Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Материалы конференции / Секция богословия и философии /

Прот. Игорь Цветков.

ПРАВОСЛАВНЫЙ СМЫСЛ НЕГАТИВНОСТИ

Диалектика, т.е. смысловой синтез методом последовательных отрицаний, не пользуется популярностью в современном православном богословии, претендующем – и, чаще всего, справедливо – на верность святоотеческим основам. Действительно, зачем отрицать, если в Откровении и в догматике все уже утверждено. Нам, серьезным людям, умственные игры ни к чему. Один вред от них. Недавно в сборнике проповедей очень уважаемого старца Троице-Сергиевой Лавры автор встретил умилительное по своей наивности опровержение диалектики. С ее помощью, говорит батюшка архимандрит, можно доказать что угодно, например, что добро и зло – одно и то же. Диалектика, ведь, основана на совпадении противоположностей…. Страшные слова святого апостола Павла о том, что один и тот же я хочу добра, а делаю зло, как-то не приходят в этот момент на ум проповеднику и не смущают его логику, т.е. вне поля его внимания (а за ним, к сожалению, и почти всей Московской Духовной школы) остается диалектика самой жизни.

Правда и то, что об эту диалектику мы основательно обожглись и действительно «не дай Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный» (А.С. Пушкин), т.е. логику «…до основанья, а затем…». Но, не говоря уже о том, что corruptio optimi pessima, и аскетическое отрицание мира в течение многих столетий гораздо точнее характеризовало русскую душу, чем отрицание революционное, надо помнить и предупреждение пророка (а затем и Самого Спасителя) о том, что многие разобьются о тот же камень, который для других станет основанием вечной Жизни (Мф. 21: 44).

Попробуем определить место как отрицания – и одинарного и двойного – так и негативности вообще в русском православном мышлении. Выделить в общеправославной ментальности русскую составляющую нам позволяет согласие лучших отечественных мыслителей относительно уникальности того феномена истории человеческого мышления, который называется русской религиозной философией. Негативность же – категория вполне философская, что для России всегда означает: жизненная. И как знать, не сослужит ли, в конце концов, добрую службу миру наше знаменитое «ничего» и «небось»? Повторял же всю жизнь великий Бисмарк «nitschevo» после того, как, погибая в страшном русском буране, услышал от своего ямщика без конца повторяемое: «ничего, барин, авось выберемся». И, между прочим, настоятельно советовал своим преемникам никогда не воевать с государством, на вооружении которого находятся эти непобедимые слова.

А о том, что присутствие негативности в самих основах ментальности у русских выражено гораздо ярче, чем, например, у народов Европы, сформировавшихся, ведь, тоже под влиянием христианства, свидетельствует та форма самовыражения, которая полнее всего характеризует дух нации – поэзия. Четверть века назад Георгий Гачев, русский культуролог болгаро-еврейского происхождения, первым обратил внимание на обилие отрицаний в началах стихотворений русских поэтов: «Нет, я не Байрон…», «Не то, что мните вы, природа…», «Нет, правды не оспаривай…» и т.д. Простой подсчет в алфавитных указателях нашей «Библиотеки поэта» и сравнение с соответствующими списками в изданиях зарубежной поэзии дает примерно двойное превосходство русской лирики по этому показателю. Особенно характерны отрицательные зачины для поэзии наиболее душевно-интимной, какой являются тексты песен и – особенно – романсов. В двухтомнике «Песни русских поэтов» автор данного сообщения насчитал среди общего количества 800 пьес около ста (!), начинающихся с «не» или «нет». Да и сам жанр русского романса уникален, и специфичен только для отечественной культуры последних двух столетий – околоцерковной.

Мы последуем в объяснении этого поразительного обстоятельства по стопам нашего замечательного культуролога. Европейское мышление, сформировавшееся в стесненных горами и водой средиземноморских полисах, носит характер ограничивающий, оформляющий, о-пределяющий. Отрицание здесь неизбежно принимает вид противопоставления, – как правило, в рамках бинарной оппозиции. Любовь и вражда Эмпедокла, форма и материя Аристотеля, субъект и объект схоластов, мыслящая и протяженная субстанция Декарта, вещь в себе и явление Канта, буржуазия и пролетариат Маркса суть полюса, противоположности. Даже великий Платон лишь в поздние годы осмыслил свою систему идеализма как монистическую, положив начало сильной, но всего лишь побочной линии европейской метафизики. И не вина гениального мыслителя, что большинство исследователей – и даже в России, где развитие получили именно монистические тенденции платонизма – придерживается взгляда на его философию как дуалистическую.

Интересно в связи со сказанным проследить воздействие на дуалистическое европейское мышление монотеистической библейской ментальности. Картина вырисовывается крайне любопытная. Ветхозаветный монотеизм мог сохранить свою идентичность исключительно путем резкого, дуалистического противопоставления его носителей языческим народам. Отсюда категорические дуализмы – предписания и благословения, с одной стороны, и запреты и проклятия, с другой – в Книге, внутренним смыслом которой является преодоление раздвоенности, как в самом человеке, так и между человеком и Богом. Методическая негативность Библии при содержательной ее позитивности противостоит содержательному негативизму язычества (достаточно вспомнить жуткие жертвоприношения Ваалу, колесницу Джаггернаута, или недоступные пониманию человеческие гекатомбы майя) при внешней его позитивности, т.е. жизнерадостной гармоничности.

В новозаветном Благовестии негативность и позитивность сливаются. Кто душу сбережет, тот ее потеряет и, наоборот, отдающий (отрицающий) душу ради Царства небесного – сохранит ее. Орудие радикального отрицания – Крест – становится проводником к высшей позитивности Воскресения и вечной Жизни. Иудейство не принимает такого синтеза и застревает в негативности самосохранения, упуская возможность реализовать коллективное мессианство. Тогда, с переносом проповеди на греко-римскую почву, возникает не менее уникальный вариант этого синтеза, который экзистенциально предстает как Церковь, а теоретически – как святоотеческое богословие. И в той, и в другом отрицанию подвергается то отрицание Божественной любви, которым является т.н. мiр (cosmos toutos), т.е. отчужденное от своего источника (Бытия-как-такового) существование. Языческая тенденция к гармонизации противоречий нашла при этом свое применение и выразилась в создании гениального учения о полной равнозначности (равночестности) Лиц святой Троицы. Примечательно, что географически формулировка соответствующего догмата была привязана не к многолюдной тесноте Эллады и Апеннин, а к просторным плоскогорьям и долинам Каппадокии и низовьев Нила.

Внутренний, сущностный дуализм западного сознания взял, однако, реванш на исходе первого тысячелетия христианства. Платонические интуиции, сыгравшие важнейшую роль в оформлении откровенной истины о троичности Божества, оказались чуждыми подавляющему большинству европейских богословов и философов, за исключением редких чудаков вроде Скота Эриугены, Сен-Викторских Гуго и Ришара, или Марсилио Фичино. Томизированный Аристотель воцарился здесь на долгие столетия, и это господство, которое он разделял, конечно, со стоически интерпретируемыми святыми Отцами, выявилось, как в фокусе, в знаменитом Filioque латинского Credo.

Скрытая тенденция этого ограничения достоинства третьей Ипостаси заключается, повторяем, в сохранении привычного для язычества дуализма. В абсолютной личности Сына Божия двойственность абсолютно же уникально преодолевается, и Он оказывается Единственным носителем полного Единства. Человеку же западным богословием в этом отказано. Он обречен на раздвоение, разодранность, которая лишь время от времени латается внешним по отношению к нему действием благодати – главным образом в принятии Святых Даров, как воплощенного Единства. Концепция «пресуществления» (transsubstantiatio) превращает смелый образ св. Игнатия Богоносца «лекарство бессмертия» в буквальную реальность. Оставаться «разумным животным» человеку католической Церковью не только разрешается, но прямо предписывается – причем с непоколебимым сознанием своей не просто правоты, а бесконечной жалости к этому несчастному животному (Великий Инквизитор Достоевского). На такой антропологии основана, в частности, юридическая теория спасения, которая стоит и падает вместе с Filioque. Восстановление же единства действием Святого Духа (обожение) квалифицируется как ересь (мессалианство).

Прерогатива распределения Духа в стаде пасомых при этом абсолютизируется обожествлением если не личности, то, во всяком случае, функции римского первосвященника – наместника Бога и Его Сына. Таким образом формируется новый дуализм – между новой «ипостасью» Отцесына и подчиненной ей – Святого Духа. Возмутиться этим лишением человека его собственно человечности – свободы в Духе Святом (2 Кор. 3: 17) на Западе уже некому в силу неизбывного дуализма, не допускающего целостного и тотального проникновения Единства в мир человеческого существования. Такой, аутентичный вариант христианства сразу же припечатывается клеймом «пантеизма». Так им удобнее. Самое большее, на что способно оказывается онтологическое сознание европейца – это, объединившись с туманным немецким глубокомыслием, создать некий суррогат библейско-неоплатонического синтеза – пресловутое единство (или, если угодно, тождество) противоположностей и соответствующую диалектику, заменяющую античную модель. В зависимости от большей (М. Экхарт) или меньшей (Николай Кузанский) персоналистической чуткости эти концепции могут располагаться ближе или дальше относительно православной модели. И, соответственно, роль третьей Ипостаси, с ограничениями, признаваться (как в первом случае) или игнорироваться – как во втором. Но в обоих вариантах мировоззренческому маятнику легче откачнуться в сторону действительно пантеистического Востока, нежели успокоиться в творческой срединной позиции православия. И не даром подвергнутый изнутри католицизма резкой критике Кузанец как ни в чем не бывало остается не только епископом, но и кардиналом римской Церкви: Filioque в его блестящих сочинениях, ведь, не просто подтверждается, но и воспевается.

Рационалистическое «снятие» (Гегель) дуализма «homo – non Deus» в пользу тождества «homo – Deus» не так пугает западное богословие, как целожизненное, духовное его преодоление – homo non non Deus (antropos mē ou estin theos), потому что сохраняется сам дуалистический принцип ratio. Соответственно, и мистика в Европе возможна: либо тождества (напр., Ангелус Силезиус), либо Христа (напр., Juan de la Cruz), но не Духа Святого. А отсюда до секулярной мистики человекобожия – совсем недалеко.

Глубинную, антропологическую причину описанных явлений следует искать в тринитарной структуре, как самого бытия, так и человеческого мышления. В античной диалектике разворачивание сначала внутрибожественной жизни, а затем и устройства Космоса происходит посредством сопоставления Одного с Иным (нежели оно). Полученная структура бытия снова берется как одно и приводится в контакт с другим (точнее, она делает это сама) . Иной по отношению к устойчивой, «единораздельной» (Лосев) структуре является система становления бытия, но реализуется это стремление становления – силой Самого Единства – в направлении Единства и как единство. Западная схема диалектики – и в этом онтологический смысл Filioque – не дает отработать второму отрицанию и возвратить (epistrofe!) всю Триаду к ее сущностному единству (становление соответствует динамике, подвижности, энергии Святого Духа). Диалектический процесс обрывается на первом отрицании и начинается уже неудержимый процесс («прогресс») размножения противоположностей, различений и разделений, характеризующий как раз суть сознания, разума, которыми гордится научно-технический Запад. Ум, ведь, и есть второе Начало неоплатонической Триады, которому и в Откровении, и в догматике соответствует Логос, т.е. Смысл. Христос поистине оказывается камнем преткновения и соблазна для тех, кто стремится не стяжать Духа Христова, а получать блага от абсолютной власти Христа, даже если это – т.н. спасение (или рай, но и то и другое понимаемые натуралистически). Типичной иллюстрацией является современное сектантство.

Возвращаясь к оставленной нами в самом начале России, мы получаем, с принятой тринитарно-диалектической позиции, возможность более отчетливо оценить ее сложный, даже запутанный духовно-исторический путь. Это, прежде всего, духовность третьей Ипостаси, не столько разумная, сколько интуитивная, не индивидуально-рационалистическая, а соборно- душевная. Третье Начало в плотиновской диалектике, ведь, и называется «Душа». Когда эта духовность выступает в своём аутентичном виде, в единстве со своим источником, Самим Единством, и носит умный (второе Начало!) характер, мы получаем – как образ такой идеальной гармонии Ипостасей – высочайшие вершины святости. Рублевская Троица изображает этот идеал с неповторимым совершенством. Примечательно, кстати, гениальное по замыслу использование иконописцем жезлов в качестве инструментов отрицания. Так, правый Ангел (вторая Ипостась) перечеркивает себя, одновременно рисуя на себе букву Х (Христос). Жезл же Ангела среднего, твердо поставленный между второй и третьей Ипостасями, отрицает латинское Filioque.

Когда же в безоглядном порыве стремления становления духовный взор уже не различает Самого Различия и душа хочет достичь вожделенного единства с собой и с бытием энергией самого Единения, диалектический процесс разрывается посередине, и русского человека заносит в необъятные дали. Это все равно, как если в ключевой формуле Евангелия от Иоанна: «Бог есть Дух» вынуть связку «есть» и заменить её на тире или вообще на многоточие. (Заметим, что согласно изложению неоплатонической диалектики А.Ф.Лосевым, второе Начало представляет собой существование Единого). Глубочайшее положение библейской онтологии сразу приобретет подозрительное сходство с хлыстовскими восклицаниями: «ой, Бог, ой, Дух, Бог Дух!». Диалектически необходимое двойное отрицание, но без возвращения по вертикали, т.е. без церковной веры – вот вечный соблазн России. Неприязнь к отчетливым формам, размытость и во внутренней, и в общественной жизни, лень и дремота, постоянная неудовлетворенность, поиски «чего-то новенького», готовность бросить все, «махнуть куда-то», причем «очертя голову» – вот душевно-плотская оборотная сторона русско-православного духовного подвига. Это, в частности, и имел в виду К.Леонтьев, когда говорил, что среди русских гораздо легче найти святого, чем честного. Ведь трансценденция любого достигнутого уровня – суть русской негативности – происходит в среде еще непреодоленной негативности мира и таким образом трансценденция права, например, вместо того, чтобы перейти в сверхправовую соборность, оборачивается бесправием, также как превосхождение логики проявляется не только сверхрациональностью, но и непредусмотрительностью и просто глупостью.

Итак, диалектическому движению внутри Самого Единства – парадигматическому по сути и совпадающему с полным покоем – соответствует диалектика обожения как трансцендирующего воссоединения разделенного Объединенного. Это воссоединение носит характер двойного отрицания. Ошибочное же, недиалектическое отрицание принимает два вида, реализуемые обычно Востоком и Западом. Восточное сознание, не желающее выходить из первоначального единства, отрицает либо плюрализацию и её результат, т.е. мир (веданта, буддизм), либо – реалистичнее – плюралистичность в качестве нормы бытия (Ветхий Завет). Но в первом случае Абсолют как основание небытия и Сам воспринимается как небытие, т.е. вместо бытия-как-такового (esse ipsum) выступает Само Небытие и едва ли необходимо здесь расшифровывать его обычное имя. Во втором же непризнанная в качестве нормы плюралистичность начинает доминировать в качестве аномалии, образуя диалектическую, т.е. требующую преодоления заостренность противоположения норме. Так формируется совершенно бесспорная этическая доминанта Откровения, характерная, конечно, для обоих Заветов. Сын Божий приходит не упразднить её, а просто довести до ума (логоса). Но при этом возникают еще две колоссальной важности новые реальности – история и свобода, в которых взаимодополнительность и исключительность положительности и отрицательности достигает уже не только шокирующего, но просто угрожающего характера. Неготовность Востока идти на этот риск, непринятие Креста личностности и историчности приводит к обратному результату – торжеству этого самого «не».

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •