Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Дипломные работы выпускников КазДС, рекомендованные к печати / Шкуро С.В. Феноменология мифа. /

  • Введение
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Заключение
  • Использованная литература
  • Глава 1

    Миф как явление

    1. 1. Сущность мифа

    В этой главе мы попытаемся выяснить природу мифа (natura – лат. природа), его характер, или сущность.

    Приведём несколько определений мифа для выяснения первых о нём понятий.

    1. Первое определение мы возьмем из Большого энциклопедического словаря:

    «МИФ (от греч. mythos – предание, сказание) – повествование о богах, духах, обожествленных героях и первопредках, возникшее в первобытном обществе. В мифах переплетены ранние элементы религии, философии, науки и искусства. Мифам разных народов присущи сходные и повторяющиеся темы и мотивы. Наиболее типичны мифы о происхождении мира, Вселенной (космогонические мифы) и человека (антропогонические мифы); о происхождении солнца (солярные мифы), луны (лунарные мифы), звезд (астральные мифы); мифы о животных; календарные мифы и др. Особое место занимают мифы о происхождении и введении культурных благ (добывание огня, изобретение ремесел, земледелия), а также об установлении определенных социальных институтов, брачных правил, обычаев и обрядов. Для мифов характерно наивное очеловечивание всей природы (всеобщая персонификация). В первобытном обществе мифы – основной способ познания мира, опирающийся на своеобразную логику (нерасчлененность, тождественность субъекта и объекта, предмета и знака, существа и его имени); особенность мифологического сознания – установление мнимых связей между различными явлениями. Элементы мифологического мышления сохраняются и в современном массовом сознании (напр., расовые и классовые мифы, культ вождей, ритуалы массовых сборищ и т. п.). Мифы в переносном смысле – ложные, некритические, оторванные от действительности состояния сознания, концепции, представления» [16].

    Данное определение представляется нам достаточно полным, но оно в некоторой степени ограниченно: оно отражает лишь понимание мифа как явления первобытного общества и современного массового сознания. Однако данная характеристика не распространяется на феномен христианского мифа, в корне отличающегося от мифа языческого. В вышеприведённом определении отсутствует, на наш взгляд, онтологический анализ явления.

    2. Следующее определение дано в кратком идеологизированном философском словаре советских времён:

    «Миф как своеобразный способ духовного освоения действительности, взгляда на мир характеризуется тем, что все вещи и явления воспринимаются в нём как сопричастные друг другу. Отсюда делается возможным беспрепятственное перенесение качеств одних вещей на другие. Мифология основана на олицетворении сил природы, изображении их в виде чувственных образов, особых существ (людей, зверей). Действия мифического существа являются для человека той эпохи не сверхъестественными, а обычными, вполне реальными, не вызывающими никакого сомнения. <...> Если классическая мифология была неизбежной исторической ступенью развития человеческого сознания, то современное «мифотворчество» возникло на совершенно иной социальной и идеологической основе как средство манипулирования массовым сознанием, борьбы против передового мировоззрения. Его порождает враждебная человеку социальная действительность, реакционное мировоззрение отживающих социальных сил» [44; из статьи «мифология»].

    Данное определение очень схоже с предыдущим, содержит те же недостатки, но не лишено и достоинств. Оно объясняет наряду с античным мифом и современное мифотворчество, указывает такие признаки мифа, как чувственная конкретность, образность, утверждает реальность восприятия мифа человеком с мифологическим сознанием. И всё же это определение, верное по сути, отмечено привычными советскими клише типа «передовое мировоззрение» (т.е. демифологизированное, коммунистическое) и «реакционное мировоззрение отживающих социальных сил» (т.е. всякое мировоззрение, противоречащее «передовому», например религиозное).

    3. В философском энциклопедическом словаре мы находим такое определение:

    «Миф (от греческого – «предание») – сказание как символическое выражение некоторых событий, имевших место у определённых народов в определённое время, на заре их истории. В этом смысле понятие мифа толкуется в поздней романтике (а также Крейцером и Шеллингом). В такой связи Бахофен называет миф «экзегезой символа», «изображением событий народной жизни в свете религиозного верования». В настоящее время говорят о мифизации известных понятий, благодаря которой явления, лежащие в их основе как рационально неосвояемые и непостижимые, должны быть представлены в качестве благоговейно принимаемых; подобными понятиями являются, напр., понятие государства, народа, коллектива, техники» [91; 272].

    Это определение отражает исторический, символический характер мифа, однако же в целом данная дефиниция представляется нам не очень удачной, поскольку подход к мифу слишком узок, практически не указаны философские категории мифа. Это определение, как ни странно, даже в некоторой степени уступает предыдущим, несмотря на предполагаемую философскую направленность.

    4. Один из исследователей мифа с позиции его отношения к поэзии, А.А. Потебня, даёт следующее определение:

    «Миф принадлежит к области поэзии в обширном смысле этого слова. Как всякое поэтическое произведение он:

          а) есть ответ на известный вопрос мысли, есть прибавление к массе прежде познанного;

         б) состоит из образа и значения, связь между коими не доказывается, как в науке, а является непосредственно убедительной, принимается на веру;

          в) рассматриваемый как результат, как продукт, заключающий собою акт сознания, отличаясь тем от него, что происходит в человеке без его ведома, миф есть первоначальное словесное произведение, то есть по времени всегда предшествует живописному или пластическому изображению мифического образа» [77; 259].

    Определение, данное филологом А.А. Потебнёй, называет другие стороны мифа, не отражавшиеся в определениях, проанализированных выше. Здесь говорится о связи мифа с поэтическим творчеством, с мыслительным процессом, о гносеологическом аспекте мифа, о его знаковой природе и преимущественно словесной форме выражения, о несовпадении научного и интуитивного восприятия мифа – через веру.

    5. Известный русский философ Н.А. Бердяев даёт такое определение:

    «Миф есть конкретный рассказ, запечатленный в народной памяти, в народном творчестве, в языке, о событиях и первофеноменах духовной жизни, символизованных, отображенных в мире природном. Сама первореальность заложена в мире духовном и уходит в таинственную глубь. Но символы, знаки, изображения и отображения этой первореальности даны в природном мире. Миф изображает сверхприродное в природном, свехчувственное в чувственном, духовную жизнь в жизни плоти. Миф символически связывает два мира. Великий арийский миф о Прометее чувственно, на природном плане изображает, т.е. символизирует, некоторые события в духовной жизни человека, в его судьбе, в его отношении к природе. Прометеевское начало есть вечное начало духовной природы человека. <…> Миф о грехопадении Адама и Евы, основной для христианского сознания, есть вместе с тем величайшая реальность духовного мира. <…> Грехопадение мифически изображается в конкретном рассказе об Адаме и Еве, как событии, совершившемся на нашей земле, в нашем времени. Миф всегда изображает реальность, но реальность мифа символическая» [9; 84-85].

    У Бердяева мы находим принципиально иное определение мифа. Он раскрывает понятие мифа как с позиции эмпирической, так и духовной истории. Главный акцент он ставит на символической природе и реальности мифа. Он обнаруживает двуплановость мифа: с одной стороны, миф как рассказ о конкретном историческом событии, воплощённом в реальные образы, а с другой стороны – миф как символическое отражение духовной, мистической действительности. Такое определение мифа мы считаем более точным и глубоким, поскольку оно затрагивает суть явления, показывает онтологическую структуру мифа.

    6. Протоиерей С.Н. Булгаков говорит о мифе следующим образом:

    «Прежде всего следует отстранить распространённое понимание мифа, согласно которому он есть произведение фантазии и вымысла <…> Итак, следует прежде всего признать, что мифу присуща вся та объективность, или кафоличность, которая присуща вообще «откровению»: в нём, собственно, и выражается содержание откровения, или, другими словами, откровение трансцендентного, высшего мира совершается непосредственно в мифе, он есть те письмена, которыми этот мир начертывается в имманентном сознании, его проекция в образах. Можно сказать (применяя кантовский термин), что миф есть синтетическое религиозное суждение a priori, из которого далее уже аналитически выводятся апостериорные суждения. Зародившийся миф содержит в себе нечто новое, дотоле не известное самому мифотворцу, причем это содержание утверждается как самоочевидная истина. Эта самоочевидность порождается именно опытно интуитивным характером её происхождения» [21; 57].

    Это определение вносит в понимание мифа совершенно новый смысл. О. Сергий, как это и полагается священнику, смотрит на миф через призму религиозного культа и приходит к выводу, что миф есть нечто целостное, данное мифотворцу как откровение трансцендентного. Причём он не только говорит о правильном понимании мифа, но и опровергает его ошибочное понимание. По его словам, миф как откровение не творится человеком, а для самого же мифотворца является новым интуитивным знанием. Булгаков наделяет миф объективностью, которая им понимается как кафоличность (соборность) в лучших традициях русской религиозной философии.

    7. В нашей работе мы основываемся на определениях мифа, данных А.Ф. Лосевым, как наиболее удачных:

    • «Миф не есть выдумка или фикция, не есть фантастический вымысел, но логически, т.е., прежде всего, диалектически необходимая категория сознания и бытия вообще.

    • Миф не есть бытие идеальное, но жизненно ощущаемая и творимая вещественная реальность.

    • Миф не есть научное и, в частности, примитивно-научное построение, но живое субъект-объектное взаимообщение, содержащее в себе свою собственную, вненаучную, чисто мифическую же истинность, достоверность, принципиальную закономерность и структуру.

    • Миф не есть метафизическое построение, но реально, вещественно и чувственно творимая действительность, являющаяся в то же время отрешенной от обычного хода явлений и, стало быть, содержащая в себе разную степень иерархийности, разную степень отрешенности.

    • Миф не есть ни схема, ни аллегория, но символ; и, уже будучи символом, он может содержать в себе схематические, аллегорические и жизненно-символические слои.

    • Миф не есть поэтическое произведение, но отрешенность его есть возведение изолированных и абстрактно-выделенных вещей в интуитивно-инстинктивную и примитивно-биологически взаимо-относящуюся с человеческим субъектом сферу, где они объединяются в одно неразрывное, органически сросшееся единство. Эти шесть тезисов постепенно детализируют понятие мифа» [57; 268-269].

    Это определение, данное в самом конце нашего сравнительного анализа, является самым полным, четким, детальным, поскольку Лосев посвятил этой теме целый цикл работ. Его определение в сравнении с другими содержит в себе все те категории, о которых мы говорим в связи с природой мифа. Его определение создаёт наиболее целостное понимание мифа. В отличие от остальных исследователей, он чётче говорит об онтологии мифа, его субъект-объектной структуре, достоверности, символической природе, связи с запредельным.

    Итак, рассмотрев вышеприведённые определения, мы приходим к выводу, что все существующие дефиниции можно подразделить приблизительно на три категории:

    1. Рассмотрение мифа в классических традициях, как древнего народного сказания о богах и героях: мифология первобытного общества, древнегреческая мифология, языческий миф вообще (например, мифы об Олимпийских богах, древнеславянские былины, германский эпос и т.д.). Другими словами, миф понимается как поэтическое произведение древнего периода, такой подход является ограниченным, ибо рассматриваются только ранние формы мифа (ср. такие выражения, как «повествование, возникшее в первобытном обществе», «на заре истории», и под.) и упускается философско-богословское диалектическое, онтологическое понимание мифа.

    2. Понимание мифа как явления современности, как средства политического воздействия на массовое сознание. В определениях такого типа миф понимается как некое вымышленное, безосновательное, ложное построение, используемое кем-либо для достижения собственных целей (например, миф о расовом превосходстве, об идеальном государстве и под.): «История – это правда, которая становится ложью. Миф – это ложь, которая становится правдой» (Жан Кокто) [32; 439].

    В сознании обывателя фактически присутствуют только эти две вышеназванные категории определений. Об этом свидетельствует, во-первых, то, что толковые словари русского языка, наряду с философскими и энциклопедическими, приводят именно эти дефиниции, из которых одна понимается как прямое значение слова «миф», а другая – как переносное, например: «1. Древнее народное сказание о легендарных героях, богах, о явлениях природы. 2. Перен. Недостоверный рассказ, выдумка» [71].

    3. В ранее приведённых определениях упускалось философское, религиозное, сущностное понимание мифа. Именно такой подход мы находим в русской религиозной философии, в работах о. С. Булгакова, Н.А. Бердяева, А.Ф. Лосева. Здесь не просто описываются категории мифа, но миф рассматривается как явление духовной, мистической сферы, вскрывается глубинное понимание этого феномена.

    Итак, в нашей работе будут использованы все три категории определений, но именно третья является для нас методологически более важной, она и положена нами в основу работы. Такое понимание мифа предполагает изучение его с позиций мифотворца, т.е. изнутри, с полноценным восприятием проблемы. Поясним сказанное.

    Прежде всего, нужно отметить, что миф не является выдумкой. Очень часто понятие мифа сводится просто к пониманию его как сказки (в лучшем случае) или как некогда придуманной истории. «Миф не есть форма, в которой умный человек преподносит придуманную им идею невежественной массе; напротив, облекая данную идею в форму исторического рассказа, он её сам себе лишь уясняет. <...> Но чем чаще и самостоятельнее создавались новые евангельские мифы, тем невероятнее казалось предположение, что авторы подобных рассказов не сознавали вымышленности своих повествований» [107; 195]. Однако это не так! Для большей убедительности приведём слова В.С. Соловьёва о естественной истинности мифа: «Мифология есть известный непосредственный способ воззрения; считать же его, подобно Конту, за придуманную теорию так же нелепо, как видеть придуманную теорию в том одухотворении вещественных предметов, которое замечается у большей части детей и в наше время» [85, 2т.; 128].

    Миф представляется ложным человеку, подходящему к этому явлению научно, с позиции логики, интеллектуализма и абстрактной рефлексии. Верный подход к изучению мифа будет таковым лишь тогда, когда мы будем изучать его не извне, а изнутри. Исследование должно проходить «глазами самого мифа; мифическими глазами» [59; 23]. Иначе он воспринимается как игра фантазии, как ложное абстрактное построение. Андрей Белый пишет: «Неудивительно, что непознаваемая образность художника для многих – лишь порождение творческой грёзы, а не действительность. Но тот, кто постиг истинную природу символов, тот не может не видеть в видимости, а также и видимом своём “я” отображение другого “я”, истинного, вечного, творческого» [7; 335].

    Поверхностный взгляд стороннего наблюдателя не способен вскрыть сущность объекта. Наглядный пример этому мы находим у гениального Антуана де Сент-Экзюпери в «Маленьком принце», в том эпизоде, когда ребёнок, нарисовав удава, проглотившего слона, пытается объяснить смысл рисунка непонимающим взрослым, принявшим его произведение за шляпу обыкновенную, и даже делает рисунок «в разрезе» (изнутри):

    «J’ai montrй mon chef-d’њuvre aux grandes personnes et je leur ai demandй si mon dessin leur faisait peur.

    Elles m’ont rйpondu: “Pourquoi un chapeau ferait-il peur?”

    Mon dessin ne reprйsentait pas un chapeau. Il reprйsentait un serpent boa qui digйrait un йlйphant. J’ai alors dessinй l’intйrieur du serpent boa, afin que les grandes personnes puissent comprendre. Elles ont toujours besoin d’explication. <…> Les grandes personnes ne comprennent jamais rien toutes seules, et c’est fatigant, pour les enfants, de toujours et toujours leur donner des explications» 1 [114; 353-354].

    Интересные слова по этому же поводу мы находим у о. Павла Флоренского: «Научное миропонимание ослабляет внешнее различие между явлениями, оставляя самые явления, даже когда они по качеству своему тождественны, чуждыми друг другу, и мир, лишенный яркого многообразия, – и не только не объединяется, а напротив, рассыпается. Детское восприятие преодолевает раздробленность мира изнутри <...> Это есть мистическое мировосприятие» [93; 87].

    При изучении мифа можно поставить основополагающий вопрос: Чем же был миф для самих мифотворцев, в сознании которых он зарождался? Что они сами думали о рождающемся в них мифе? Очевидно, что для самих мифотворцев (если, конечно, они были искренними, а в противном случае они перестают быть мифотворцами) миф есть не что иное, как непреложная истина и реальность и не просто реальность, а, как выражается А.Ф. Лосев, «наивысшая в своей конкретности, максимально интенсивная, в величайшей мере напряжённая реальность» [59; 24].

    1.2. Категории мифа

    Исходя из рассмотренных ранее определений мифа, мы считаем возможным выделить следующие категории мифа, о которых и пойдёт речь в данном параграфе. Миф обладает такими характеристиками, как:

              • историзм, достоверность;

              • символизм;

              • чувственная конкретность;

              • сакральность, мистичность;

              • субъект-объектная структура.

    Категории мифа, можно сказать, бывают более реальны, чем зачастую категории науки. Это происходит потому, что миф воспринимается на уровне сознания, сердца (в онтологическом смысле), переживания, интуиции, веры, т.е. синтетически, а знание воспринимается как мыслительная категория, эмпирически и рационалистически, т.е. аналитически (небезусловно): «Творится миф ясновидением веры и является вещим сном, непроизвольным видением, «астральным» (как говорили древние тайновидцы бытия) гиероглифом последней истины о вещи, сущей воистину. Миф есть воспоминание о мистическом событии, о космическом таинстве» [36; 158].

    Историзм, достоверность мифа

    Несомненно, миф историчен. Он обязательно отражает реальные исторические события, но не так, как это делают летописи и хроники, а в символико-поэтической форме. В качестве примера можно привести мифы об Илье Муромце, реальной основой которых была борьба славян с иноязычным нашествием. Так, былина «Илья Муромец и Идолище Поганое» сложилась на основе песен и преданий о борьбе с кочевниками дотатарского периода, а сюжет «Илья Муромец и Калин-царь» посвящён теме борьбы с татарским нашествием (ср. былинные отчества Соловья-Разбойника – «Одихмантьев сын», «Соловьюшко Рохманьевич», «Рахматович»). Сам Илья Муромец является реальным историческим персонажем, что свидетельствует в пользу историчности мифа: «Известна также гравюра с изображением преподобного Илии Муромского, который был одним из первых киевских монахов, поселившихся в Антониевых пещерах в Киеве. Его нетленные мощи перечислены в описании Киево-Печерской лавры среди мощей ближних пещер, а житие преподобного Илии Муромского не дошло до нас» [108; 331].

    Или, например, можно говорить об историчности Евангельских событий, которые, являясь мифологическими в силу Божественного откровения, выраженного в символах, имеют точную историческую датировку. Но если славянские былины – это поэтические повествования, содержащие в себе элементы вымысла (поскольку они не являются Божественным откровением), то Евангельские сюжеты абсолютно достоверны как исторически, так и онтологически.

    Если миф обвиняют в исторической недостоверности, то можно возразить, что и история зачастую не является вполне достоверной: «Мифология – совокупность первоначальных верований народа о его происхождении, древнейшей истории, героях, богах и пр., в отличие от достоверных сведений, выдуманных впоследствии» (А. Бирс) [32; 439].

    Миф является становлением личностного бытия, которое, в свою очередь, есть нечто иное, нежели просто историческое формирование: «Миф <…> феноменальное проявление, и становление бытия личностного в мифе есть становление историческое, короче: миф есть личностное бытие, данное исторически». Итак, можно вывести некую формулу мифа: «Миф есть в словах данная, чудесная личностная история» [59; 169].

    Говоря об историчности мифа, следует сказать и о его достоверности. В применении к мифу термин «достоверность» может иметь два аспекта: объективный и субъективный. О полной объективности мы можем говорить только в отношении христианского мифа, а в отношении остальных мифов мы говорим лишь об их частичной объективности. Субъективная же достоверность, т.е. реальность мифа для человека с мифологическим сознанием, является абсолютной для любого мифа по определению. Так, по наблюдениям собирателей фольклора, «поющий былины и огромное большинство тех, которые его слушают, безусловно верят в истину чудес, какие в былине воображаются. <...> Иногда сам певец былины, когда заставишь петь её с расстановкою, необходимою для записывания, вставляет между стихами свои комментарии, и комментарии эти свидетельствуют, что он вполне живёт мыслью в том мире, который воспевает. Так, например, Никифор Прохоров сопровождал события, описываемые им в былине о Михайле Потыке, такими замечаниями: «Каково, братцы, три месяца прожить в земле!» или «Вишь, поганая змея, выдумала ещё хитрость!..» [77; 247].

    Когда мы говорим, что миф является реальностью, то возникает вопрос: каким образом можно это проверить? Нужно попытаться узнать не наше к нему отношение, а увидеть его сущность, понять смысл. Однако сразу придётся оговориться, что некоторые мифы живут исключительно в сознании эпохи, т.е. они эпохальны, временны, соответствуют определённому мировоззрению, структуре сознания. Например, для современного человека миф об Осирисе и Изиде уже не имеет такой ценности, какую он имел в своё время для египетских религиозных культов. Этот миф реально отжил, умер, как умирает и символ. Либо, если угодно, сюжет этого мифа перекочевал в другие формы, сохранив суть, которая заключается в воскресении. Например, в романе Томаса Манна «Иосиф и его братья» описываются «местные обычаи, дававшие знать о себе во время большого праздника владыки мёртвых Усира (Осириса – Ш.С.), когда умирало солнце <...> Эти дни были годовщиной страданий растерзанного, похороненного и воскресшего бога, чья история воспроизводилась жрецами и народом со всеми её ужасами и со всей радостью по поводу воскресения» [66, т.2; 56].

    Возвращаясь к сказанному выше о достоверности мифа, попытаемся пояснить нашу мысль. Мифу присуща особая достоверность, которая опирается не на доказательство, а на непосредственное переживание, – в этом сила её убедительности. Миф как истина важен в человеческой жизни: «Помните: в каждом мифе есть зёрнышко истины, которое снова может стать нашим хлебом насущным» (Станислав Ежи Лец) [32; 440]. Понять миф можно, имея на то желание и располагая достаточной компетентностью. В противном случае истина не откроется исследователю: «Не следует полагать, что люди натыкаются на истину, как на дерево; чтобы наткнуться, нужно идти вперёд, а человек идёт от идеи к идее, только если очень этого хочет; верно также, что в обширной стране идей можно выбрать место для прогулок и вообще не замечать того, что тебе не нравится. Поэтому, чтобы преодолеть своё же собственное мнение, нужно этого желать и настойчиво добиваться. Обратите внимание: когда в какой-нибудь ситуации простак затевает спор, бывалый человек чаще всего предпочитает сменить тему беседы. Вот и получается, что тот, кто умнее, не стремится ничего доказывать» [4; 131].

    Сакральность, мистичность мифа

    Миф историчен, но не является просто историей (историческим событием). Ведь историческое событие – это прежде всего набор фактов того или иного временного пространства. Историческое событие, как явление эмпирического характера, подвержено влиянию категорий ограниченности, то есть времени, пространства, субстанции, причинности. Миф же выходит за рамки этих категорий, он, если угодно, экстатичен, он открывает мистические планы бытия, сочетаясь с историчностью: «Мистический опыт имеет объективный характер, он предполагает выхождение из себя, духовное касание или встречу. Савл на пути в Дамаск имел не иллюзию или галлюцинацию, имевшую для него лишь субъективное значение, но действительное видение Христа» [20; 204].

    Его преодоление этих категорий заключается именно в сакральности. Миф пронизывает нашу жизнь. Он историчен, но не тривиален (то есть он не является обыденным), он всегда несёт «откровение» о потустороннем: «Миф это информация о сверхъестественном» [17; 267].

    Зародившийся в сознании человека миф становится в некоторой мере самостоятельным, он начинает автономно функционировать. Миф начинает жить и содержит в себе уже некоторые элементы, неизвестные самому мифотворцу, причём это содержание утверждается как самоочевидная истина.

    Миф буквально пропитан сакральностью, таинственностью, чудесным. Об этом свидетельствует, например, Священное Писание. «И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословил и, преломив, дал хлебы ученикам, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных» (Матф.14: 19-20)».

    Или: «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд.

    Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения.

    И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим.

    Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца» (Откр. 2:1-4).

    Именно поэтому мы говорим о том, что миф не совсем историческое событие, он историчен и сакрален одновременно.

    Говоря о том, что миф не есть историческое событие, но он метафизичен, хотелось бы объяснить такое понятие, как метафизика мифа.

    Метафизика это область изучения мифа, где неприменим эмпирический метод исследования. Классическое определение метафизики по Аристотелю таково: метафизика – это то, что после физического (meta. ta. fusika,), то есть то, что выходит из пределов компетенции физики. «Метафизика говорит о чём-то необычном, высоком, «потустороннем»; и мифология говорит о чём-то необычном, высоком, «потустороннем» [59; 40]. Миф метафизичен, поскольку объясняет явления метафизического характера (например, в античных мифах это боги Олимпа, метаморфозы и т.д.). «Содержание мифа относится к области бытия божественного, на линии соприкосновения с человеческим» [21; 61]. Однако же мы говорим, что миф не является чисто метафизическим построением.

    В мифе происходит встреча, столкновение трансцендентного с имманентным, в реальности их взаимодействия и заключается источник суггестивного воздействия мифа: «Бог как бы ждёт от человека свободного и творческого почина» [12; 270-271]. Иначе говоря, Бог (трансцендентное, мистическое) соучаствует в нашем мире и отвечает на наше к нему обращение. Можно сравнить: «Gott ist nicht, wie viele sich vorstellen, das Transzendente, er ist das Immanente, d.h., zum Inhalt der Vernunft gemachte Transzendente» («Бог не есть трансцендентное, как многие себе представляют, он есть имманентное, т.е. трансцендентное, ставшее содержанием разума») (Schelling. Philosophie der Offenbarung, 1, 170, WW; 2.III) [21; 56]. Итак, миф достоверен, он не является иллюзией или ложью. Миф не выдумка, он имеет строжайшую и определённейшую структуру и есть логически, т.е. прежде всего диалектически, необходимая категория сознания и бытия вообще.

    Мы можем видеть отношение его к вещам, но он глубже вещей. Ведь то, что мы воспринимаем мир мифически (а это неизбежно, по крайней мере в некоторые периоды жизни), – заслуга нашего самосознания. Мы оперируем в нашем мыслительном процессе категориями мифа: «Миф определяет сознание» (Станислав Ежи Лец) [32; 439].

    Чувственная конкретность мифа

    Миф прежде всего реален и, поскольку он есть чувственное переживание, то не может быть назван чисто метафизическим построением. Метафизическая структура различных явлений ноуменальна, интеллигибельна (т.е. зиждется в области мысли), миф – реальность. Метафизика – это наука, мифология же не является наукой, она воспринимается как жизненное, живое отношение к окружающему.

    «Миф не есть метафизическое построение, но есть реально, вещественно и чувственно творимая действительность, являющаяся в то же время отрешенной от обычного хода явлений и, стало быть, содержащая разную степень иерархичности, разную степень отрешенности» [59; 44].

    Так, например, в древнегреческом мифе о Кадме повествуется об одной из многочисленных метаморфоз – о превращении посеянных героем зубов дракона в воинов: «Едва посеял он зубы змея, как – о чудо! – из земли показались сначала острия копий; вот поднялись над пашней гребни шлемов, затем головы воинов, их плечи, закованные в панцири груди, руки со щитами, наконец вырос из зубов дракона отряд вооружённых воинов» [50; 144]. В данном тексте представлен яркий пример реалистичного восприятия иррационального события. Превращение описывается настолько детально, что говорящий и слушающие, как видно, ни на йоту не сомневаются в истинности повествования.

    Итак, миф открывается человеку как духовное, спиритуалистическое, метафизическое явление, но в реальной, чувственной, конкретной, образной форме: «Для мифического сознания всё явленно и чувственно ощутимо. Не только языческие мифы поражают своей постоянной телесностью и видимостью, осязаемостью. Таковы в полной мере и христианские мифы, несмотря на общепризнанную несравненную духовность этой религии» [57; 233]. Миф чувственно-конкретен, несмотря на, казалось бы, несовместимое сочетание духовного и телесного; ведь Святой Дух ближе всего к именно к вещественности, телесности, Им освящаемой: «Крещение, превращение воды в вино в Кане, колодец в беседе с самарянкой, Овчая купель в Иерусалиме, послушная Христу вода в морской буре, слюна и силоамский пруд в исцелении слепого, наконец, кровь и вода, вытекающие из пронзенного ребра и столь торжественно засвидетельствованные любимым учеником – все это литературно-догматический прием, имеющий целью привлечь внимание к грядущим таинствам и проиллюстрировать принципиальное положение о том, что Дух сообщается только в соединении с материальным носителем (выделено нами Ш.С.)» [100; 102].

    Субъект-объектная структура мифа

    Подход к мифу должен быть не субъективным (то есть учитывается не моё личное отношение к нему), а, скорее, объективным – рассматривается конкретность, нефантастичность, жизненность мифа.

    Здесь необходимо внести небольшое пояснение касательно субъективизма. Нередко мы сталкиваемся с вопросом о субъекте и объекте. Нас спрашивают: а познаваем ли мир, не является ли он лишь неким субъективным ни на чём не основанным построением? Как познать мир, если всё субъективно? «Объединив субъект чувства и познания с их объектом в субъекте (сознании), Кант утвердил автономию последнего, а "нерастворимый осадок" объективности вынес за пределы мира в качестве «вещи в себе» (Ding an sich). То, что в естественных науках является удобным методическим приемом (условия опыта тождественны условиям предмета опыта), стало у Канта основным мирообразующим принципом. В кантовскую ловушку с неотвратимой неизбежностью попалось и все традиционно (для протестантизма) индивидуалистическое, а следовательно, и рационалистическое по сути движение к новой объективности. Если All умещается в человеческом Iсh, значит я могу быть творцом всего» [99; 189].

    Где реальная точка отсчёта? Как найти границу, разделяющую мир субъекта и объекта, да и есть ли она? Применяя метод диалектического исследования, мы можем достигнуть требуемого результата и найти ответы на, казалось бы, неразрешимые вопросы! Общеизвестен многолетний спор «субъективистов» с «объективистами». Существуют целые школы и целые эпохи, с важностью величающие себя то одним, то другим из этих наименований. Нечего уж говорить о Канте, Фихте и солипсистах. Попробуем рассудить диалектически, что такое «субъект» и «объект» в их взаимоотношении. Причём нужно сказать, что диалектический метод является методом православного исследования, методом здорового подхода к проблемам онтологического характера. Данный метод исследования наиболее близок для всякого православного мыслителя и богослова. Ну, а поскольку мы говорим об использовании этого метода православными мыслителями, то любопытно обратиться к следующему мнению А. Ф. Лосева: «Христианин, если он не умеет звонить на колокольне или не знает восьми церковных гласов или, по крайней мере, не умеет вовремя развести и подать кадило, еще не овладел всеми тонкостями диалектического метода» [59; 98]. После этого пояснения приведём диалектическое отграничение понятий.

    • Субъект

    Субъект является чем-то или ничем? Допустим, он является чем-то. Поскольку если допустить, что он воспринимается нами как ничто, то это нонсенс, ибо как воспринять то, чего нет (даже несмотря на то, что «nichts nichtet» («ничто ничтойствует»), т.к. «на нет и спроса нет» (пословица) [83; 195]. Причем обратим внимание на то, что этот метод применим и для эмпириков. Итак, субъект есть нечто существующее (в противном случае разговор так же необходимо прекратить). Можно ли его мыслить и воспринимать как нечто существующее? Безусловно. Следовательно, субъект фиксируется нами как нечто существующее, и мы можем о нём мыслить и воспринимать его. А из этого неизбежно следует, что он уже есть объект, т.к. объектом как раз и называется то, что существует и может быть воспринято и мыслимо. Другими словами, нельзя быть просто субъективистом.

    Теперь можно попытаться рассмотреть модель восприятия мира солипсистом. Существует лишь он один (солипсист), больше же ничего не существует, поскольку всё остальное является лишь порождением ума и чувств данного человека. В таком случае этот солипсист и представляется нам как реальный объект, пусть даже единственный. С. Л. Франк, великий русский мыслитель, пишет о солипсизме следующее: «Ни один сколько-нибудь значительный и серьезный мыслитель не осмеливался утверждать солипсизм – учение, отрицающее реальность "чужого сознания"» [95; 506].

    • Объект

    По модели, ранее рассмотренной, объект есть нечто реально существующее, о нём можно нечто сказать, т.е. должен существовать для такого объекта какой-нибудь субъект.

    Объект есть ли нечто или ничто? Объект – есть нечто. Существующее или несуществующее? Объект есть нечто существующее. Можно ли его мыслить или воспринимать? Безусловно. Нам могут сказать: объект есть нечто существующее, но его нельзя ни мыслить, ни воспринимать. При утверждении, что объект есть нечто существующее, утверждается что-нибудь или ничего не утверждается? Если ничего не утверждается, то, следовательно, ничего нет (ведь субъекта нет). Если же что-нибудь утверждается, то, значит, объект не только есть нечто сущее, но о нем можно и мыслить и говорить. Итак, если объект есть нечто реально существующее, то о нем можно нечто сказать и помыслить, т.е. должен существовать (по крайней мере в возможности) для такого объекта какой-нибудь, тот или иной субъект. Допустим, что для объекта не существует никакого субъекта. Это значит, что его никак нельзя ни воспринять, ни помыслить. Но если о нем ничего нельзя ни сказать, ни помыслить, то тем самым нельзя о нем сказать ни того, что он объект, ни того, что он существует, ни того, что он вообще есть нечто. Итак: или объект есть, тогда есть и субъект; или для объектов нет субъекта, и тогда не может существовать и никакого объекта (крайняя форма такого понимания, как мы уже упоминали, – солипсизм): «Только один Бог помогает нам вырваться из порочного круга эгоизма и солипсизма. Мир, природа, другие люди не способны это сделать – ибо всё это “я”, мои идеи и мои явления. Но Бог не Я, так как Я не Бог» [24; 302]. Таким образом, мы приходим к выводу, что с точки зрения подлинной диалектики не могут существовать субъект без объекта и, наоборот, объект без субъекта: «Все остальное, – говорит Алексей Федорович, – есть мифология. Страстность «субъективистов» и бешенство «объективистов» объяснимы только при условии, что тут действуют не-логические силы. Тут, конечно, чисто мифологические страсти и страстное вероучение. Оно неизменно стремится к догмату и скоро же и становится им» [59; 120]. Подобную ситуацию ярко отражает следующий афоризм: «Когда миф сталкивается с мифом, столкновение происходит весьма реальное» (С.Е.Лец) [17; 267].

    Спецификой мифа является то, что в нём субъект не противопоставляется объекту. Такое положение вещей характерно прежде всего для античного мифа, возникавшего в период синкретичного мировосприятия: «Мифология, как область чудесного, имеет свою логику, которая не совпадает с привычной нам. Здесь не выделяется объект и субъект. Философия (как и научное познание) без этого невозможна. Философия рефлексирует, размышляет над миром и его отношением к человеку, т.е. предполагает эту отделённость, это выделение. Сама постановка вопроса о «моём» отношении к миру возможна только при этом условии. Мифология же есть личностное восприятие мира, чувственно-конкретное. Здесь всё является субъектом» [84; 137].

    Символичность мифа

    Воспринимать мир можно только мифологически, рассуждать же, да и вообще мыслить можно и желательно логически. Символ – это вообще тот максимум, которым мы можем говорить. Нельзя сказать что-то больше символа. Говоря о символичности христианства, приведём в пример «Символ веры», который насыщен символическими формулировками как единственной возможностью для понимания внутрибожественной жизни и её проявления в мире. «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя <...> И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век <...> И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго ...». Это символ внутритроических взаимоотношений. Никто ни от кого не исходит и ни от кого не рождается (в обыденном (словарном) смысле этих глаголов), но такое символическое изображение, откровение дано человеку пусть для малейшего, но понимания о Боге.

    Античный миф также символичен. Но его символика имеет природный характер. Приведём пример: деятельность Зевса Громовержца – это символическое изображение грозы и природных катаклизмов. А.А. Потебня о первобытном мифе говорит так: «В мифе образ и значение различны, иносказательность образа существует, но самим субъектом не сознаётся, образ целиком (не разлагаясь) переносится в значение. Иначе: миф есть словесное выражение такого объяснения (апперцепции), при котором объясняющему образу, имеющему только субъективное значение, приписывается объективность, действительное бытие в объясняемом» [77; 259].

    1.3. Эволюция мифа

    Данный параграф первой главы мы посвятили проблеме эволюции мифа. Как мы уже успели убедиться, миф – явление неоднозначное (его можно рассматривать в таких аспектах, как символизм, историческая достоверность, сакральность и пр.). Более того: миф – явление эпохальное, т.е. в разные исторические эпохи он имеет различные формы и содержание. В связи с этим мы выделяем три эпохи мифотворчества:

             • языческий миф

             • христианский миф

             • мифотворчество на современном этапе

    Об этом и пойдёт речь далее.

    Возникновение мифа

    Впервые с явлением мифа мы сталкиваемся ещё в первобытном обществе. На этом этапе развития человек ещё не противопоставляет себя природе, а потому для него и не были сокрыты природные тайны бытия. Однако появление мифологии не свидетельствовало о слабости, безжизненности человека, неспособности правильно понять мир. Миф рождается «не из страха невежественного человека, который не знал законов физики. Наоборот, миф есть организация такого мира, в котором, что бы ни случилось, как раз всё понятно и имело смысл» [65; 14]. Именно таким образом, как повествуется в Библии в книге «Бытия», Адам давал имена всем живым существам, понимая их суть: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт.2:19-20).

    Природа, будучи непосредственно связана с человеком, также была поражена язвой грехопадения: «Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только [она], но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего» (Рим.8:19-23).

    Позже, когда человек, в силу отчуждённости не только от Бога, но и от природы, пытается познать мир не интуитивно, а эмпирически, он противопоставляет себе природу как нечто внешнее, именно в этот период возможность мистического осмысления окружающего мира становится уделом немногих и даже в некотором роде талантом.

    В этой ситуации противопоставления, когда в сознании человека относительно природы вводится субъект-объектная структура, для восприятия мифа необходимо обладать особым мифологическим сознанием. Оно имеет следующую специфику:

    1) нерасчленённость объекта и субъекта (именно поэтому мифологическому сознанию присуще «оборотничество», или представление о том, что все предметы и существа могут превращаться друг в друга);

    2) апперцепционный синкретизм, т.е. образное восприятие мира, неспособность абстрагироваться, выделять признаки и сущность объектов; этим обусловлена чувственная конкретность, образность, «телесность» мифа: «Миф есть рассказ, в котором умещаются человеком любые конкретные события; тогда они понятны и не представляют собой проблему» [65; 14] (при утрате способности синкретичного восприятия и появляется систематизация и анализ объектов, например попытка определения, что есть человек, у Платона и Аристотеля);

    3) антропоморфизм, или наделение природных сил человеческими свойствами; с этим связано и возникновение таких мифических персонажей, как наяды, дриады, русалки, лешие, водяные и под.

    Языческий миф

    Языческий миф – та мифология, которая предчувствовала эпоху христианства. Языческий мир дал обилие разветвлённых мифологических систем, так что каждый народ имеет свою устоявшуюся специфическую мифологическую традицию. Такими, например, являются древнегреческая, индийская, китайская, скандинавская, кельтская, славянская и др. мифологии.

    Смысл всякой мифологии – в формировании определённой картины мира, в воздействии на мир (на людей), в упорядочении и интеграции всех космических явлений. Потенциальное стремление мифологических структур заключается в том, чтобы преобразовать хаос в космос, образовать в мире гармонию и целостность. «Миф – это мир соучастия, понимания вещей, предметов, сил» [65; 15].

    Внешне языческие мифы имеют типологическую общность: наличие сходных сюжетов (например, архетип Воскресения) до такой близости, что даже возникает вопрос о цикличности мифологии, причём христианский миф также ошибочно включён в эту парадигму. Более подробно этот вопрос мы рассмотрим в 3 главе настоящей работы.

    Для европейской культуры значительную роль сыграла древнегреческая мифология, ставшая в некотором роде интернациональной. Она состояла из преданий, представлений и легенд, сложившихся на территории Балканского полуострова, островов Эгейского моря и западного побережья Малой Азии приблизительно в начале II тысячелетия до Р.Х. Эти мифы запечатлели в образах историю освоения и познания человеком окружающей среды и нахождения им своего места в мире. Основными источниками наших знаний о древнегреческой мифологии являются «Илиада» и «Одиссея» Гомера, «Теогония» Гесиода и другие дошедшие до наших дней произведения древнегреческих авторов. В центре мифологических преданий выступают боги, титаны, герои. Первоначально появляется культ великой Богини-Матери, уступивший место Богу-Отцу, на роль которого претендуют Посейдон и Зевс. Окончательно в сознании греков побеждает Зевс, которому и отдаётся власть над всеми богами и богинями. Резиденция Зевса и всего семейства богов располагается на горе Олимп. Отсюда и название «олимпийские боги».

    Можно сказать, что «имена богов античных мифов есть в определённой степени имена общих понятий, связанных с характером того или иного божества» [51; 25]. Например, мудрость символизирует Афина-Паллада, любовь – Эрот, крылатый сын Афродиты, хитрость, плутовство – Гермес и под.

    Таким образом, греческой мифологии наиболее присущ антропоцентризм, т.е. боги наделены человеческими свойствами. Они не всесильны и несовершенны, как это должно быть свойственно богам, но имеют человеческие недостатки, слабости, подвержены страстям и не властны над своей судьбой. Что интересно, полнотой человечности обладают именно боги и только они. Человек же ущербен и неполноценен. Иными словами, греческая мифология – это мифология бесчеловечного бога: как ни парадоксально, боги, обладая качествами человека, самодостаточны в своём бытии, человек же пред их образами теряет всякую ценность.

    С другой стороны, индийская мифология содержит понимание о безличном божестве. Мировоззрение брахманизма (начиная с I тысячелетия до Р.Х.) представляет собой крайнюю степень плюрализма. Так, боги, люди, животные, времена года, качества, духовные способности – всё наделено жизнью, взаимосвязано и взаимопроникновенно. В основе космоса лежит вечносущее – Брахман, из которого и развилось бытие мира. Таким образом, Брахман представляется как нечто безличное, все объекты теряют личную субстанциальную действенность, значимость. Нет границы, отделяющей одну сущность от другой. Следовательно, пропадают такие основные элементы бытия, как индивидуальность и участие. В этом, по нашему мнению, заключается ошибка системы Н.О. Лосского, в его утверждении «Всё имманентно всему»: «Исходная основа гносеологических построений его (Лосского - Ш.С.) остаётся неизменной. Это есть абсолютный имманентизм, переходящий в абсолютный интуитивизм, – «идея всепроникающего мирового единства», признание, (ч)то «всё имманентно всему» [34; 648].

    Итак, языческий миф во всём своём многообразии не дошёл до истинного понимания мироустройства, он оставался ущербным даже при самых глубоких своих интуициях. Он так и не получил полного диалектического развития, не имеет абсолютной исторической достоверности, личность в языческом мифе не приобретает феноменологического становления в бытии. Все эти качества мифа с надлежащей полнотой проявляются именно в христианском мифе.

    Христианский миф

    Христианский миф появляется в I в. по Р.Х. среди евреев Палестины и быстро распространяется среди других народов Средиземноморья. В основу христианской мифологии полагаются книги Священного Писания Нового Завета (а также ветхозаветные пророчества о Христе) и предания, свидетельствующие о жизни, деяниях и поучениях Иисуса Христа и его последователей – апостолов.

    Христианский миф становится соединением раздробленных интуиций язычества. В таком понимании мы говорим, что христианский миф объединил в себе восточного «безличного» (и даже «бесчеловечного») бога и западного «безбожного» человека. Данное объединение и свидетельствует об аутентичности (достоверности) христианской мифологии. «Многобожие является только наружной формой культа, сквозь который везде чувствуется одно общее обоготворение идеи жизни, одно общее поклонение всемирной премудрости. В этом религиозном воззрении нашего (славянского – Ш.С.) язычества находится и существенная причина того, что христианство, введённое у нас без всяких насилий и сопротивлений, так скоро успело сродниться с бытовой жизнью русского человека и так глубоко вкорениться во все понятия и воззрения его народной старины» [103; 111].

    Если языческий миф присущ определённой эпохе и сейчас мы находим лишь его отражение в культурологическом слое (поэзия, живопись, музыка и пр.), то христианский миф, являясь универсальным и историческим, носит характер вневременности и абсолютной полноты откровения.

    Христианский миф:

             1) впервые полностью истинен и историчен;

             2) глубоко онтологически символичен;

             3) мистичен;

            4) чувственно-конкретен, как бы это ни казалось парадоксально относительно сочетания мистики и реальности, ведь и Святой Дух ближе всего к материальности, телесности, освящаемой Им;

             5) не только проявляется в субъект-объектной структуре, но и трансцендирует её.

    Все эти пять признаков имеют место и в языческом мифе. Как культ, так и молитва присущи также язычеству (например, Wicca), однако они не дают единения с Безусловным.

    Христианский же миф экзистенциально документирован, в этом смысле полностью личностен, а потому абсолютен.

    Христианская мифология не просто существует как таковая, но выражается в культе. Миф каждый раз заново рождается в молитвенном откровении и вовлекает человека методом трансцендирования в область бытия Божественного. «Мифотворчество есть не единичный, но многократно повторяющийся акт. По своей теургической природе миф имеет необходимую связь с культом как системой сакральных и теургических действий, богодейством и богослужением» [21; 62]. Фактически религиозный культ – это миф в действии, в движении, открывающийся миф.

    Мифотворчество на современном этапе

    Мифология современности находится в процессе создания, творения, то есть мы сталкиваемся с идеологическим мифотворчеством. Мифическое мировоззрение: «проявляется в <…> изображении явлений современной жизни (например, «Миф XX века» нациста Розенберга)» [44; 189].

    Вопреки утверждениям (каковые свойственны натуралистическому сознанию) об отсутствии всякого мифа в современной жизни мы видим обратное: миф не только не покинул сознание человека, но постоянно в различных формах сопровождает его на протяжении всего жизненном пути. «Современный мир так же богат на мифы, как прошлые эпохи» [5; 189].

    Общество наших дней, впрочем, как и в любую иную эпоху, наводнено различными мифами. Среди них:

         а) политические – создание мифических образов кандидатов на тот или иной пост в ходе предвыборной кампании (например, такой-то кандидат «готов решать сложные проблемы»);

        б) рекламные – какой-то товар провозглашается наилучшим, способным творить чудеса (например, порошок «Миф»);

         в) религиозные – доктрины новых религиозных организаций и сект. Современное религиозное мифотворчество в противовес социальным мифам не содержит в себе ничего нового, всё новое, по верной пословице, – лишь хорошо забытое старое. Всё весьма тривиально: такое же «тайное знание», сокрытое от непосвящённых, такие же лжеучители, называющие себя мессиями. За некоторым лишь исключением: прежние драконы, гигантские змеи и «идолища поганые» (которые были полнокровным извлечением из природы в силу связанности с ней) заменились на НЛО, небывалое оружие и технику (что также обусловлено связью, только не с природой, а с цивилизацией). Такая мифология представляет собой некоторую социальную опасность. Прежде всего это касается тоталитарных сект, одним из методов воздействия которых является «тотальная индоктринация – внушение нового учения, новой веры» [29; 81].

    Особенно масштабными стали «мифы ХХ века» – нацизм и коммунизм. Под предлогом улучшения жизни («всё лучше и лучше») создавались ложные ценности. В нацизме проповедовалась исключительность величайшей арийской нации, остальные же народы не рассматривались как достойные жизни на Земле. По слову Шопенгауэра, такая проповедь вызвана пошлостью и ущербностью сознания создателей (по модели, разумеется, а не непосредственно относительно нацизма). Коммунизм же провозглашал социальное равенство как единственно возможную модель построения общества. При всём внешнем различии суть этих тоталитарных мифов тождественна: под предлогом «светлого будущего» (так, что даже «все дороги ведут к коммунизму» или в «Третий Рейх») внедряется идеология, ограничивающая свободу человека, не только в бытовом, но и в религиозном выборе. Создаётся образ светской религии. Несмотря на то, что нет поклонения Абсолюту, Богу, создаётся свой идеал, догматы, священные тексты, просвещённые люди, могущие принять на себя требуемые идеальные черты. Мощный потенциал и безграничные возможности мифологии делают её опасным оружием массового истребления в корыстных руках правящей партии.

    Итак, современная мифология имеет корни в мифологии античной в плане типологического родства и в смысле общности механизмов создания мифа. Миф ХХ века внёс в историю мифологии определённую специфику. Если античные мифы в большинстве своём творились интуитивно, как природно-вдохновенные, то современная мифология практически всегда создаётся для каких-либо целей (чтобы завоевать власть, повысить авторитет, обеспечить достойную жизнь не только внукам, но и правнукам).

     

    Примечания:

    1. «Я показал мое творение взрослым и спросил, не страшно ли им.

    - Разве шляпа страшная? - возразили мне.

    А это была совсем не шляпа. Это был удав, который проглотил слона. Тогда я нарисовал удава изнутри, чтобы взрослым было понятнее. Им ведь всегда нужно все объяснять. <…> Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять и растолковывать».

     
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •