Он вполне оправдал Божие дело создания мира, потому что для этого оправдания только и тре­буется, чтобы мир соответствовал предвечной цели своего бытия, т.е. чтобы он служил действительным откровением Бога.

Само собою разумеется, что это оправдание смысла мирового существования нисколько не уничтожает в мире зла и не спасает мира от зла. На самом деле, конечно, люди могут созерцать во Христе живой образ Бога и при этом все-таки подчиняться злу и погибать во грехах своих. Поэтому святая человеческая жизнь И. Христа, собственно, говорит лишь о том, что, несмотря на су­ществующее в мире зло, мир все-таки осуществляет божествен­ную идею бытия. Значит, фактом Своей непорочной жизни Хри­стос явил только оправдание Бога в Его творческой деятельности, а не оправдание людей пред Богом в их уклонении от Божия зако­на жизни. Напротив, если бы все дело Его заключалось только в со­вершенном осуществлении нравственного закона истинной жизни, то Он принес бы с Собою только вечное осуждение людям.

Человек не может всецело подчинить себя духовному закону нравственной жизни и не может совершенно освободиться от греха. Поэтому в период проповеднической деятельности И. Христа даже лучшие из людей, способные и умевшие глубоко чувствовать исти­ну евангельской проповеди, в действительности могли только сму­щаться этой, неожиданной для них, истиной. Они живо чувствова­ли свою нравственную несостоятельность, они ясно видели, что нравственно переродиться для них так же невозможно, как невоз­можно старому человеку войти в утробу матери своей и снова ро­диться во второй раз (Иоан. 3, 1-4); и потому, соглашаясь с исти­ной Христовой проповеди, они естественно должны были мучиться неизбежным вопросом: неужели Бог, желая спасти людей, дейст­вительно требует от них такой совершенной жизни, которая не­сомненно непосильна для них и требование которой, стало быть, неминуемо осуждает их на несомненную гибель? По существу нравственного учения И. Христа как учения о крестном пути лю­дей в Божие царство, они вполне понимали, что религиозная зада­ча человеческой жизни не может сводиться к простой возможности для человека оправдаться пред Богом во всех неправдах жизни; по­тому что всякое извинение неправды выходит только из нравствен­ной несостоятельности человека и является только прямым утвер­ждением его неправедности. Между тем уничтожить в себе всякую неправду и спасти себя фактическим вступлением в Божие царство человек не имеет никаких средств, и Сам Христос положительно удостоверил, что человекам это невозможно (Мр. 10, 27). Значит, принимая истину Христова учения о Божием царстве, люди дейст­вительно могут находить себе в этой истине только суд и осужде­ние. Но дело И. Христа было не делом суда, а делом спасения мира от зла. Он не только сообщил людям вечный закон истинной жизни и не только указал им действительный путь этой жизни, но и дал им действительное оправдание пред Богом без всякого извинения их грехов и создал им новые условия жизни без всякого изменения условий их наличного существования.

2. Грех никогда и ни в каком случае не может быть извинен че­ловеку, потому что всякое извинение греха, в сущности, может быть только примирением с ним, а вовсе не освобождением от не­го2. Для того чтобы человек действительно мог освободиться от гре­ха, он непременно должен уничтожить его в себе, т.е. он непремен­но должен сделать грех таким событием в своей жизни, которое могло существовать и действительно было, но которое теперь уж не существует и более не может существовать. В этом случае не­сомненно виновный пред Богом в своем бывшем служении греху, человек, однако, явился бы и несомненно достойным пред Богом в своей победе над грехом и в уничтожении своей греховности; пото­му что его бывшее служение греху, как именно только бывшее, вы­ражало бы собою не действительное содержание его наличной жиз­ни, а только простое воспоминание его об его прошедшей жизни, и потому всякая вина его во грехе по отношению к его наличной жиз­ни, очевидно, была бы только бывшей его виной в уничтоженном грехе. Стало быть, в этом случае бывший некогда грешник в дейст­вительности оказался бы только совершенным праведником. Зна­чит, в случае действительной победы над грехом человек несомнен­но восстал бы из состояния падения и несомненно спас бы себя от неизбежной погибели. Но возможен ли для человека этот спаси­тельный случай?

Ввиду того что человек не только может подчиняться своим гре­ховным влечениям, но и способен побеждать в себе эти влечения, логически совершенно мыслимо, что путем постепенного упражне­ния нравственной воли он может развить свою нравственную сво­боду до такой высокой степени, что для него наступит полная не­возможность грешить. Однако если бы этот мыслимый идеал нрав­ственного совершенства действительно был осуществлен в челове­ческой жизни, то действительность его все-таки не могла бы быть мыслима в отношении человека, потому что о человеке все-таки нельзя бы было сказать, что он уж действительно более не может грешить. Нельзя было бы сказать этого потому, что факты нравст­венных падений, хотя бы они и оказались в этом случае только быв­шими, все-таки неопровержимо доказывали бы собою, что человек на самом деле может грешить, и стало быть — пока он живет в на­стоящих условиях жизни, в которых он несомненно может гре­шить, отрицание этой возможности по отношению к нему прямо и безусловно немыслимо. Вследствие этого в наличных условиях че­ловеческой жизни действительность совершенной победы над гре­хом может утверждаться не на основании нравственной жизни че­ловека, а исключительно только на основании праведной смерти его за истину нравственной жизни; потому что об одном только умершем человеке можно действительно утверждать, что он уж ни в каком случае более не может грешить; а потому, если бы человек принял смерть за свою любовь к Богу и за свою верность Божию за­кону жизни, то этим самым он действительно доказал бы в отноше­нии себя совершенное бессилие зла, так как в этом случае его смерть за добро, очевидно, была бы величайшим победным торже­ством добра3. Но само собою понятно, что требовать от человека та­кой победы над грехом, в сущности, значит не иное что, как требовать от него, чтобы он принес себя в жертву за грех, т.е. чтобы он одержал такую победу над грехом, которая, как приобретенная це­ною его собственной жизни, не имела бы для него решительно ни­какого значения, да и вообще являлась бы делом совершенно бес­смысленным. Ведь на самом деле своею праведною смертью чело­век может уничтожить не вообще грех и всякую вину за грех, а только свой личный грех и свою личную вину за грех. Стало быть, если ради уничтожения греха необходимо должен погибнуть и сам победитель греха — праведный человек, то эта погибель человека одинаково не может служить ни к достижению личных целей чело­веческой жизни, ни к достижению общих целей мировой жизни. Значит, она именно может быть только совершенно бессмыслен­ным спасением человека от греха путем собственной погибели че­ловека.

Стремиться к такому спасению от греха ни один здравомысля­щий человек, разумеется, не может. Вследствие же этого не одни только обыкновенные, грешные люди, но и самые великие подвиж­ники нравственной жизни в действительности могут лишь бороть­ся с грехом и могут побеждать в себе отдельные искушения греха, уничтожить же свою греховность и снять с себя всякую вину свою за грех даже и самые великие праведники не могут; потому что для этого уничтожения требуется не просто лишь побеждать в себе от­дельные искушения греха, но совсем и не испытывать никаких ис­кушений его4. .V для того, чтобы не испытывать никаких искуше­ний греха, очевидно, нужно уничтожить самую возможность гре­ховных искушений. Между тем эта возможность определяется не только собственной греховной природой человека, но и живой связью его со всеми другими людьми и со всем миром вообще как с областью развития греха. Стало быть, для уничтожения возможно­сти греховных искушений человеку нужно не только преобразо­вать себя самою, но преобразовать также и весь мир, в котором он живет, т.е. для этого ему нужно или сделать явно невозможное де­ло, или же вращаться иначе в кругу бессмысленного положения: он несомненно может уничтожить свой грех, но только своей мучени­ческой смертью за правду; и он всегда может спасти себя от муче­нической смерти за правду, но только ради того, чтобы в конце концов все-таки погибнуть вследствие своей греховности. Из этого положения, предоставленный себе самому, человек, очевидно, не мог бы выйти и никогда бы не вышел из него. Но его спасла от по­гибели крестная смерть И. Христа, уничтожившая всякий грех че­ловека, действительно желающего уничтожить свой грех, и сняв­шая с человека всякую вину во грехе, который сознается и осужда­ется человеком как грех, но тем не менее все-таки остается на нем по невозможности уничтожить его.

Ввиду того что сам Христос не сделал и не имел на Себе ника­кого греха, Его смерть не была необходимой для Него, потому что она является необходимой лишь в качестве необходимого следст­вия человеческой греховности. Люди, собственно, умирают лишь потому, что со времени первого преступления они подчинили свою духовную природу закону материального существования, и вслед­ствие этого они могут существовать лишь по закону физической жизнедеятельности материального мира. Между тем в человече­ской природе И. Христа этой ненормальности не было: в Нем не дух служил по природе смертному телу, а тело являлось органом нравственной жизни по природе бессмертного духа. Поэтому именно Он мог не умереть, т.е. другими словами — Он не мог уме­реть по общей необходимости смерти для всех остальных людей. Тем не менее, однако, Он принял смерть, и принял именно муче­ническую смерть за истину своего нравственного служения Богу духом и истиною. Это подчинение физическому закону смерти, по Его собственному объяснению, было необходимым средством для достижения особой цели Его деятельности как деятельности обето­ванного Божия Христа. Мы знаем, что со времени первого же апо­стольского исповедания Его Христом — Сыном Божиим Он ясно и положительно стал говорить Своим ученикам и апостолам, что Ему должно много пострадать и быть убиту (Мф. 16, 15-21), пото­му что Он за тем и пришел в мир, чтобы отдать душу свою для искупления многих (Мф. 20, 28). Следовательно, Его мучениче­ская смерть, по ясному слову Его учения, была необходима, собст­венно, не по отношению к Нему Самому, а по отношению к миру, зараженному грехом. Очевидно, она представляла собою то самое дело, которое нужно было совершить миру грешных существ для уничтожения своих грехов, но которого в действительности мир не мог совершить, так как оно уничтожило бы собою не только вся­кую неправду в мире, но и весь живой мир самих грешников. Поэ­тому именно для уничтожения в мире греха Христос отдал Свою собственную безгрешную жизнь. Я отдаю Мою жизнь, — говорил Он иудеям, — чтобы опять принять ее, никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее (Иоан. 10, 17-18). На это самопожер­твование Он указывал как на дело исключительной Божией любви к миру, — как на дело Божия спасения мира смертию единородно­го Сына Божия. Бог, — говорил он в объяснение Своей смерти тай­ному ученику Своему Никодиму, — так возлюбил мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Иоан. 3, 16). Следовательно, по соб­ственному слову Его учения, Он добровольно принес Себя в искупительную жертву, чтобы Своею неповинною смертию спасти от погибели жизнь грешного мира и таким образом исполнить святую волю Отца Своего.

Это значение крестной смерти И. Христа как искупительной жертвы за грехи мира представляет собою основной догмат апо­стольского вероучения. Вся сущность апостольской проповеди за­ключается в изложении веры апостолов, что кровь Иисуса Христа, Сына Божия, очищает нас от всякого греха, потому что в Своей крестной смерти, именно как Сын Божий, Он явился действитель­ным умилостивлением за грехи наши, и не только за наши грехи, ной за грехи всего мира (1 Иоан. 1, 7; 2, 2). Поучению апостолов, смерть И. Христа потому именно и совершилась, что она еще прежде создания мира была назначена Богом для искупления че­ловека от преступлений его суетной жизни (1 Петр. 1,18-20; Ефес. 1, 3-7; Апок. 13, 8). Именно еще прежде создания мира Богу по­длинно было ведомо, что в мир войдет грех и что вследствие этого мир сделается недостойным своего Творца и даже бросит тень не­совершенства на благую и премудрую творческую деятельность Его; и тем не менее Бог все-таки осуществил Свою мысль о созда­нии мира, потому что единородный Сын Божий также еще прежде создания мира благоволил принять на Себя будущий грех его (Евр, 10, 5-LO), и потому в определенное время Он действительно явил­ся в м:1р для уничтожения греха Своею жертвенною кровью (Евр. 1, 2-3). В силу особой цели Его явления в мире оно естественно бы­ло не каким-нибудь чудесным откровением Его в полноте Его бо­жественной славы, а, напротив, явным самоуничижением Его в че­ловеческом рождении от Девы Марии; потому что рожденный от нее Младенец Иисус и есть именно Спаситель мира — единород­ный Сын Божий (Гал. 4, 4-5; 1 Иоан. 4, 9-15), который предал Се­бя за час в приношение и жертву Богу (Ефес. 5, 2), чтобы изба­вить час от всякого беззакония (Тит. 2, 14).

Предупреждая возможные возражения против веры в Иисуса от Назарета как в обетованного Божия Христа и против веры в обето­ванного Божия Христа как в собственного и единородного Божия Сына, апостолы указывали на откровение Иисусом от Назарета неведомой миру тайны действительного спасения мира от зла и на фактическое осуществление этого спасения в собственном лице И. Христа. Изумительное содержание Христова Евангелия, служа­щее для одних соблазном и для других безумием, несомненно, не могло быть создано человеческой мыслию, да и вообще оно не мог­ло быть создано ограниченной мыслию какого бы то ни было тварного существа; потому что, по апостольскому утверждению, не только грешные люди, но даже и святые Божие ангелы не имели никакого понятия о том, каким образом грешный мир мог бы осво­бодиться от грехов своих (1 Петр. 1, 12; Ефес. 3, 10), хотя на осно­вании Божия промышления о мире, и особенно о роде человече­ском, они, разумеется, нисколько не сомневались в том, что спасе­ние мира возможно и что оно непременно осуществится в мире. И оно действительно было возможно и действительно совершилось в мире. Оно было возможно не силою праведных дел человека, а ис­ключительно только силою крестной жертвы Христа, т.е. силою того самого дела, о необходимости которого впервые возвестила людям евангельская проповедь Иисуса от Назарета и которое Иисус от Назарета действительно совершил как свое собственное дело на земле (Рим. 3, 19-26). Значит, в содержании евангельской проповеди людям возвещается не какое-нибудь измышление чело­веческого ума, а безусловная истина Божией премудрости (1 Кор. 2, 6-8), и потому Иисус от Назарета, возвестивший людям эту со­кровенную тайну Божия ума, очевидно, возвестил ее не человече­ским умом, и стало быть — если Он принял на Себя дело спасения мира, то принял его несамозванно (Евр. 5, 5-10).

На основании этих положений можно вполне серьезно доказы­вать, и апостолы усиленно это доказывали, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мертвых и что сей Христос есть Иисус (Деян. 17, 3), Которого иудеи по неведению распяли, но о Котором апостолы достоверно знали, что Он действительно есть Христос — Сын Божий, Дело в том, что Он не просто лишь сооб­щил им истинное учение о спасении, но и фактически явил им на Себе Самом истину действительного спасения людей; потому что, распятый на кресте и несомненно умерший, Он воскрес из мертвых и многие дни являлся тем, которые с Ним ели и пили (Деян. 10, 41), и они своими собственными глазами видели славу Его как сла­ву единородного от Отца (Иоан. 1, 14), и видели чудное вознесе­ние Его, и испытали наконец спасительную силу благодати Его, так как Он переродил их и сделал их другими людьми с новыми си­лами духа и с новыми средствами для победоносной борьбы за ис­тину Божня царства в мире. Если бы Он только сообщил людям ис­тинное учение о спасении, во имя истины этого учения пожелал бы принести Себя в искупительную жертву за грехи мира и если бы затем произошло все то, что и действительно произошло на виду у всех людей, т.е. что Он умер на кресте и положен во гроб и потом тело Его таинственно исчезло из гроба, то на этом основании обя­зательно было бы нужно признавать Его за истинного учителя о спасении мира и, имея в виду Его непорочную жизнь и неповин­ную смерть, можно было бы верить в Него как в действительного Спасителя мира. Если же на самом деле было так, что Он и открыл людям истину в качестве познания ума и в то же самое время осуществил эту истину как факт действительности, то для апостоль­ского ума было одинаково принудительно и признавать истину Его учения о способе действительного спасения мира от зла, и испове­довать Его самого как действительного Спасителя мира; потому что в этом случае подлинным содержанием религиозной мысли апостолов, очевидно, служило не теоретическое разъяснение ис­тинного понятия о спасении, а фактическое познание действитель­ности спасения, т.е. значит — фактическое познание действитель­ности крестной жертвы Христа.

Понятие об истине без познания ее фактической действитель­ности, разумеется, может быть только вероятным, и факт действи­тельности без познания его смысла и значения в общей связи всех других действительных фактов естественно может представляться для мысли только невозможным. Поэтому апостолы Христа, пока они не знали о том, каким образом могло бы совершиться действи­тельное спасение мира, не верили в действительность Христова воскресения я старались объяснить Его посмертные явления им как обманы чувств, как привидения. Когда же они уразумели, что спасение мира действительно не может совершиться никаким дру­гим путем, кроме того, о котором им говорил Христос, т.е. кроме крестной жертвы за грех со стороны единородного Сына Божия, то непонятные факты для них стали совершенно понятными, и пото­му с этого времени посмертные явления живого Христа не только чувственно воспринимались апостолами как факты, но и призна­вались ими за действительные явления воскресшего Христа, т.е. за действительные факты. По силе же связи с этими фактами теоре­тическое познание апостолов об истине Христова учения о спасе­нии мира создавало в них не веру во Христа как в действительного совершителя спасения, а положительное знание о Нем как о дей­ствительном Спасителе мира, принесшем Себя Самого в искупитель­ную жертву за грех, и воскресшем из мертвых, и севшем одесную Бо­га Отца вечным первосвященником и ходатаем за всех грешников всего преступного мира. Поэтому именно апостолы и могли так ре­шительно заявлять своим слушателям: мы видели и свидетельст­вуем, что Отец послал Сына Спасителем миру (1 Иоан. 4, 14), ибо мы возвестили вам силу и пришествие Господа нашего Иисуса Хршта, не хитросплетенным басням последуя, но быв очевидцами Его величия (2 Петр. 1, 16; срав. Деян. 2, 32; 4, 20; 5,30-32; 13,31).

Все другие люди, конечно, по отношению к этому пункту апо­стольской проповеди находятся в другом положении. Как не быв­шие очевидцами Христова величия, они, разумеется, не могут положительно знать, что Христос действительно совершил Своею крестною смертию дело спасения мира. Но они могут обсуждать Христово учение о спасении мира, и исторически удостоверенное

желание И. Христа совершить дело этого спасения, и также исто­рически удостоверенный факт мученической смерти Его на кре­сте, и, наконец, положительное свидетельство Его учеников о воскресении и прославлении Его; и если только на основании сво­их обсуждений они могут прийти к утверждению Христова учения о спасении мира как учения безусловно истинного, то, ввиду всех исторических фактов евангельской и апостольской истории, они не могут не верить тому, что Христос действительно явился в мире истинным Спасителем мира. Неверие действительно возможно, и даже более того — вера в истину апостольской проповеди безус­ловно невозможна, когда подвергается сомнению или прямо отри­цается основной пункт апостольского вероучения — учение о спасении мира. Если, напр., мы можем по-язычески думать, что уничтожение греха для человека совершенно не нужно, потому что Бог может простить человеку все грехи его за какие-нибудь личные добродетели самого человека или просто по своему безгра­ничному милосердию, и что простого прощения грехов совершен­но достаточно для того, чтобы человек был спасен от греха, то мы уж, конечно, не можем верить в истину апостольской проповеди; потому что в этом случае никакой жертвы за грех со стороны че­ловека, очевидно, не требуется, а вследствие этого учение И. Хря­ста о спасении мира жертвоприношением единородного Сына Божия неизбежно должно представляться нам вопиюще нелепым созданием богословского мышления, и евангельское сообщение Христа, что Он именно принесет Собою спасительную жертву за грех, неизбежно должно казаться нам чудовищно странным выра­жением религиозной экзальтации; а вследствие этого, наконец, и апостольское свидетельство о воскресении Христа естественно должно представляться нам совершенно не заслуживающим ника­кого доверия. И равным образом если мы можем по-язычески ду­мать,  что бессмертный дух человека,  по смерти его,  освобо­дившись от обольщений грешного тела, может сам собою встать на путь истинной жизни и может воистину сделать все грехи своей настоящей жизни только бывшими грехами его бывшей жизни, то по тем же самым основаниям мы и в этом случае, конечно, неиз­бежно придем к тем же самым заключениям. Но если, напротив, мы достигнем таких оснований, с точки зрения которых Христово учение о спасении мира явится для нас несомненно истинным и единственно истинным, то, хотя бы апостолы и ничего не гово­рили о воскресении Христа, мы на основании одного только соб­ственного сообщения Его о действительном совершении Им дела спасения могли бы верить в Него как в действительного Спасителя мира. Правда, в этом случае степень состоятельности нашей веры была бы весьма невысока; но так как самым фактом ее несомненной возможности безусловно снимается всякая невероятность с апостольского свидетельства о воскресении и прославлении Хри­ста, то содержанием этого свидетельства мы не только дополнили бы основное содержание нашей веры, но и повысили бы степень ее состоятельности до полной уверенности в ее истине, т.е. до ре­шительной невозможности отрицать ее. Ведь на самом деле апо­стольское свидетельство вполне гармонирует с положительными основаниями христианской веры: с познанием единственной воз­можности действительного спасения мира и с евангельской исто­рией жизни и личности Христа. Следовательно, по существу того, что мы достоверно знаем и что можем признавать за истину в уче­нии и жизни И. Христа, мы не можем иметь ни малейшего осно­вания к тому, чтобы отвергать апостольское свидетельство о Нем. Признавая же это свидетельство именно как свидетельство оче­видцев, мы тем самым получаем в нем фактическое доказатель­ство полной истины веры, т.е. получаем доказательство самого высокого возможного характера; потому что для того, чтобы осла­бить значение или совсем опровергнуть это доказательство, недо­статочно лишь голословно сказать, что апостолы не могли видеть и потому не видели воскресшего Христа и не были очевидцами Его величия, а необходимо предварительно опровергнуть самые основы христианской веры.

На самом деле христианская вера, даже и у самих-то апосто­лов, возникла не из видении воскресшего и прославленного Хри­ста, а из познания истины Христова учения и дела, из познания той именно истины, что для уничтожения в мире греха действи­тельно необходима искупительная жертва за грех и что сам Хри­стос, как истинный победитель греха, действительно может служить этой искупительной жертвой. Следовательно, посмерт­ные явления И. Христа, собственно, не создали собою апостоль­ской веры в Него как в истинного Спасителя мира, а только повысили степень состоятельности их веры, потому что они пока­зали апостолам фактическую действительность того, что по содер­жанию рациональных оснований веры логически могло утвер­ждаться ими лишь в смысле простой возможности. Поэтому и апо­стольская проповедь с Христе встречала себе полное доверие лишь со стороны людей, которые знали, почему именно можно верить во Христа как в Спасителя мира, так как это знание затем уж само собою показывало людям, что апостолы могли быть свидете­лями-очевидцами действительного величия Христа и что если они возвестили миру об этом величии, то возвестили только о том, что они действительно видели, что совершилось на самом деле. И по­этому же сами апостолы, удостоверяя свою проповедь о Христе чу­дом Его славного воскресения, самое это чудо, однако, объясняли чудом спасительного креста Христова. Вся сущность их проповеди заключалась в известии об очищении грехов по искупительной си­ле крестной смерти Христа: повинный во грехе, человек повинен смерти (Иак. 1, 15; Рим. 6, 23), но Христос заменил Собою всех преступных людей и добровольно принял на Себя их необходимую смерть (1 Иоан. 3, 16; Рим. 8, 32; Ефес. 5, 2; 2 Кор. 5, 21; Евр. 2, 9); поэтому каждый человек, желающий заменить свою необхо­димую смерть неповинной смертию Христа, омывается живою кровию Его и очищается от всех грехов своих (Евр, 9, 12-14; Апок. 1, 5), а вместе с этим очищением всех грехов человека сама собою, конечно, устраняется и всякая вина его за эти грехи (1 Иоан. 2, 2; 4, 10; Рим. 3, 24-25; Кол. 1, 14), и потому всякий человек, омывший себя жертвенной кровию Христа, является совершенно новым созданием Божиим с новой надеждой и силой действитель­ного оправдания пред Богом (1 Кор. 5, 7-8; 2 Кор. 5, 17; Ефес. 2, 10; 4, 24; Кол. 3, 9-10). Этим содержанием апостольской пропо­веди и определилось основное содержание религиозной веры хри­стиан.

Древние христианские учители в изложении своего вероучения обыкновенно ограничивались благочестивым призывом христиан к благоговейному созерцанию святого образа Христа и к разуме­нию тайны святого креста Его: «Будем взирать на Господа Иисуса Христа, кровь Которого дана за нас... будем внимательно смотреть на кровь Христа и познаем, как ценна пред Богом кровь Его, по­тому что, пролитая ради нашего спасения, она всему миру приоб­рела благодать покаяния»5, — в этом поучении св. Климента Римского сокращенно выражается все христианское богословие. Христианство усвоялось, очевидно, не как доктрина, а как живой факт религиозной истории мира, т.е. оно усвоялось не сухой ло­гикой человеческого рассудка, а живым сознанием нравственных сил и потребностей духа, и потому оно было совершенно понятно для тех людей, которые в глубине своего духа мучительно жаж­дали Божией правды, в совести же своей только обличали себя в очевидных неправдах жизни. Кто сознавал свою греховность и свою неспособность освободиться от греха, для того это самое со­знание делало совершенно понятной необходимость искупитель­ной жертвы за грех. И кто слышал апостольскую проповедь о святой жизни И. Христа, и мог живо представить себе поразитель­ную картину крестных страданий Его, и мог благоговейно прекло­ниться пред подвигом добровольной смерти Его ради уничтожения греха, для того самое величие евангельского образа И. Христа служило совершенно достаточным основанием веры, что Его неповин­ная смерть действительно была искупительной жертвой за грехи людей. Поэтому в логической обработке христианской веры для са­мих верующих-христиан не могло быть никакой нужды, и поэтому же христианские учители стремились не к рассудочному объясне­нию и оправданию своей веры, а лишь к возможно точному изло­жению ее по духу и букве новозаветных писаний. В полном согласии с откровенным учением, они смотрели на крестную смерть И. Христа как на предвечно принятое Богом средство для спасения грешного мира, потому что естественным путем мир не может спастись, и Бог нарочито дал совершиться обороту мировой истории, чтобы только показать людям эту самую невозможность. Поэтому, когда стало достаточно ясным, что люди сами собой не могут войти в Божие царство и не могут сделать в отношении себя закона необходимой смерти законом бессмысленным, Бог явил тогда неизреченное богатство Своей любви и премудрости и спас мир от погибели жертвоприношением Своего единородного Сына6. Избрание Богом такого именно способа спасения мира древние христианские богословы объясняли из сущности спасения как ис­купления мира, потому что искупление в том именно и состоит, что Бог сохраняет жизнь грешного мира, уничтожив его грехи, в силу которых он необходимо является повинным смерти, смертию Своего Сына. Следовательно, из понятия искупления прямо и оче­видно выходит, что смерть Богочеловека была необходима, — не в силу, разумеется, какой-нибудь обязанности Бога непременно спасти грешный мир, а в силу свободного изволения Его на спа­сение мира: так что дело спасения, несомненно, было делом свободного Божия изволения, но, раз уж Бог благоволил принять на Себя совершение этого дела, Он не мог совершить его никаким другим путем, как только вочеловечением и смертию Своего бо­жественного Сына.

Для верующих христиан, пришедших в совершенное разумение Христовой истины, все это было совершенно понятно. Но древним христианским учителям приходилось не только исповедовать и проповедовать свою веру, а приходилось также и защищать ее от разных издевательств со стороны язычников, для которых мысль о спасении мира крестною смертью единородного Сына Божия пред­ставлялась совершенным безумием. Язычник, мысливший поги­бель грешника как Божие наказание за грех, естественно мыслил и спасение грешника как Божие освобождение его от заслуженного им наказания. В силу же такого мышления о спасении он совер­шенно не мог понять, зачем бы нужно было или угодно было Богу принять на Себя смерть за грехи людей, когда от Его собственной воли всецело зависит простить людям все их грехи и не наказывать их, как от Его же собственного могущества всецело зависит сохра­нить людям жизнь, если уж разрушение их смертного тела дейст­вительно является несчастием для них. Разъяснять таким людям, что прощение грешника не есть его оправдание пред Богом и что, прощая грешника, Бог этим вовсе не очищает его грехов и, стало быть, вовсе не спасает его, а только изъявляет свое желание на спа­сение его, — разъяснять это было бы совершенно бесполезно, по­тому что при своем понятии о спасении как о простом изменении внешнего положения человека язычник и оправдание пред Богом, очевидно, мог понимать лишь в смысле внешнего признания греш­ника свободным от наказания за грех, т.е. мог соображать лишь та­ким образом, что если грешник освободился от наказания за грех, то это и значит, что он оправдался пред Богом. Ввиду этого для за­щиты основного христианского догмата апологетам христианства, в сущности, ничего другого не оставалось, как только представить свою веру разумною даже и с точки зрения языческого понятия о спасении. Апологеты и действительно обратились к этому способу защиты. Они рациональным путем стали доказывать язычникам, что христианское учение об искупительном значении крестной смерти Богочеловека не заключает в себе ничего нелепого даже и в том случае, если спасение грешного человека, вместо действи­тельного очищения его грехов, понимается в смысле прощения его; потому что Богу, по милосердию Его, несомненно свойственно про­щать грехи, но именно потому, что Он — Бог, Он не может про­щать их неправедно. А между тем Он был бы, очевидно, неправе­ден, если бы Он освободил от наказания того самого грешника, в наказании которого мы сами признаем Его праведным. Следова­тельно, в деле спасения людей непременно должны осуществиться и Божия любовь, и Божие правосудие. А так как требования любви и правосудия явно противоположны, то непосредственно осущест­виться на самих грешниках они одновременно, разумеется, не мо­гут. Ведь любовь непременно требует простить грешника, правда же непременно требует наказать его, и притом наказать его сораз­мерно тому преступлению, которое совершил он; а преступление его является преступлением против самого Бога, значит — оно яв­ляется таким великим преступлением, которое никогда не может быть смыто никакими страданиями грешника, и, стало быть, по не­обходимости должно оставаться вечным преступлением его, и ста­ло быть — по необходимости же должно определять собою вечное наказание его. Поэтому, несмотря на Божию любовь к людям, они все-таки непременно должны бы были погибнуть, если бы Божие милосердие не нашло особого средства спасти их чудом искупи­тельной жертвы единородного Сына Божия. Эта безмерная жертва вполне покрывает собою все преступления людей, и потому, впол­не удовлетворяя Божию правосудию, она действительно открывает место для всепрощающей Божией любви и, значит, действительно делает возможным Божие спасение людей. Следовательно, хри­стианское учение о спасении мира крестною смертью единородного Сына Божия не заключает в себе решительно ничего нелепого. На­против, в этом учении совершенно правильно указывается единст­венная возможность действительного спасения людей, так что не­зависимо от того, верит или не верит человек в крестную смерть Иисуса Христа как в искупительную жертву за грех со стороны единородного Сына Божия, он вполне все-таки может принять христианское учение о спасении как учение несомненно истинное, потому что истина его определяется не догматическим содержани­ем христианской веры, а общими началами человеческого разума. Таким путем христианские апологеты могли с несомненным ус­пехом защищать свою веру от возражений языческих мыслителей. Они делали христианство понятным, не выходя из круга общече­ловеческих идей и понятий. Благодаря этому грубое суждение язы­ческой философии, что будто христианская проповедь есть только юродство безумных людей, падало само собою, как совершенно не­основательное, а вместе с этим суждением, конечно, устранялось и существенное препятствие к спокойному обсуждению христиан­ской веры. Кто соглашался с христианским учением о способе воз­можного спасения мира, для того принципиально решался вопрос о возможности действительного воплощения истинного Сына Божия, и вследствие этого для него становилось возможным говорить об основаниях веры во Христа как в воплотившегося Сына Божия, и таким образом для него становилось наконец возможным понять и принять христианскую веру в спасительное чудо креста. Значит, юридическое оправдание христианского учения о спасении из по­нятия о Божием правосудии являлось одинаково полезным и в апо­логетических, и в миссионерских целях, а потому древние христи­анские учители, по обстоятельствам своего времени вынужденные быть и неустанными защитниками своей веры, и ревностными миссионерами ее, весьма охотно и весьма часто обращались к это­му оправданию и в борьбе с язычниками, отвергавшими самую мысль об искупительном жертвоприношении единородного Сына Божия, и в борьбе с разными еретиками, отвергавшими или дейст­вительность воплощения Сына Божия, или действительное равен­ство Его с Богом Отцом. Из понятия греха как оскорбления беско­нечной правды можно логически правильно вывести понятие о не­обходимости бесконечной жертвы за грех, а из понятия о такой жертве можно логически правильно вывести понятие о божествен­ной природе Искупителя, а из понятия об Искупителе как о дейст­вительной жертве за действительные грехи людей можно логиче­ски правильно вывести понятие о действительности страданий и смерти Его. Вся эта связная цепь логически возможных обоснова­ний христианского учения о лице и деле И. Христа вполне ясно по­казывает, почему именно юридическое представление этого уче­ния издавна пользовалось особенным сочувствием христианских богословов и с течением времени оказалось даже господствующим в системах христианского вероучения. Это потому именно и вышло так, что юридическое представление Христова дела довольно рано появилось в христианской литературе и, ввиду его практической пригодности, рано же сделалось весьма популярным, так что бого­словская мысль в течение веков естественно свыклась с ним как с общепринятым мнением — тем более что для многих людей, кото­рые подошли к христианству путем этого представления, оно и действительно казалось вполне правильным представлением хри­стианского вероучения. Между тем на самом деле оно не только не выражает собою сущности христианского догмата, но и делает его прямо невероятным.

По общему учению новозаветных писаний, значение крестной смерти И. Христа заключается в том, что ею очищаются все грехи людей и что, в силу этого именно очищения грехов, с верующего во Христа человека снимается всякая вина за сделанные им, но жертвенною кровью Христа омытые и уничтоженные всякие грехи его. Если это значение Христовой жертвы мы будем рассматривать с точки зрения ее юридического понимания, то оно окажется для нас совершенно непонятным; потому что, по юридическому пред­ставлению дела спасения, люди погибают, собственно, не потому, что вследствие греха они оказались неспособными осуществить це­ли и смысл своего бытия, а потому, что они подверглись Божию осуждению за грех, т.е. они погибают, собственно, не от греха, а именно только от Божией кары за грех; и потому ради спасения людей, очевидно, требуется только отвратить от них праведный гнев Божий, и это самое дело совершил Богочеловек Христос, так как Своею крестною смертию Он принес за грехи людей бесконеч­ное удовлетворение Божию правосудию. Для мысли об очищении грехов здесь, очевидно, нет и не может быть места. Но так как эта мысль составляет подлинное содержание апостольской веры и так как она неизменно исповедуется церковью в учении о возрождении и всыновлении Богу людей по силе крестной смерти И. Христа, то в изложении и объяснении Христова дела в мире этой мысли не­пременно должно быть место. Отсюда для христианских богосло­вов, понимающих Христово дело в смысле юридического представ­ления о спасении безмерными заслугами Христа, неизбежно воз­никает неразрешимый вопрос: каким образом перенесение Хри­стом Божией кары за грех не только освобождает людей от наказания за их грехи, но и совершенно очищает эти грехи, т.е. де­лает людей не только оправданными грешниками, но и действи­тельно святыми людьми?

1 2 3 4

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •